Unwell

В особняке царил беспорядок. Не в прямом смысле — нет, Миранда Пристли никогда бы такого не допустила, — но в том смысле, что всё, к чему прикасалась Андреа Сакс, неизбежно становилось небрежным. Книга, оставленная открытой на диване, с загнутой страницей, словно о ней вспомнили в последнюю минуту. Недопитый стакан воды, из‑за которого на кофейном столике осталось пятно. Кардиган, бесформенно лежащий на подлокотнике, вместо того чтобы висеть там, где ему положено. Беспорядок юности. Андреа постоянно разбрасывала свои вещи по комнате, как будто само её существование означало, что она оставляет за собой след. Это выводило из себя. И всё же Миранда привыкла к этому. Она вошла в дом. Воздух был слишком неподвижным, в нём не чувствовалось привычного тепла, которое исходило от Андреа. Где она? Миранда сняла пальто — сшитое на заказ, точно подобранного оттенка чёрного, который не слишком контрастировал с её кожей, — и повесила его на вешалку в прихожей. Шёлковая подкладка зашуршала по её коже — ощущение было таким же привычным, как дыхание. Весь день она провела в компании людей, которых едва переносила: руководителей модных домов с кругозором размером с кирпичную стену, моделей, которые считали, что их красота делает их интересными, и ассистентов, которые съеживались, когда она входила в комнату. Слабовольные люди её утомляли. В мире так много ничтожеств. Но Андреа не была такой. Она была молодой, безрассудной, наивной и невыносимо оптимистичной, но никогда не была ничтожеством. И всё же ей следовало подождать. Таково было негласное соглашение, не так ли? Миранда управляла миром, рассекала его, как нож, и в конце дня Андреа должна была быть здесь — внимательная и сосредоточенная, с горящими глазами — и говорить… слишком много, слишком быстро… о том, что считала важным. Такова была цена этих невозможных отношений — снисходительность, терпение, иногда смягчающийся взгляд. Миранда сделала над собой усилие. Андреа должна поступить так же. Она шагнула вперёд, и её каблуки громко стукнули по полу. В ней вспыхнуло раздражение. — Андреа. Ответа не последовало. Её губы сжались в тонкую линию. Возможно, это было наказанием за опоздание. Если так, то это по‑детски. Но Андреа могла вести себя по‑детски. Ей было двадцать восемь, ради всего святого, — она была ребёнком, притворяющимся взрослым, словно понимала, что такое настоящая ответственность. Дети Миранды были практически ровесниками Андреа. Миранда поднималась по лестнице размеренными, целенаправленными шагами. На лестничной площадке она увидела полоску света, пробивающуюся из приоткрытой двери ванной. — Андреа? — она легонько постучала в дверь. Ответа не последовало. Она толкнула дверь. Андреа лежала на полу. Миранда застыла. Это была выработанная годами дисциплина, отточенный инстинкт, который подсказывал ей, когда говорить, когда молчать, когда одним взглядом проткнуть человека насквозь. Это не было колебанием. Колебание — это слабость. Но она замерла. И в этой тишине мир стал невыносимо ясным. Андреа лежала в неестественной позе: ноги были спутаны, голова слишком сильно запрокинута. Её густые непослушные волосы разметались по плитке — тёмные на фоне ослепительно белого пола. Она казалась до смешного маленькой, как и все молодые люди, когда в них нет ни капли энергии и шума. Она была слишком неподвижна. У Миранды сжался желудок — незнакомое, неприятное ощущение. Затем она сдвинулась. Она присела на корточки рядом с Андреа, её брюки зашуршали по холодному полу. Она протянула руку, нащупала запястье Андреа и надавила. Пульс. Слишком слабый. Слишком редкий. Однако облегчение наступило мгновенно. Это вызвало у неё отвращение. «Ты не из тех, кто так реагирует». — Андреа, — её голос был стальным, чётким. Ответа не последовало. Она надавила сильнее. — Андреа! — её хватка усилилась. Ничего. Миранда потянулась к телефону, набирая номер с той же эффективностью, с какой она отменяла выпуск целой дизайнерской коллекции одним звонком. — 911, что у вас случилось? — Мой партнёр без сознания, — слова были холодными, отрывистыми. Ничего не было неправильно. Это была просто проблема, которую нужно было решить. Она бесстрастным голосом перечислила необходимые детали: — Нет, видимых повреждений нет. Да, пульс прощупывается. Нет, в анамнезе нет заболеваний. А потом… — Не чувствовала ли она себя плохо в последнее время? Ответ должен был быть «нет». Вот только… Андреа потирает грудь во время завтрака и отмахивается со смехом: «Просто устала». На прошлой неделе Андреа отодвинула от себя тарелку с едой и, заметив взгляд Миранды, сказала: «Я не очень голодна». Вчера вечером Андреа слегка покачнулась на кухне, но тут же схватилась за столешницу и пришла в себя. Миранда видела это. Она не придала этому значения. Она ошиблась. Её пальцы сжались вокруг телефона. — Она устала, — призналась она, ненавидя эти слова, ненавидя себя. Диспетчер что‑то сказал. Миранда едва его слышала. — Помощь уже в пути. Звонок закончился. Миранда медленно и размеренно выдохнула. Она отложила телефон и посмотрела на Андреа. В таком виде она выглядела нелепо. Нелепо и недостойно. Миранда поправила рукав мятого дешёвого свитера Андреа. А потом стала ждать. Сирены прорезали ночную тишину, нарушив её покой. Миранда встала, когда вошли парамедики. Она молча и бесстрастно наблюдала, как они осматривают Андреа; их голоса звучали резко и профессионально. — Как давно она в таком состоянии? Губы Миранды едва шевелились. — Я… Я не знаю. — Она нормально питалась? Пауза. Затем: — По‑видимому, нет. Парамедик нахмурился, но ничего не сказал. — У неё обезвоживание, — пробормотал один из них. — Могло быть переутомление. Миранда ощетинилась. — Могло быть? Парамедик едва взглянул на неё. — В больнице мы узнаем больше. Миранда отошла в сторону, пока Андреа укладывали на носилки. Вид её — обмякшей, бледной, беспомощной — был ужасен. Андреа никогда не была беспомощной. Она резко повернулась к ближайшему фельдшеру. — Вы позаботитесь о ней. Это была не просьба. Женщина моргнула. — Да, мэм. Миранда вышла вслед за ними, не обращая внимания на холод. Дверь машины скорой помощи распахнулась. — Вы едете с нами? Миранда задумалась. Не потому, что она не хотела — конечно, хотела, — а потому, что от одной мысли о том, чтобы оказаться в этом слишком тесном пространстве, пропитанном стерильным запахом медицинской неудачи, внутри неё всё сжималось. Рука Андреа безвольно лежала на носилках. — Разумеется. Она забралась внутрь. В машине скорой помощи пахло антисептиком и выхлопными газами. Миранда сидела неподвижно, сложив руки на коленях; её шарф был аккуратно повязан, несмотря на царящий вокруг хаос. Голова Андреа слегка запрокинута, дыхание поверхностное. Медики работали, проверяя жизненные показатели, бормоча что‑то о капельницах и анализах. Миранда не обращала на них внимания. Вместо этого она уставилась на лицо Андреа, подмечая его измождённый вид: тёмные круги под глазами, которые она предпочитала не замечать; потерю веса, которую она не воспринимала всерьёз. Она была в ярости. На Андреа. На себя. Надо было что‑то сказать. Надо было… Миранда резко вдохнула. Нет. Не было смысла зацикливаться. Андреа проснётся, и тогда Миранда всё исправит. Она не подведёт тех, кто ей дорог. И да поможет Бог Андреа, когда она проснётся, потому что Миранда больше не потерпит такого. Она опустила взгляд. Пальцы Андреа слегка дрогнули. Миранда не шелохнулась. Она так и сидела, скрестив руки на груди. Это было временно. Она сделает это временно. В отделении неотложной помощи пахло латексом и отчаянием. Это был освещённый флуоресцентными лампами адский пейзаж, где всё было неважным: люди, развалившиеся на пластиковых стульях, медсестры, передвигающиеся с клиническим безразличием, и низкий гул страданий, который из‑за чрезмерной освещённости казался фоновым шумом. Миранде хотелось спалить это место дотла. Вместо этого она неподвижно стояла, пока парамедики везли Андреа. — Ей нужна срочная помощь, — сказала Миранда, и её голос прозвучал с той же властностью, от которой взрослые мужчины ёжились в конференц‑залах. Медсестра за стойкой регистрации едва взглянула на неё. — Её осмотрят и окажут помощь, как только смогут. Ноздри Миранды раздулись. «Осмотр». Слово, которое означало ожидание. Слово, предназначенное для тех, кто не был ею. Она сделала шаг вперёд и положила обе руки в перчатках на прилавок — подкладка из кашемира натянулась на её пальцах. Медсестра медленно, без особого интереса, подняла глаза, и Миранда улыбнулась. Это была не самая добрая улыбка. — Мне кажется, вы не понимаете, — сказала она тихо и зло. — На носилках лежит Андреа Сакс. Она без сознания. Вы не будете сортировать её по степени тяжести. Вы отвезёте её на осмотр сейчас. Медсестра открыла рот, явно собираясь возразить, но в этот момент двери распахнулись, и вышел врач, оглядывая происходящее. Парамедики подозвали его и что‑то тихо сказали; он кивнул. Миранда не стала тратить время на благодарности. Она резко обернулась, следуя за Андреа, которую везли мимо рядов пациентов, ожидавших, когда кто‑нибудь обратит внимание на их страдания. Её каблуки Manolo Blahnik стучали по полированному полу, каждый шаг был точным и выверенным. Контроль. Она должна была его сохранить. В резком свете больничных ламп Андреа казалась ещё меньше. Она лежала на кровати, словно хрупкая статуэтка. Румянец ещё не вернулся на её щёки, а капельница была прикреплена к руке с неуклюжестью человека, лишённого чувства прекрасного. Сама палата была отвратительна: уродливые бежевые стены, непонятное медицинское оборудование, слабый запах болезни, от которого по коже бежали мурашки. Она десятилетиями избегала подобных мест. Больницы — для слабых, немощных, умирающих. Андреа не была ни тем, ни другим, ни третьим. Говорил врач — молодой мужчина, раздражающий своей манерой речи. Миранда заставила себя прислушаться. — Мы проводим полный комплекс анализов: общий анализ крови, электролиты, сердечные ферменты. Сейчас нас больше всего беспокоят обезвоживание и истощение, но нам также нужно исключить инфекцию, анемию, сопутствующие заболевания… Миранда подняла руку. Доктор тут же замолчал — и это было первое разумное решение, которое он принял. — Когда мы узнаем? — Некоторые результаты будут готовы в течение часа. На другие потребуется больше времени. А пока лучше всего пить много жидкости и отдыхать. Миранде не понравился этот ответ. Ей не понравилось всё это. Тем не менее она резко и решительно кивнула, прежде чем снова перевести взгляд на Андреа. Её волосы были в полном беспорядке. Миранда протянула руку и с хирургической точностью пригладила их. Андреа пришла бы в ужас, если бы проснулась в таком виде. Доктор ушёл. Миранда не села. Она стояла у кровати, скрестив руки на талии; другая рука лежала под подбородком, пальцы постукивали по нижней губе. Это была сдержанная, задумчивая поза. Такая поза заставляла людей нервничать. «С Андреа всё было в порядке. Она ела, спала, жила. С ней всё было в порядке». Кроме… «Она ведь была не в порядке» Андреа зевает за ужином, трёт глаза, отмахиваясь от приподнятой брови Миранды словами: «Просто долгий день». Андреа слишком сильно потягивается на кухне, прижимая руку к столешнице для равновесия, прежде чем ухмыльнуться: «Наверное, стоит пить больше воды». Андреа две ночи назад, сидя на диване со своим ноутбуком, моргала слишком часто, слишком медленно, прежде чем вздохнуть и закрыть его, пробормотав: «Я не могу сосредоточиться». Миранда видела всё до мельчайших подробностей. Она зафиксировала их, как фиксировала каждую деталь, каждый недостаток, каждую сильную сторону. И она их не замечала. Она думала, что Андреа всё исправит. Что она позаботится о себе, как и должна была. Как Миранда никогда не заботилась о себе. Она резко выдохнула и постучала пальцами по руке. Это было неприемлемо. Пальцы Андреа дёрнулись на простыне. Миранда выпрямилась, её рука инстинктивно потянулась к ней, но она вовремя себя остановила. Затем Андреа выдохнула, на этот раз глубже. Её брови слегка нахмурились, дыхание участилось. Миранда не реагировала. Она просто наблюдала. Прошёл час. Андреа не просыпалась. Миранда не шевелилась. Наконец вернулся врач с медицинской картой в руках, с раздражающе невозмутимым выражением лица. — Ну что? — спросила она. — Её жизненные показатели стабилизировались благодаря внутривенному вливанию жидкостей. Анализы крови не выявили серьёзных проблем, но уровень лейкоцитов немного повышен, что может указывать на инфекцию, хотя мы пока не можем её определить. У неё сильное обезвоживание и истощение — вероятно, из‑за стресса. Миранда сжала зубы. — Вы хотите сказать, что она потеряла сознание от… переутомления? Врач замялся. — Всё не так просто. Организм отключается, когда ему не дают то, что ему нужно. Возможно, она уже какое‑то время испытывала дефицит, и сегодняшний вечер стал последней каплей. «Дефицит». Миранда выдохнула через нос. Конечно, Андреа могла позволить себе так расклеиться. — И что? — холодно спросила она. — Мы оставим её на ночь для наблюдения. Она скоро очнётся. Миранда прищурилась. — Она очнётся. Врач замялся. Потом кивнул. — Очнётся. Миранда села. Это было неестественно. Она присела на край стула рядом с кроватью Андреа, скрестив ноги так, чтобы не помять брюки. «Она не ждала людей. Люди ждали её. И всё же она здесь». Андреа дышала медленно и ровно. Миранда побывала на тысячах показов, бесчисленных встречах, ужинах, мероприятиях, бесконечных разговорах с руководителями, которым нечего было сказать по существу. Она в совершенстве овладела искусством терпения. Это было другое. Это было личное. А Миранда Пристли не делала ничего личного. Её взгляд скользнул по лицу Андреа: тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, лёгкая морщинка между бровями — даже когда она была без сознания. Жестокая часть Миранды хотела быть разгневанной. «Как смеет Андреа ставить себя в такое положение? Как смеет она так расклеиваться, заставлять Миранду ждать в приёмной, заставлять её так сильно беспокоиться?» Но сейчас в ней не было гнева. Только что‑то острое и неприятное, засевшее под рёбрами, — что‑то очень похожее на чувство вины. Андреа тихо вскрикнула. Миранда не отреагировала. Но она позволила своим пальцам легонько — ненадолго — коснуться запястья Андреа. Всего на мгновение.