Жаль, что мы встретились

Утро началось с того, что кондиционер загудел громче обычного — сначала ровно, монотонно, как старый холодильник, а потом издал такой звук, будто внутри что-то оборвалось, и просто умер. Захрипел, заскрежетал и замолчал навсегда. Шарль проснулся от духоты. Он лежал с открытыми глазами и чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелым, густым, почти осязаемым. Рубашка прилипла к спине, волосы на затылке намокли от пота, в горле пересохло так, что язык прилипал к небу. Голова гудела после бессонной ночи и тяжелого сна, который никак не хотел отпускать — тот самый сон, где отец смотрит на него с террасы и говорит: «Ты уже начал, ты уже на пути». Шарль сел на кровати, посмотрел на часы — половина седьмого. Солнце только встало, но уже пекло немилосердно. За окном город дымился, как гигантская чашка кофе, готовая закипеть. Тысячи машин уже стояли в пробках, их выхлопы смешивались с утренней влажностью, создавая тот самый смог, которым славился Мехико. Горизонт тонул в серо-желтой дымке, и казалось, что город варится в собственном соку. Он встал, прошел в ванную, включил душ. Вода из-под крана была едва прохладной — теплая, почти горячая, но хотя бы смывала липкий пот, который покрывал тело после ночи без кондиционера. Шарль стоял под тонкой струей, закрыв глаза, и пытался не думать о том, что ждет его сегодня. Карлос прислал адреса еще вечером. Три точки в разных районах. Самый низ — уличные дилеры, бегунки, мелкие сошки, которые торгуют смертью по граммам и сами же её потребляют. Если повезет, кто-то из них выведет наверх. Если нет — придется начинать сначала, искать другие подходы, другие лица, другие имена. Времени было достаточно — так говорили в управлении. Но Шарль знал: времени всегда не хватает. Особенно когда работаешь с такими, как призраки. Он выключил душ, растерся жестким полотенцем, посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Из мутной глубины на него смотрел бледный человек с темными кругами под глазами и жесткой складкой у губ. Человек, который собирался идти в самое пекло и притворяться своим. Шарль оделся: старые джинсы, выцветшая футболка, легкая куртка из плотной ткани, под которой можно спрятать пистолет, если понадобится. Документы, деньги, телефон — все в небольшой поясной сумке, которую он повесил через плечо. Наличных взял достаточно — тысяча евро мелкими купюрами, чтобы не светить сразу все, но и не выглядеть нищим. Он посмотрел на себя в зеркало еще раз, уже в полный рост. Обычный европеец, приехавший в Мексику за легкими деньгами. Ничего особенного. Ничего, что привлекало бы внимание. Таких здесь тысячи — авантюристов, неудачников, отчаянных, которые думают, что в чужой стране их ждет золотое дно. Многие из них уже лежат в безымянных могилах где-нибудь в пустыне. Шарль спустился вниз, поймал такси на углу. Водитель — толстый мексиканец с золотым зубом и выцветшей бейсболкой на голове — глянул на адрес, который Шарль показал на телефоне, и присвистнул так, будто увидел привидение. — Tepepan? — переспросил он, вглядываясь в экран. — Ты уверен, gringo? — Уверен. — Там даже копы не ездят без бронежилетов. А ты один, с сумкой... — Водитель покачал головой. — Тебя там разденут за пять минут. И убьют за десять, если повезет. — Я знаю, — ответил Шарль. — Поехали. Водитель пожал плечами — его дело предупредить, а если клиент настаивает, то почему бы и не заработать — и нажал на газ. Машина нырнула в поток, и Шарль в который раз поразился этому городу — его хаосу, его бешеной энергии, его бесконечному движению, которое не останавливалось ни на минуту. Мехико жил своей жизнью, и эта жизнь была похожа на лихорадочный сон. За окном такси проплывали разноцветные фасады — розовые, желтые, синие, облупившиеся, обшарпанные, но все равно яркие, будто город отказывался сдаваться серости. Рекламные щиты с улыбающимися девушками, продающими пиво, соседствовали с церквями, где вечно толпились старухи в черных платках. Закусочные, из которых валил пар и пахло жареным мясом, стояли через дорогу от ломбардов с вывесками «Compro oro». Люди сидели на тротуарах, прислонившись к стенам, стояли в очередях за хлебом, торговали с лотков жареной кукурузой и тако, спали прямо в дверных проемах, завернувшись в картонные коробки. Город жил. Город дышал. Город переваривал сам себя, как огромный змей, который никогда не насыщается. Чем дальше они уезжали от центра, тем беднее становились кварталы. Сначала исчезли стеклянные офисные здания, потом — современные жилые комплексы с охраной на входе. Дома становились ниже, стены — обшарпаннее, улицы — уже. Асфальт сменился брусчаткой, брусчатка — грунтовкой. Вокруг потянулись одноэтажные постройки из кирпича-сырца, фанеры и гофрированного железа, крыши которых были придавлены старыми покрышками и камнями, чтобы ветер не сдул. Запахи тоже менялись. В центре пахло выхлопными газами, духами прохожих и жареной едой — там это был запах жизни, суеты, денег. Здесь же запах стал другим. Тяжелым, въедливым, тошнотворным. Запах сточных вод, которые текли прямо по канавам вдоль дорог. Запах горелого пластика — местные жгли мусор во дворах, потому что вывозить его было некому и некуда. Запах бродячих собак, которых было полно в каждом переулке — худых, паршивых, с красными глазами, они рылись в помойках и дрались по ночам так, что вой стоял на всю округу. И над всем этим висел запах дешевой еды — жареного масла, лука, пережаренных лепешек, который смешивался с запахом нечистот и создавал такую гремучую смесь, что непривычного человека могло вывернуть наизнанку. Водитель остановился на перекрестке, где дорога просто заканчивалась, упираясь в груду мусора и строительного хлама. Дальше были только узкие проулки, по которым машина не проехала бы даже при всем желании. — Дальше не поеду, — сказал он твердо. — Машину жалко. И себя тоже. Шарль расплатился, вышел. Водитель развернулся и уехал так быстро, будто за ним гнались все демоны преисподней. Шарль остался один посреди улицы, которая больше походила на свалку, чем на место, где живут люди. Это был другой мир. Совсем другой. Не просто бедный район — это была другая планета, другое измерение, куда не долетали лучи солнца цивилизации. Здесь не было стеклянных башен и пальм. Не было супермаркетов и аптек. Не было полицейских — по крайней мере, при свете дня. Здесь были лачуги из гофрированного железа и фанеры, сбитые на скорую руку, с крышами из рубероида, придавленного кирпичами. Были грязные дети, игравшие в пыли обломанными куклами и ржавыми машинками — их лица и руки были серыми от грязи, на щеках запекшиеся корки, но они смеялись и визжали так же, как дети в богатых кварталах. Были женщины в выцветших платьях, полоскавшие белье в пластиковых тазах, развешивавшие его на веревках, натянутых между столбами. Были мужчины, которые сидели на крыльцах и смотрели в одну точку пустыми глазами — безработные, спившиеся, сломанные жизнью, они уже ничего не ждали от будущего. Шарль пошел вперед, стараясь не обращать внимания на взгляды. Местные смотрели на него с подозрением, с неприязнью, с хищным интересом — белая кожа, чистая одежда, уверенная походка, сумка через плечо. Чужак. Чужой. Лишний. Добыча. Дети перестали играть и провожали его глазами, застыв в тех позах, в каких их застало его появление. Женщины у тазов с бельем замолкали на полуслове и смотрели, как он проходит. Мужчины на крыльцах сплевывали сквозь зубы и что-то бормотали вслед — Шарль не разбирал слов, но интонацию понимал хорошо. «Смотрите, какой чистенький пришел. Долго не протянет». Он миновал несколько кварталов, сверяясь с адресом в телефоне. Улицы здесь не имели названий — по крайней мере, официальных. Местные ориентировались по приметам: «поверни у дома с синей дверью», «иди прямо до сгоревшего дерева», «там, где раньше был магазин, теперь пустырь, так вот за ним». Шарль несколько раз ошибался, возвращался, спрашивал дорогу, но на него либо не обращали внимания, либо отвечали односложно и неохотно. Час блужданий по этому лабиринту начал действовать на нервы. Солнце поднялось выше, и жара стала невыносимой. Воздух дрожал над землей, смешиваясь с запахами, от которых першило в горле. Пот стекал по спине, рубашка прилипла окончательно. В горле пересохло так, что каждое движение языка отдавалось болью, но пить из местных лотков он не рискнул — вода здесь была техническая, из-под крана, и кишечная инфекция была бы сейчас совсем некстати. Он уже начал думать, что адрес неправильный или что Карлос ошибся, когда вдруг вышел к небольшому рынку. Рынок располагался на пустыре между двумя рядами лачуг — десяток лотков под ржавыми навесами, где торговали овощами, дешевой одеждой, пластиковыми игрушками, посудой с отбитыми краями, старыми мобильными телефонами, разложенными на газетке. Торговля шла вяло — покупателей было мало, большинство просто бродили между рядами, разглядывая товар без особого интереса. Но в углу, между лотком с авокадо и палаткой с жареной рыбой, стояла группа молодых парней. Они не торговали. Они просто стояли, прислонившись к стене, переминаясь с ноги на ногу, и смотрели на прохожих с ленивым интересом хищников, которые сыты, но не прочь размяться. Их было четверо. Все молодые — от шестнадцати до двадцати двух, тощие, жилистые, с цепкими глазами. У всех на руках — дешевые татуировки, сделанные то ли в тюрьме, то ли просто кустарно, иглой и тушью. На одном была майка с изображением Че Гевары, на другом — выцветшая бандана. Они курили дешевые сигареты и делали вид, что им все равно. Шарль подошел ближе. Сердце билось ровно — три года тренировок не прошли даром, он умел контролировать себя даже в такие моменты. Парни заметили его сразу — как стая собак замечает приближающегося чужого. Один из них, самый старший, с татуировками на руках и пустыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме холодного расчета, отделился от стены и шагнул навстречу. — Что надо, jefe? — спросил он. Голос ленивый, растянутый, но в глазах — внимательное изучение. — Хочу купить, — сказал Шарль по-испански. Голос звучал ровно, без эмоций. — У вас есть? Парень оглянулся на своих. Те засмеялись — негромко, но с явным превосходством. — С чего ты взял, что у нас что-то есть? — спросил тот, что стоял ближе всех. — Мы просто стоим, отдыхаем. Здесь нельзя, что ли? — Можно, — спокойно ответил Шарль. — Но обычно те, кто просто отдыхают, не смотрят на прохожих так, будто оценивают, сколько в них мяса. Парни переглянулись. Смех стих. Татуированный посмотрел на Шарля внимательнее. — Ты не местный. — Я оттуда, где платят евро. — Шарль достал из кармана пятидесятиевровую купюру, сложенную вчетверо, показал, но не отдал. — Устраивает? Парень протянул руку, но Шарль не спешил отдавать деньги. — Сначала товар, потом деньги. Так работает бизнес. Татуированный усмехнулся — уже по-другому, с уважением. — Пошли, — сказал он и кивнул в сторону проулка за рынком. Шарль пошел за ним. Остальные остались стоять на месте, но провожали их взглядами. Татуированный вел его между лотками, мимо гор мусора, мимо спящих собак, которые даже не подняли голов при их приближении. За рынком начинались такие же лачуги, только еще беднее — если такое вообще было возможно. Здесь не было даже грунтовки, просто утоптанная земля, в которой после дождей, наверное, стояло месиво из грязи и нечистот. Парень остановился у одной из лачуг — такой же, как все, с дверью из фанеры и окном, заколоченным досками. Постучал особым стуком — три быстрых, два медленных. Дверь приоткрылась, чьи-то глаза выглянули наружу, ощупали Шарля с ног до головы и скрылись. — Это клиент, — сказал парень в щель. — Европеец. С баблом. Говорит, хочет покупать. Дверь открылась шире. Шарль шагнул внутрь. Внутри было темно. После яркого солнца глаза не сразу привыкли к полумраку, и первые несколько секунд он видел только силуэты. Единственное окно было заколочено фанерой наглухо, свет давала только голая лампочка под потолком — слабая, желтая, она освещала лишь центр комнаты, оставляя углы в густой тени. Запах здесь был еще хуже, чем на улице. Запах немытых тел, застарелого пота, дешевого табака и еще чего-то сладковато-приторного — химии, которую курят, нюхают, колют. Этот запах въедался в ноздри, оседал на языке, и Шарлю пришлось сделать усилие, чтобы не поморщиться. В углу на матрасе, брошенном прямо на земляной пол, сидели двое — парень и девушка. Оба молодые, оба с остекленевшими глазами, в которых не было ни мысли, ни чувства, только животный рефлекс. Девушка была совсем молодой — лет шестнадцати, не больше. На руке у нее темнели синяки — старые, желтоватые, и свежие, фиолетовые. Она не замечала их. Она вообще ничего не замечала — смотрела в одну точку и раскачивалась вперед-назад, как маятник. За столом, покрытым слоем жира и пыли, сидел азиат. Лет тридцати, худой, но спортивного телосложения, с черными волосами. Лицо узкое, скулы острые, глаза — черные, глубоко посаженные, в них не читалось ничего. Ноль эмоций. Ноль интереса. Просто пустота, холодная и бездонная, как космос. Он курил дешевую сигарету без фильтра, стряхивая пепел прямо на пол, и смотрел на Шарля так, будто оценивал, сколько тот может стоить на запчасти, если разобрать. — Юки, — представился он. Голос тихий, шипящий, почти шепот. — Садись. Шарль сел на табурет напротив. Доска под ним жалобно скрипнула, едва не проломившись. Он сидел ровно, не сутулясь, глядя прямо в эти пустые глаза. — Откуда? — Монако, — ответил Шарль. Не врать — лучшее, что можно сделать при первой встрече. Потом будет время для легенды, для прикрытия, для лжи. Сначала — честность. Хотя бы видимость честности. Юки чуть приподнял бровь — единственное движение на каменном лице. — Богатое место, — заметил он. — Яхты, казино, миллионеры. Что ты забыл здесь, в дерьме? — Хочу заработать. — Все хотят заработать. — Юки затянулся, выпустил дым в потолок, где он смешался с полумраком и исчез. — Но не все готовы за это платить. Ты готов? Шарль молча достал пачку евро из сумки, положил на стол. Пятьсот евро — достаточно, чтобы показать серьезность, но не настолько много, чтобы вызвать подозрение. Для первой встречи — нормально. Юки глянул на деньги, даже не притронувшись к ним. Просто посмотрел, как змея смотрит на мышь, которую еще не решила, есть или нет. — Хорошо. Что хочешь? — Товар. Немного, на пробу. Если пойдет — буду брать больше. — Почему я должен тебе верить? — А почему нет? — Шарль пожал плечами. — Я здесь один, без связей, без крыши. Мне нужен поставщик. Тебе нужен клиент. В чем проблема? Юки усмехнулся. Усмешка у него была такой же пустой, как глаза — кривизна губ, за которой ничего не стояло. — Проблема в том, что сюда часто приходят копы. Или конкуренты. И те, и другие хотят меня убить. — Он наклонился ближе, и Шарль почувствовал запах дешевого табака и чего-то еще, медицинского. — Как мне узнать, что ты не из них? — Если бы я был копом, я бы пришел с ордером и взводом солдат, — спокойно ответил Шарль. — А не сидел бы в этой дыре и не дышал этим воздухом, слушая, как твои клиенты дохнут на матрасе в углу. Он кивнул в сторону парочки. Девушка как раз закашлялась — глухо, надрывно, всем телом, и на губах у нее выступила кровь. Она вытерла ее тыльной стороной ладони, даже не взглянув. Юки проследил за его взглядом, потом снова посмотрел на Шарля. — Ей все равно, — сказал он равнодушно. — Им всем все равно. Они уже не люди. Просто мясо, которое платит деньги. Шарль промолчал. Внутри что-то дрогнуло, но он не позволил этому отразиться на лице. Юки смотрел на него долго. Очень долго. В комнате было слышно только тяжелое, хриплое дыхание наркоманов на матрасе и жужжание мух, круживших над немытой посудой в углу. Мухи были жирные, зеленые, наглые — они садились на стол, на руки, на лицо девушки, а та даже не отмахивалась. — Ладно, — сказал Юки наконец. Голос его прозвучал в тишине как приговор. — Дам тебе немного. Попробуй. Если не подведешь — будешь брать еще. Если подведешь... — Он не закончил. Не нужно было. Он достал из-под стола пакет — обычный целлофановый пакет, в котором носят продукты, только внутри было не продукты. Отсыпал немного белого порошка в маленький целлофановый пакетик, ловко завернул, протянул Шарлю. Шарль взял, спрятал в карман. Пальцы не дрожали. — Завтра придешь еще, — сказал Юки. — В это же время. Скажешь, сколько надо. Шарль кивнул, встал. Уже у двери он обернулся. В углу девушка снова закашлялась — еще сильнее, еще надрывнее, и на этот раз кровь потекла по подбородку, капая на грязную майку. — Ей бы к врачу, — сказал Шарль. Он не знал, зачем это сказал. Просто вырвалось. Юки даже не повернулся. Он смотрел в стену, где копошились тараканы. — Это не твое дело, gringo. Иди. Шарль вышел. Воздух снаружи показался свежим после духоты этой лачуги, хотя на самом деле он был таким же спертым, таким же вонючим, таким же тяжелым. Просто там, внутри, было хуже. Гораздо хуже. Он пошел обратно через рынок, стараясь не думать о том, что только что видел. Девушка с кровью на губах, парень с остекленевшими глазами, тараканы, ползущие по стене, и Юки с его пустыми глазами, для которого они были просто мясом. Это была не его работа — спасать наркоманок. Его работа — находить призраков. Искать связи, ниточки, имена. Проникать в структуру, которая пока оставалась невидимой. Он прошел мимо парней, которые все еще стояли на том же месте. Они проводили его взглядами, но на этот раз никто ничего не сказал. Может, Юки успел передать, что с этим gringo лучше не связываться. Или просто ждали, когда он уйдет. Шарль миновал рынок, свернул в проулок, ведущий к основной дороге. Прошел квартал, второй. Вокруг были все те же лачуги, те же грязные дети, те же пустые взгляды. А потом сзади раздались шаги. Кто-то бежал за ним — быстро, целенаправленно, не скрываясь. Шарль обернулся на ходу, оценивая расстояние, возможные пути отхода, оружие поблизости. Трое парней. Тех самых, что стояли у входа на рынок. В руках у одного блеснул нож — дешевый, складной, но острый. Они запыхались, но глаза горели азартом охотников, настигших добычу. — Эй, gringo, — крикнул тот, что вел его к Юки. — Ты забыл кое-что. — Что именно? — Шарль остановился. Бежать было бессмысленно — они знали эти улицы лучше, догнали бы. Драться? Трое на одного, у одного нож. Шансы не в его пользу. — Пошлину, — парень усмехнулся. — За то, что ходишь по нашей земле. За то, что дышишь нашим воздухом. За то, что суешь свой нос куда не просят. Шарль вздохнул. Он ожидал этого. В таких районах чужаков не любят, а чужаков с деньгами — особенно. Местные всегда пробуют на зуб, проверяют, можно ли содрать шкуру. Карлос предупреждал: «Они будут пробовать тебя на прочность. Если дашь слабину — сожрут. Если покажешь зубы — отстанут. Но не переборщи. Не убивай, если можно не убивать. Труп привлечет внимание, а внимание нам не нужно». — Сколько? — спросил Шарль. — Все, что у тебя есть. Деньги, телефон, сумка. Все. Парни подходили ближе. Двое справа, один слева. Охват полукольцом, чтобы не дать уйти. Профессионально. Видно, не в первый раз промышляют таким промыслом. Может, даже не наркотики их основной доход, а грабеж залетных. Шарль мог бы отдать деньги. Это было бы разумно. Пятьсот евро — не та сумма, ради которой стоит рисковать жизнью. Он мог бы уйти, вернуться завтра, сделать вид, что ничего не случилось. Юки бы не узнал — этим парням нет смысла рассказывать боссу о своих левых заработках. Но он вспомнил глаза Юки. Пустые, мертвые глаза человека, который давно перестал быть человеком. Вспомнил девушку с кровью на губах, которая умрет здесь, в этой грязи, и никто даже не узнает ее имени. Вспомнил слова отца: «Можно убить чудовище. Но если ты для этого станешь чудовищем сам, то кто выиграл?» Он еще не стал чудовищем. Но он должен был показать этим щенкам, что с ним лучше не связываться. Не ради денег. Ради будущего. Ради того, чтобы они запомнили: этот gringo не жертва. С ним игры плохи. — Подойди и возьми, — сказал он спокойно. Голос звучал ровно, без страха. Это, кажется, удивило парней больше всего. Парень с ножом шагнул вперед, замахнулся для удара — скорее угрожающего, чем реального. Такие, как он, редко убивают с первого раза. Сначала пугают, потом бьют, потом, если жертва сломалась, грабят. Но Шарль не собирался ломаться. Он перехватил руку с ножом на полпути — резко, жестко, как учили на тренировках, которые он проходил три года. Запястье хрустнуло, нож выпал, парень взвыл от боли, падая на колени. Второй попытался ударить сбоку — кулаком, не ножом, они не ожидали сопротивления, — но Шарль уже развернулся, уходя от удара, и врезал локтем в челюсть. Хруст был отчетливый, противный — зуб или челюсть, неважно. Парень осел на землю, как мешок с картошкой, и замер. Третий замер на месте, не зная, что делать. Глаза у него стали круглыми, как у совы. Он смотрел то на своих, лежащих на земле, то на Шарля, и не мог поверить, что все произошло так быстро. Шарль поднял нож — дешевый, складной, с обмотанной изолентой рукояткой. Посмотрел на первого, который корчился на земле, держась за вывернутую руку и скуля, как щенок. — Еще раз подойдешь — убью, — сказал он тихо. Не кричал, не угрожал — просто констатировал факт. — Не сегодня. Не здесь. Но я тебя найду. И ты будешь молиться, чтобы не встретить меня в темном переулке. Понял? Парень кивнул, зажимая руку. Лицо у него было белое, глаза бешеные от боли и страха. — Валите отсюда, — добавил Шарль. — И передайте своим: этот район теперь мой. Я здесь работаю. Если кто-то еще решит проверить меня на прочность — пеняйте на себя. Третий помог подняться второму, который пришел в себя и теперь держался за челюсть, мыча что-то невнятное. Они подхватили первого и, оглядываясь на Шарля, попятились, а потом развернулись и побежали так быстро, как только могли. Шарль остался один в переулке. Он смотрел, как они исчезают за поворотом, и только тогда позволил себе выдохнуть. Адреналин стучал в висках, сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали мелкой дрожью. Он только что избил двух человек. Сломал руку одному, выбил челюсть другому. Не по заданию. Не по необходимости. Просто потому что мог. Он свернул в другой переулок, подальше от места происшествия, остановился, уперся руками в стену какой-то лачуги, пытаясь отдышаться. Стена была теплой, шершавой, облупившейся — под пальцами крошилась старая штукатурка. Пальцы дрожали. Все тело дрожало. Перед глазами стояло лицо парня, когда тот падал после удара локтем. Молодое лицо, почти мальчишеское, с испуганными глазами. Сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Может, младше. — Это просто работа, — сказал он себе. — Ты делаешь свою работу. Но голос звучал неубедительно. Даже для самого себя. Он оттолкнулся от стены, пошел дальше. Мимо лачуг, мимо мусора, мимо детей, которые снова играли в пыли — они даже не обратили внимания на человека, который только что избил троих в соседнем переулке. Здесь это было обычным делом. Через час блужданий он выбрался на нормальную улицу, поймал такси и уехал обратно в свой чистый, стерильный район. Водитель всю дорогу молчал, только косился на его одежду — грязную, мятую, с темными пятнами на рукавах. Шарль не объяснял. Он смотрел в окно и старался ни о чем не думать. В квартире он первым делом разделся и встал под душ. Долго стоял, подставляя лицо под теплые струи, смывая с себя пот, грязь и что-то еще, что прилипло к нему в этом районе. Что-то, от чего не так легко было отмыться. Вода стекала по телу, унося с собой запахи, но не воспоминания. Он вышел из душа, завернулся в полотенце, подошел к окну. Солнце уже садилось, и город снова зажигал свои огни. Миллионы огней, миллионы людей, миллионы историй. Где-то там, в этом море, плавали призраки. А он сидел на четырнадцатом этаже и смотрел на них, чувствуя, как дрожь в руках постепенно проходит, уступая место чему-то другому. Чему-то холодному и спокойному. Он вспомнил отца. Эрве сидел на террасе, смотрел на море и молчал. Тогда Шарль не понимал, о чем он думает. Теперь начинал понимать. — Я не стану чудовищем, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. Вечером пришло сообщение от Карлоса: «Как успехи?» Шарль долго смотрел на экран, потом написал: «Нашел дилера. Юки Цунода. Азиат, лет тридцать, контролирует район Тлальпан. Завтра иду снова». Карлос ответил почти сразу: «Знаю такого. Мелкая сошка, но может вывести наверх. Осторожнее там. Эти ребята не любят, когда к ним слишком быстро приближаются. И, Шарль... ты там это... не перегибай. Ты аналитик, а не полевой агент». Шарль усмехнулся. Если бы Карлос знал. «Я в порядке», — написал он. Отложил телефон, снова подошел к окну. Огни мерцали, переливались, жили своей жизнью. Где-то там, в этом море, умирали девушки с кровью на губах, и никому не было до них дела. Где-то там парни с выбитыми зубами зализывали раны и думали, как отомстить. Где-то там Юки сидел в своей вонючей лачуге и ждал завтрашнего дня. А Шарль стоял у окна и смотрел на все это сверху. Чистый, вымытый, в безопасности. — Это просто работа, — повторил он снова. Ночью ему снова приснился отец. Они сидели на той самой террасе в Монако. Внизу мерцало море, яхты в порту, огни Монте-Карло. Отец пил чай из своей любимой кружки с отбитой ручкой и смотрел на горизонт. — Рассказывай, — сказал он, не поворачиваясь. — Нечего рассказывать, папа. Работа. — Работа, — повторил Эрве. — А почему тогда у тебя руки дрожат? Шарль посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали. — Это адреналин. Пройдет. — Адреналин, — снова повторил отец. — Знаешь, я тоже так говорил. А потом понял, что это не адреналин. Это совесть. Она еще есть, поэтому дрожит. Когда перестанет дрожать — значит, все. Ты стал. — Стал кем? — Тем, от чего я тебя предупреждал. Шарль молчал. Отец допил чай, поставил кружку на столик. — Ты помнишь, что я тебе говорил? — Помню. «Можно убить чудовище, но если ты для этого станешь чудовищем сам...» — ...то кто выиграл, — закончил отец. — Правильно. А теперь скажи: ты кого сегодня убил? — Никого. Я просто сломал руку одному и выбил челюсть другому. Они напали первыми. — И поэтому ты чувствуешь себя лучше? Шарль промолчал. Отец повернулся к нему, и Шарль увидел его глаза — усталые, грустные, с темными кругами, точно такие же, как у него самого сейчас. — Я не осуждаю, сын. Я просто хочу, чтобы ты понимал: каждый раз, когда ты применяешь силу, ты теряешь что-то внутри. Частичку себя. Сначала это незаметно. Потом становится легче. Потом — привычка. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что тебе все равно. Что чужую боль ты воспринимаешь как погоду за окном — есть, ну и ладно. — Я не такой. — Пока нет, — согласился отец. — Но дорога, по которой ты идешь, ведет именно туда. Вопрос только, успеешь ли ты свернуть. Шарль проснулся. Сердце колотилось. За окном светало. Мехико готовился к новому дню. А он сидел на кровати и смотрел на свои руки — те самые, которыми вчера ломал челюсть мальчишке, который мог бы быть его младшим братом. Руки не дрожали. Совсем.

***

Утром следующего дня он снова поймал такси и поехал в Тлальпан. Водитель на этот раз был молчаливый, пожилой, с седыми висками и усталыми глазами. Он только кивнул, услышав адрес, и всю дорогу молчал, включив какую-то грустную музыку на радио. Дорога показалась короче. Или просто привык. На рынке его встретили по-другому. Парни, которые вчера напали на него, стояли на том же месте, у стены между лотками. Но при виде Шарля они опустили глаза. Один отвернулся. Другой сплюнул в сторону и сделал вид, что рассматривает свой телефон. Третьего не было — то ли зализывал раны, то ли просто не вышел. Шарль прошел мимо них, даже не взглянув. Подошел к лачуге Юки, постучал условным стуком — три быстрых, два медленных, запомнил еще вчера. Дверь открылась почти сразу. Юки стоял на пороге, курил свою вонючую сигарету и смотрел на Шарля с тем же пустым выражением. — Слышал, ты вчера развлекся, — сказал он вместо приветствия. — Они сами напросились. Юки усмехнулся — той же пустой усмешкой. — Проходи. Поговорим. Внутри все было так же, как вчера. Матрас в углу, наркоманы на нем — новые лица, но такие же пустые глаза. Мухи, жужжащие над посудой. Запах, от которого хотелось зажать нос. Только девушки с кровью на губах не было. На ее месте лежал парень, совсем молодой, может, лет двадцати, с остекленевшими глазами и трясущимися руками. — Куда делась та? — спросил Шарль, кивая на матрас. — Какая? — Юки даже не повернулся. — Девушка. Которая вчера кашляла кровью. — А, эта. — Юки пожал плечами. — Умерла. Ночью. Сердце не выдержало. Бывает. Шарль почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он вспомнил ее глаза — такие же пустые, как у всех здесь, но все же человеческие. Она была жива. Дышала, кашляла, смотрела на мир. А теперь ее нет. И никто не заплачет. Никто не придет на могилу, потому что могилы не будет — просто выбросят где-нибудь в пустыне, и собаки разгрызут кости. — Ты не поведешь меня к своему боссу? — спросил он, садясь на табурет. Голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. Юки посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим. Потом затянулся, выпустил дым в потолок. — С чего ты взял, что у меня есть босс? — Потому что ты слишком умный для уличного дилера. Слишком спокойный. Такие, как ты, долго не живут без крыши. Вас убивают конкуренты или свои же, если вы начинаете слишком много о себе думать. Юки молчал. В комнате жужжали мухи. Парень на матрасе закашлялся, заворочался, но не проснулся. — Ты не простой gringo, да? — сказал Юки наконец. — Не просто хочешь заработать. — Я хочу заработать много, — ответил Шарль. — А для этого нужно подняться выше. — Выше — опасно. — Я знаю. Юки снова замолчал. Он смотрел в стену, где копошились тараканы, и о чем-то думал. Шарль ждал. Торопиться было нельзя. В таких делах спешка — смерть. — Ты вчера правильно сделал, — сказал Юки неожиданно. — С этими щенками. Если бы ты дал слабину, они бы тебя сожрали. И не только они. Здесь слабых не любят. Здесь слабые не выживают. — Я заметил. — Но теперь они будут тебя бояться. Это хорошо. Страх — это уважение. Но и плохо. Потому что те, кого боятся, привлекают внимание. — Я могу за себя постоять. Юки усмехнулся — на этот раз как-то иначе, почти по-человечески. — Посмотрим. — Он потушил сигарету прямо о стол, оставив черный след. — Приходи через три дня. Я поговорю с нужными людьми. Если решат, что ты не коп и не псих, может, познакомят с кем надо. — Хорошо. Шарль встал, пошел к двери. На пороге обернулся. — Как ее звали? — Кого? — Ту девушку. Которая умерла. Юки посмотрел на него с недоумением. Честным недоумением человека, который не понимает, зачем задавать такие вопросы. — Какая разница? Она была никто. Просто мясо. — Все мы когда-то были никем, — сказал Шарль и вышел. На улице он остановился, вдохнул полной грудью спертый воздух. Перед глазами стояло лицо мертвой девушки. Он даже не знал, как ее звали. Никто не знал. Никому не было дела. Парни у стены проводили его взглядами. На этот раз в их глазах было не презрение, не ненависть, а что-то другое. Страх? Уважение? Шарль не знал. И не хотел знать. Он пошел к выходу с рынка, и они расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Матери прижимали детей к себе. Торговки замолкали на полуслове. Собаки отбегали в сторону. Он чувствовал это кожей — этот новый статус. Вчера он был жертвой. Сегодня стал хищником. — Это просто работа, — сказал он себе снова. Но слова звучали все менее убедительно. В такси, по дороге обратно, он смотрел в окно и думал об отце. О том, что тот говорил про чудовищ. О том, как легко переступить черту и не заметить этого. Он вспомнил, как хрустнула челюсть под его локтем. Как парень падал на землю. Как двое других смотрели на него с ужасом. И понял, что не чувствует ничего. Ни вины. Ни жалости. Ни сожаления. Только холодную, спокойную пустоту внутри. — Это просто работа, — повторил он в шестой раз за день. Но эхо в пустой груди не ответило.