Тени Литтл-Хэнглтона.

      Тонкс не спала.       Всю оставшуюся ночь девушка просидела на подоконнике, вцепившись в палочку так, что пальцы занемели от напряжения. Глаза слипались, веки опускались сами собой. Но стоило им закрыться, в памяти тут же всплывала дверная ручка, медленно ползущая вниз, скрип петель, пустой проём, в котором могло бы быть что-то. Но не было. Она вынуждала себя смотреть в коридор, вглядываться в темноту и ждать.       Но шаги не вернулись.       Под утро её всё-таки сморило. Короткая, тревожная дрёма без сновидений, после которой просыпаешься с болью в затёкшей шее, с сухостью во рту. У Тонкс появилось отчётливое, пугающее ощущение, что кто-то смотрит со спины. Девушка резко обернулась, готовая к чему угодно, но увидела только пустую комнату.       Никого. Совсем никого.       Ещё сонный, ленивый рассвет сочился в окно, подсвечивая пылинки, которые медленно кружились в воздухе. Туман исчез, будто его и не было. Небо за окном очистилось до прозрачной голубизны, и первые лучи солнца уже золотили верхушки крапивы в саду. Обычное утро. Такое же, как вчера.       Тонкс провела рукой по волосам, собираясь пригладить их после бессонной ночи. Но пальцы нащупали что-то жёсткое, спутанные, какое-то чужое. Она отдёрнула руку и посмотрела на свои пальцы, будто ожидая увидеть на них что-то страшное. А потом медленно, с нарастающим ужасом, подошла к зеркалу, висевшему на стене.       Из зеркала на неё смотрела пожилая женщина.       Седая, с глубокими морщинами у рта. С тусклыми, выцветшими глазами, в которых не осталось ни капли того света, что был у Тонкс ещё вчера. Волосы висели грязными сосульками. Под глазами залегли тёмные круги. Такие глубокие, будто она не спала не одну ночь, а целую вечность. И только редкие, почти незаметные розовые пряди напоминали, что это вообще имеет какое-то отношение к ней.       К Тонкс. К молодой, дерзкой, розоволосой стажёрке, которая ещё позавчера смеялась над страхами.       — Нет, — выдохнула она. — Нет, это не я. Этого не может быть.       Девушка зажмурилась так сильно, что в глазах поплыли разноцветные пятна, и принялась считать: один, два, три… Дойдя до десяти, она заставила себя открыть глаза.       Из зеркала на неё смотрела обычная Тонкс. Розоволосая, бледная после бессонной ночи, но живая, настоящая. Черты лица выглядели как и всегда, морщины исчезли, глаза обрели молодой блеск. Только колени дрожали мелкой противной дрожью, и унять эту дрожь не получалось.       — Нервы, — прошептала девушка в пустоту, — Просто нервное истощение.       В животе заурчало, и она отвлеклась от своего отражения, чтобы отыскать рюкзак. Вода из фляги оказалась тёплой и какой-то приторно-сладкой. Тонкс брезгливо сплюнула её, вытерла губы тыльной стороной ладони и заставила себя съесть хотя бы галету. Пресное тесто крошилось в пальцах, а сыр будто бы отдавал гнильцой, но она пересилила отвращение и проглотила несколько кусочков. Нужно было хоть чем-то наполнить желудок перед новым днём.       — Третий день, — произнесла она вслух. — Последний. Сегодня ночью последняя ночёвка, а завтра утром я сваливаю.       Тонкс вышла в коридор и тут же замерла.       Дверь напротив, та, что всё это время была наглухо закрыта, теперь стояла приоткрытой. Девушка подошла и открыла её ещё шире.       Пустая комната предстала перед ней всё в том же запустении: голая кровать с продавленной сеткой, пустой шкаф с распахнутыми дверцами, пыльный подоконник. И зеркало на стене — разбитое, в отличие от того, что висело у неё.       Из множества осколков на неё смотрела та самая женщина — морщинистая, с потухшими глазами, с редкими розовыми прядями в спутанных седых волосах. Только теперь она улыбалась — криво, жутко, обнажая почерневшие зубы.       Тонкс отшатнулась, ударилась спиной о дверной косяк и вылетела в коридор, судорожно хватая ртом воздух. Лёгкие обожгло, а перед глазами всё ещё стояла эта улыбка.       — Это галлюцинации, — забормотала она. — От недосыпа. От страха. Это нормально.       Тонкс заставила себя снова подойти к двери и заглянуть в комнату — обычную, пустую, с зеркалом, которое теперь покорно отражало коридор и её саму. Растрёпанную, бледную, но настоящую. Девушка с силой захлопнула дверь, наложила Запирающие чары, а поверх них — Обездвиживающие, на всякий случай, и быстро, почти бегом, спустилась вниз.       Первый этаж встретил привычной тишиной и запахом сырости, который уже въелся в ноздри. Тонкс прошла в гостиную, опустилась на продавленный диван и попыталась успокоиться. Просто дышать. Просто сидеть. Просто ждать, когда этот бесконечный день наконец закончится.       Но дом не давал ей покоя.       Сначала до ушей донеслись отчётливые, тяжёлые шаги на втором этаже. Кто-то ходил из комнаты в комнату, открывал двери и на минуту замирал на пороге. Тонкс вскочила, выставив палочку, взлетела по лестнице и замерла в пустом коридоре в окружении запертых дверей. Никого. Тишина.       Она проверила каждую комнату — пусто. Дверь напротив, та самая, что открылась ночью, была по-прежнему заперта.       Девушка спустилась обратно, села на диван, и через несколько минут шаги раздались снова — теперь глухие, будто кто-то мерил шагами подвал. Она метнулась к подвальной двери — заперто. Ржавый замок висел на своём месте.       Вернулась в гостиную.       И шаги начались снова. Теперь они звучали прямо за стеной — там, где была столовая.       Тонкс сжала палочку так, что хрустнули пальцы, и решительно направилась к столовой. Дверь оказалась закрыта, она толкнула её, готовая ко всему.       Пусто. Тёмное пятно на полу всё так же чернело у камина, пыльные портьеры висели, старый буфет с пустыми полками стоял на месте. И запах — сладковатый, тошнотворный, липкий. Он заполнял комнату целиком, пропитывал стены, въедался в одежду, в волосы, в самую душу.       — Выходи, — сказала Тонкс в пустоту, голос дрожал. — Я знаю, что ты здесь.       Никто не ответил — тишина. Когда она вышла из столовой и прикрыла за собой дверь, тут же, словно только этого и ждали, из-за закрытой двери донёсся смех. Тихий, приглушённый, будто смеялся маленький ребёнок.       Девушка развернулась и резко распахнула дверь — пусто. Столовая стояла всё та же: пыльные портьеры, тёмное пятно, мёртвая тишина.       Смех повторился — теперь уже из коридора. Она выбежала, вглядываясь в полумраке — никого. Из кухни — метнулась туда, распахнула дверцу кладовки, заглянула под стол — пусто. С лестницы — взлетела на второй этаж, распахивая одну дверь за другой — ни души, только скрип петель и её собственное сбившееся дыхание.       А смех звучал отовсюду — тихий, издевательский, он лился из стен, из пола. Он проникал в уши, в голову, в самую душу и сводил с ума.       — Замолчи! — закричала Тонкс, срывая голос, вкладывая в этот крик всю свою злость, весь страх, всё отчаяние. — Замолчи!       Смех оборвался — резко, будто его отрезало ножом. И в наступившей тишине она услышала другое.       Шёпот.       Множество голосов шептали одновременно, перебивая друг друга, накладываясь один на другой, создавая немыслимую какофонию, от которой закладывало уши. Тонкс не могла разобрать слов. Но кожей, каждой клеткой тела чувствовала их смысл. Они звали. Требовали.       «Останься… Останься с нами… Останься…»       Она зажала уши ладонями, прижала так сильно, что в голове загудело, но шёпот не стихал. Он звучал прямо в голове, и с каждым словом реальность истончалась, крошилась, осыпалась, оставляя только бесконечный шёпот.       — Останься… Останься… Останься…       — Нет! — завизжала девушка.       Тонкс взмахнула палочкой, рассекая воздух.       — Ревелио! — и шёпот оборвался, будто его задушили на полуслове.       Она стояла посреди коридора, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они дрожали мелкой, неудержимой дрожью.       — Я схожу с ума, — произнесла девушка одними губами. — Точно схожу с ума.       Собрав остатки воли в кулак, Тонкс вернулась в свою комнату. Заперла дверь на все замки, какие только были. Наложила все защитные чары, что знала. Одно за другим, без перерыва, пока палочка не начала сыпать искрами от перенапряжения. Потом села в угол, спиной к стене, и обхватила колени руками.       За окном медленно, неумолимо темнело. Девушка просидела так несколько часов или минут. Время потеряло смысл. Сознание начало мутиться, плыть, терять границы. Она то ли задремала, то ли провалилась в какое-то полузабытье, где явь и сон переплелись так тесно, что уже невозможно было отличить одно от другого.       А когда открыла глаза, в комнате горел свет.       Тонкс моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение. На столе, которого здесь никогда не было и не могло быть, стояла чашка с горячим чаем. Тонкий фарфор источал тепло и запах бергамота. Рядом лежала газета «Ежедневный пророк». Пожелтевшая, с датой сорокалетней давности. А на кровати, застеленной свежим бельём, сидела женщина.       Красивая. С тёмными волосами, уложенными в замысловатую причёску. С бледным аристократичным лицом. В дорогом платье из тяжёлого шёлка. Она смотрела на Тонкс и улыбалась. Будто бы ласково, почти по-матерински, но от этой улыбки по спине пробежали мурашки.       — Не бойся, — голос женщины был таким успокаивающим, что на мгновение девушка забыла, где находится и что происходит. — Мы все здесь. Мы ждали тебя.       — Кто вы? — прошептала Тонкс, чувствуя, как воздух застревает в лёгких.       — Мэри Реддл, — женщина улыбнулась ещё шире, и от этой улыбки в комнате будто похолодело. — Это мой дом. И теперь твой тоже.       Девушка вскочила, прижалась спиной к стене, вдавливаясь в неё так, будто хотела провалиться сквозь штукатурку. Палочка уже была в руке. Она даже не заметила, когда успела её достать.       — Ты мертва, — процедила Тонкс. — Вы все мертвы. Сорок лет мертвы.       — Мы не мертвы, — Мэри покачала головой, и это движение было таким естественным, таким живым, что у Тонкс закружилась голова. — Мы просто не ушли. Остались здесь. И ты останешься с нами. Здесь хорошо, правда. Здесь спокойно. Никто не скажет тебе, что ты недостаточно хороша. Никто не будет смеяться над твоими волосами.       — Откуда ты… — девушка осеклась, не в силах закончить вопрос.       — Я знаю о тебе всё, — женщина поднялась с кровати и шагнула к ней плавно, почти не касаясь пола, будто плыла по воздуху. — Я знаю, как тебя дразнили в школе. Как ты ненавидишь своё имя. Как боишься, что тебя никогда не примут всерьёз. Мы все здесь такие. Мы все когда-то боялись. А теперь нам нечего бояться.       Она протянула руку к Тонкс — белую, почти прозрачную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали старинные перстни.       — Останься со мной.       Девушка смотрела на эту руку, приближающуюся к её лицу, и чувствовала запах. Сладковатый, тошнотворный, тот самый, что преследовал её с самого первого дня. От пальцев Мэри пахло гнилью, тлением.        Самой смертью.       — Нет, — резко ответила Тонкс, и в этом слове собралась вся её злость, весь страх, вся воля к жизни.       Лицо Мэри исказилось. Черты поплыли, улыбка превратилась в звериный оскал, а глаза почернели.       — Глупая девчонка, — прошипела она, и в её голосе зазвучали сотни других голосов — мужских, женских, детских, всех тех, кто остался в этом доме навсегда. — Ты уже наша. Ты дышала этим воздухом три дня. Он пропитан нами, каждая частица, каждая пылинка. Ты спала в этом доме, видела наши сны, слышала наши голоса. Твои волосы — они уже не твои, они меняются по нашей воле, потому что ты становишься нами. Посмотри на себя.       Девушка перевела взгляд на зеркало, висевшее на стене, и закричала.       Из зеркала на неё смотрела старуха. Седая, сморщенная, с глазами, полными безумия. Кожа обвисла, руки покрылись старческими пятнами. И только глаза — молодые, живые — горели на этом мёртвом лице, напоминая, что это всё ещё она.       — НЕТ!       Тонкс ударила палочкой по зеркалу — Редукто! — со всей силы, со всей яростью, на которую была способна. Стекло разлетелось во все стороны, осколки градом посыпались на пол и зазвенели. А когда последний осколок упал и звон стих, в комнате стало темно.       Ни стола, ни чая, ни Мэри Реддл. Только пустая, знакомая комната с голыми стенами и она сама, стоящая на коленях среди россыпи стеклянных осколков.       Девушка подняла дрожащую руку и провела по лицу. Пальцы нащупали гладкую, молодую кожу — без морщин, без старческих складок. Свою.       Она перевела дыхание. Первый глубокий вдох за бесконечно долгую ночь. И вдруг почувствовала жгучую боль в ладони. Осколок стекла глубоко впился в кожу. По руке текла тёплая, липкая кровь. Тонкс вытащила его — маленький, острый, блестящий. А после зажала рану здоровой рукой.       Кровь была тёплой. Настоящей. Живой.       — Я жива, — прошептала она, и слова прозвучали хрипло, но отчётливо. — Я настоящая. И я жива.       За окном начинал сереть рассвет. Она просидела в углу до самого утра, готовая к новым шагам, к новому смеху, к новому шёпоту. Но шаги не повторялись, смех молчал, шёпот стих.       Только когда первые лучи солнца коснулись пола, Тонкс поняла, что всё это время смотрела не на дверь.       Она смотрела на осколки разбитого зеркала, разбросанные по полу. На сотни маленьких стёклышек, в каждом из которых отражался кусочек комнаты, кусочек света, кусочек её самой.       И в каждом осколке отражалась разная женщина.