Тени Литтл-Хэнглтона.

      Четвёртое утро встретило её серым, равнодушным небом.       Тонкс существовала в каком-то тягучем, бессмысленном забытьи: просыпалась и снова проваливалась в дрёму, механически пила воду из фляги, жевала пресные галеты без вкуса, смотрела в окно, за которым туман то приходил, то уходил. Солнце так и не появлялось — словно его стёрли с небес навсегда. Время будто остановилось, и она перестала понимать, сколько уже здесь: три дня, три недели, три жизни?       Девушка пыталась аппарировать — бесполезно. Пространство вокруг будто затвердело, сжималось невидимыми стенами, не пропуская её. Каждый раз, когда она концентрировалась, чувствуя знакомый рывок где-то в животе, ничего не происходило. Просто оставалась на том же месте, словно дом вцепился в неё мёртвой хваткой и не желал отпускать. Тонкс пыталась найти выход через сад. И каждый раз, пробираясь сквозь мокрую крапиву, выходила к той же покосившейся калитке и к тому же особняку, который смотрел на неё мрачными окнами. К вечеру девушка сдалась. Вернулась в свою комнату, забралась на подоконник, обхватила колени руками и стала ждать. Чего? Она и сама не знала. Ответов, которых не будет. Спасения, которое не придёт. Или просто конца — любого, только бы этот кошмар прекратился.       Четвёртая ночь опустилась на особняк бесшумно, как покрывало на лицо покойника.       Тишина в доме стояла такая плотная, такая осязаемая, что Тонкс слышала, как кровь пульсирует в висках. Глухие, тяжёлые удары. Каждый вздох возвращался к ней эхом из тёмных углов пустой комнаты. Каждое движение: шорох одежды, скрип подоконника под пальцами, казались оглушительными.       Ничего не происходило. Ни шагов по лестнице, ни голосов из столовой, ни чашек с парящим чаем, ни смеха из ниоткуда. Только густая тишина и тьма за окном. Беспросветная, давящая, живущая своей жизнью.       К полуночи веки отяжелели, голова начала клониться к груди, и сквозь дрёму пробилась предательская мысль: «Может, всё закончилось? Может, дом насытился моим страхом, напился им до отвала и теперь отпустит, наконец отпустит меня?».       Девушка уже почти провалилась в сон. Была на самой границе, где реальность теряет очертания. Но почувствовала запах.       Тошнотворный. И в то же время приторный. Так пахнут гниющие цветы вперемешку с сырым мясом, оставленным на солнце слишком надолго. Тонкс распахнула глаза, зажала нос рукой, но запах проникал сквозь пальцы, оседал на языке и просачивался в лёгкие, заполняя каждую клетку тела. Запах шёл снизу. С первого этажа. Из столовой, где темнело на полу старое пятно.       Дом просыпался.       — Ну уж нет, — выдохнула она в темноту, сжимая палочку так, что костяшки побелели. — Я туда не пойду. Не дождётесь.       Девушка прижалась спиной к стене и лицом к двери. Пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, слиться с тенями. Но запах всё усиливался. Он поднимался по лестнице тяжёлыми, ленивыми волнами. Просачивался под дверь и заполнял комнату, вытесняя нормальный воздух. Тонкс замотала лицо шарфом, дышала через рот, но вкус смерти всё равно чувствовался на зубах.       А потом стены зашевелились.       Сначала ей показалось, что это игра света, насмешка лунных теней. Но когда чёрная, маслянистая слизь медленно потекла по обоям, оставляя за собой дымящийся, шипящий след, Тонкс поняла. Дом просыпается по-настоящему. Не снами, не шёпотом, не призраками, а всей своей чудовищной плотью.       Она отскочила и прижалась спиной к холодному стеклу. Слизь текла отовсюду — со стен, с потолка, из щелей в полу, сочилась под плинтусами и даже выползала из-под кровати. Она собиралась в лужи, пузырилась, как кипящая смола. И из каждого лопающегося пузыря вырывались струйки густого пара. Тонкс показалось, что в этом паре мелькают лица. Искажённые, беззвучно кричащие, с выпученными глазами и открытыми ртами.       Она ударила по надвигающейся массе заклинанием — «Редукто!» — и слизь разлетелась брызгами во все стороны. Там, где горячие капли попали на кожу, мгновенно вздулись волдыри, жгучая боль пронзила руки. Тонкс закричала, стряхивая с себя шипящую жидкость, но слизь уже снова собиралась в лужи и наступала.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — забормотала девушка, лихорадочно соображая, хватая ртом воздух, который с каждой секундой становился всё тяжелее.       Окно. Единственный вариант — окно.       Она развернулась, рванула шпингалет, распахнула створку и отшатнулась. За окном не было сада. Там, где ещё вчера серебрилась крапива и темнели кусты, теперь простиралась только чернота. Абсолютная, непроглядная, живая. Она пульсировала, дышала, смотрела на неё тысячами невидимых глаз. Тонкс протянула руку, и её пальцы утонули в чём-то холодном и липком. И чернота тут же начала засасывать, тянуть в бездну.       Девушка дёрнулась назад, с силой выдернув руку, и вытерла её о мантию. Кожа на пальцах покраснела, покрылась мелкими волдырями. Как если бы она сунула руку в кипяток.       — Это сон, — прошептала Тонкс, глядя на свою обожжённую ладонь. — Это просто кошмар. Сейчас я проснусь.       Она зажмурилась изо всех сил, сжала веки так, что в глазах вспыхнули искры, и принялась ждать. Но когда открыла глаза, чёрная слизь уже лизала её ботинки.       Тонкс сделала единственное, что ещё могла, — рванула в коридор, прочь из этой комнаты. Слизь текла следом. Медленнее, будто давая ей фору, будто играла с ней, наслаждаясь погоней.       Она сбежала вниз, перепрыгивая через ступеньки и скользя на мокром дереве. Ноги разъезжались, и Тонкс едва не полетела кубарем, в последний миг ухватившись за перила. Перила под пальцами оказались мокрыми и тёплыми. Пугающе тёплыми. Как кожа живого существа. Девушка отдёрнула руку, будто обожглась, и побежала дальше, к прихожей.       Там было чисто — никакой слизи, никакого сладкого запаха разложения. Только лунный свет из окна и тишина. Но свет был каким-то неестественным. Слишком белым, мёртвым, он не падал на пол, а висел в воздухе. Как туман, как саван, как предчувствие.       А из-под двери столовой пробивался другой свет — яркий, жёлтый, тёплый. Такой, какой бывает от камина в зимний вечер. От свечей на праздничном столе. От дома, где тебя ждут. От всего, чего так не хватало Тонкс сейчас, в этом ледяном, пропитанном смертью особняке.       Она подошла к двери, чувствуя, как дрожат колени.       — Я не хочу, — прошептала девушка одними губами, и голос прозвучал жалко, по-детски отчаянно. — Пожалуйста. Я не хочу туда заходить.       Из столовой донёсся женский смех, переливающийся колокольчиком. Мужской бас, в котором угадывалась довольная усмешка. Звон посуды. И вдруг — детский голосок, чистый и радостный: «Мама, смотри!». Такой живой, такой настоящий, что на мгновение Тонкс забыла, где находится.       — Это не по-настоящему, — выдохнула она, пытаясь унять дрожь в голосе. — Они мертвы. Сорок лет мертвы. Этого нет.       Но смех за дверью становился громче, настойчивее, вплёлся в тишину дома, заполнил её собой, вытесняя последние крохи реальности.       А сзади, в коридоре, уже отчётливо зашелестела слизь. Мягко, но неумолимо приближаясь, подползая всё ближе.       Выбора не было.       Тонкс глубоко вздохнула, сжала палочку покрепче и толкнула дверь.       Столовая преобразилась до неузнаваемости. Точно кто-то могущественный и насмешливый стёр сорок лет запустения одним движением руки. Исчезли пыльные портьеры, облупившаяся краска, тёмное пятно на полу. Вместо них — сверкающий хрусталь на длинном столе, белоснежная скатерть, живые цветы в тяжёлых вазах. Свечи горели ровным, тёплым пламенем, в камине весело потрескивал огонь, а воздух наполнился запахами жареного мяса, яблок и корицы. Запахами дома, уюта, жизни.       За столом сидели люди. Мужчина в дорогом костюме, с надменным лицом — Том Реддл-старший. Красивая женщина в жемчугах, с застывшей улыбкой — его жена Мэри. Пожилая дама с суровым, словно высеченным из камня лицом — мать Тома. Они улыбались, разговаривали, передавали друг другу блюда, звенели вилками, чокались бокалами. Живые, настоящие. Такие, какими были в последний вечер своей жизни. Только в глазах у них зияла пустота — чёрная, бездонная. Как та тьма, что поджидала за окнами. Идиллия, вывернутая наизнанку. А во главе стола, на самом почётном месте, стоял пустой стул — деревянный, с высокой резной спинкой, похожий на трон.       — Присоединяйся, — раздался голос за спиной, тихий и вкрадчивый, будто шёл из самой темноты.       Тонкс резко обернулась.       В дверях стоял он — тот самый юноша, чьё присутствие чувствовала все эти три дня. Теперь она разглядела его отчётливо: чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, бледное аристократичное лицо, дорогой костюм, перстни на тонких пальцах. Красивый. Молодой. Почти прекрасный. Но глаза — чёрные. Без зрачков. Без дна. Без намёка на что-то человеческое. Они смотрели прямо в душу и видели там только страх.       И вдруг её осенило.       Материалы дела, которые дал ей Грюм. Короткая выписка из протокола сорокалетней давности: «Семья Реддлов найдена мёртвой в собственном особняке». Имя сына она тогда мельком прочитала и забыла, но сейчас оно всплыло из памяти. Чёткое, как удар хлыста.       — Ты — сын, — выдохнула Тонкс. — Том Реддл. Ты тот самый сын.       Юноша улыбнулся. Медленно, с явным удовольствием. И от этой улыбки воздух вокруг стал ощутимо холоднее.       — Ты знаешь моё имя, — его голос сочился довольством, будто он только что выиграл партию в сложную игру. — Приятно быть знаменитым даже спустя столько лет.       — Ты мёртв, — девушка крепче вцепилась в палочку. — Вы все мертвы.       — А ты живая, — он шагнул к ней, и Тонкс почувствовала, как от него веет холодом — не могильным, не тем, каким тянут склепы и сырые подвалы, а каким-то иным, куда более страшным. Холодом пустоты. Холодом небытия. Где нет ни боли, ни надежды, а только бесконечная, давящая пустота. — Но надолго ли? Сядь за стол. Моя семья ждёт.       Она перевела взгляд на людей, замерших за скатертью, и у неё перехватило дыхание.       Они смотрели на неё, все трое, застывшие в неестественных позах. Мужчина, тот, что оказался отцом, — на лбу у него зияла глубокая рана, из которой медленно сочилась чёрная, маслянистая жижа, но он улыбался, будто ничего не случилось. Мать держалась за горло тонкими пальцами, унизанными перстнями. И Тонкс увидела, что горло у неё перерезано. Рассечено от уха до уха, но крови нет. Только тьма. А старуха сидела с головой, неестественно вывернутой набок, так что подбородок почти касался плеча, и улыбалась широкой, приклеенной улыбкой, от которой хотелось зажмуриться.       Они ждали. Смотрели. Молчали.       — Нет, — девушка мотнула головой. — Я не сяду с вами. Ни за что.       — Сядь, — голос Реддла изменился, стал тише, обволакивающим, как тёплый мёд. — Ты устала, Нимфадора. Ты так давно не спала по-настоящему. Так давно не чувствовала себя в безопасности. Посмотри — здесь тепло, здесь светло, здесь тебя никто не тронет. Никто не скажет, что ты недостаточно хороша. Никто не будет смеяться над твоими волосами, над твоим именем, над твоими страхами.       Его шаги звучали бесшумно, но она видела, как он медленно очерчивал вокруг неё невидимый круг, с каждым оборотом сжимая петлю. И Тонкс кожей чувствовала его взгляд, скользящий по спине, по затылку, по лицу. Этот взгляд проникал под кожу и высасывал силы.       — Ты боишься, Нимфадора, — его голос лился вкрадчиво, проникал под кожу, в самую душу. — Я вижу твой страх. Он такой вкусный. Сладкий, как спелый плод. Ты боишься, что тебя никогда не примут по-настоящему. Что ты всегда будешь чужой — среди магов, среди магглов и даже в собственной семье. Твоя мать вечно занята своими делами? А отец? Он вообще помнит, что у него есть дочь, или ты для него просто ещё одна обуза?       — Замолчи, — выдохнула Тонкс, но слова прозвучали жалко, почти неслышно.       — Ты даже имя своё ненавидишь, — продолжал Реддл, смакуя каждое слово. — Нимфадора — смешное имя, правда? Девочка с розовыми волосами, которая так отчаянно хочет быть серьёзным мракоборцем. Но посмотри на себя — ты никогда не будешь серьёзной. Ты так и останешься клоуном с розовой головой, над которым все смеются.       — Я сказала — замолчи!       Тонкс резко развернулась и ударила по нему заклинанием — «Ступефай!» — вложив в него всю свою злость, весь страх, всё отчаяние. Красный луч прошиб фигуру Реддла насквозь и вонзился в стену за его спиной, выбив фонтан штукатурки. Но юноша даже не шелохнулся.       — Глупая девочка, — улыбнулся он, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Ты не можешь убить тень. Но тень может убить тебя.       Он щёлкнул пальцами. Сухой, костяной звук расколол тишину.       И семья встала из-за стола.       Они поднимались медленно, дёргано, неестественно. Как марионетки, которых дёргают за нитки невидимые кукловоды. Мужчина с размозжённой головой шагнул к Тонкс, протягивая руки с растопыренными пальцами. Женщина с перерезанным горлом зашлась беззвучным кашлем, из рассечённых тканей вырывались только клубы тьмы. Старуха с вывернутой шеей ковыляла, волоча ногу, и голова её болталась на плече, как у тряпичной куклы.       — Не подходите! — закричала Тонкс и ударила по ним заклинанием — «Редукто!» — со всей силы.       Тела разлетелись чёрным прахом, осели на пол и тут же начали собираться снова.       — Это бесполезно, — голос Реддла звучал отовсюду. — Они — часть дома. Дом — часть их. А ты… Ты ведь тоже уже часть дома, Нимфадора. Сама того не замечая.       Тонкс почувствовала, как пол под ногами становится мягким, податливым, будто живая плоть. Она опустила глаза — чёрная, маслянистая слизь уже засасывала её ботинки, поднималась выше, к щиколоткам, обволакивая ноги.       Девушка дёрнулась, попыталась выдернуть ноги — бесполезно. Слизь держала крепко, и с каждым движением затягивала всё сильнее.       — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет…       — Останься, — шепнул Реддл ей прямо в ухо, хотя стоял в трёх шагах. — Здесь твоё место. Здесь ты будешь в безопасности. Навсегда.       Тонкс чувствовала, как слизь просачивается сквозь ткань мантии, касается голой кожи, леденит, тянет вниз, в эту чёрную бездну, из которой нет возврата.       И вдруг сквозь панику, сквозь ужас, сквозь отчаяние пробилась злость.       Самая обычная, человеческая, живая злость. На Грюма — за то, что послал её сюда, даже не предупредив по-настоящему. На Министерство — за то, что сорок лет закрывало глаза на этот кошмар. На родителей — за то, что вечно заняты собой, своей жизнью, своими проблемами. На себя — за то, что позволяет какому-то призраку, пусть даже самому Тому Реддлу, указывать ей, кто она такая и чего стоит.       — Заткнись, — сказала она тихо, но твёрдо.       Реддл удивлённо поднял бровь. Впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность.       — Что?       — Заткнись! — закричала Тонкс, и голос её разнёсся по столовой и отразился от стен. — Ты ничего обо мне не знаешь! Да, я ненавижу своё имя! Да, я боюсь, что меня никогда не примут всерьёз! Да, у меня волосы иногда съезжают не в ту сторону, и я выгляжу как клоун! Но это моя жизнь! Моя внешность! Мои страхи! И я не отдам их тебе!       Девушка схватилась за голову руками и зажмурилась, собирая в кулак всё, что в ней было. Злость, обиду, страх, любовь к себе, какой бы несовершенной она себя ни считала. А когда открыла глаза, её волосы полыхнули розовым. Не просто розовым, а самым ярким. Самым живым, каким только бывают розовые волосы у метаморфа, который наконец-то перестал стесняться себя. Этот цвет, казалось, засветился изнутри, разгоняя полумрак столовой. И там, где его тёплые волны касались чёрной слизи на полу, она начинала шипеть, пузыриться и испаряться, сжиматься, отступать.       Реддл отшатнулся, прикрывая лицо рукой.       — Что… Что ты делаешь?       — Я — Нимфадора Тонкс, — громко сказала девушка. — Мракоборец. Метаморф. Дочь Андромеды и Тэда. Племянница Беллатрисы Лестрейндж — но это не моя вина. И я не боюсь быть собой. Слышишь? Никогда не боялась!       Тень Реддла пошла рябью, задрожала, и вместе с ней задрожала вся комната. Хрусталь на столе осыпался прахом, цветы в вазах почернели, свечи погасли с шипением. Люди-тени закричали беззвучно и растаяли.       Всё закончилось.       Девушка стояла посреди пустой, пыльной столовой. Луна светила в грязное окно. Обычная луна, обычный свет, обычный мир. На полу темнело старое пятно, въевшееся в дерево сорок лет назад. Пахло сыростью, мышами и забвением.       Никакой слизи. Никаких теней. Никакого Реддла.       Она перевела дыхание — первый глубокий вдох за бесконечно долгую ночь. И посмотрела на свои ноги. Ботинки были целы, сухи, чисты. Пол под ними был твёрдым.       Девушка вышла в коридор. Там было чисто. Поднялась по лестнице. Ступени скрипели, как и положено старым ступеням. Зашла в свою комнату, опустилась на подоконник и разрыдалась.       От страха, который наконец отпустил. От облегчения, которое накрыло с головой. От злости, которая всё ещё кипела где-то внутри. От всего сразу. От четырёх дней кошмара. От четырёх ночей ужаса. От встречи с тем, чего не может быть.       А когда слёзы закончились и дыхание выровнялось, Тонкс подняла голову и посмотрела в окно. Луна заливала сад серебром, подъездная аллея уходила в темноту, крапива покачивалась под лёгким ветерком. Всё было как прежде, обычно и мирно. Девушка опустила взгляд на пол.       Осколки зеркала всё ещё лежали там, тускло поблёскивая в лунном свете. Самый большой из них, треугольный, отражал кусочек комнаты. Там, в отражении, сидела на подоконнике женщина с розовыми волосами. Она смотрела прямо на Тонкс. И в её глазах застыл такой ужас, такая мольба, что у Тонкс перехватило дыхание.       — Это я, — прошептала девушка. — Моё отражение.       Но отражения не смотрят с такой безнадёжностью. И не плачут беззвучно, прижимая ладони к стеклу изнутри.       Тонкс зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза. Зеркало показывало её саму — растрёпанную, с опухшими от слёз глазами, но живую. Обычную. Она выдохнула и откинулась на подоконнике, прикрывая глаза. Тело ломило от усталости, сознание мутилось.       «Я выжила, — подумала она на грани сна. — Я справилась».