Жаль, что мы встретились

Холодно было всегда. Макс не помнил того времени, когда было иначе. Не просто зябко по утрам, когда мать заматывала его в шарф, а той промозглой, въедливой стужи, что заползала под кожу и оставалась там навсегда. Она жила в каменных стенах их дома, в трещинах на фундаменте, в молчании матери и в глазах отца. Их дом стоял в старом квартале на южном берегу Мааса. Район, где когда-то селились докеры и портовые грузчики, давно пришел в упадок. После войны здесь построили дешевое жилье для рабочих, но к девяностым годам все пришло в запустение. Вокруг высились серые коробки многоэтажек, тянулись узкие каналы с мутной водой, по которой плавали окурки и пустые банки, и бесконечные ряды таких же домов, как их — с облупившейся краской на оконных рамах и вечно запертыми дверями. Утром здесь пахло дешевым табаком, жареной картошкой и сыростью, поднимающейся от каналов. Но к вечеру, когда солнце садилось за портовые краны, запахи сменялись чем-то другим — тоской, безнадежностью и холодом, который шел не снаружи, а изнутри, из стен этих домов, из глаз людей, которые в них жили. Их квартира находилась на первом этаже. Три комнаты: кухня, спальня родителей и маленькая комнатушка, где ютились Макс и его младшая сестра Виктория. Ей было четыре года. Она еще плохо говорила, путала слова и часто плакала по ночам, но Макс никогда ее не будил. Просто лежал и слушал, пока она не засыпала, а если просыпалась — шептал ей что-то успокаивающее, хотя сам не знал, что можно сказать, когда в соседней комнате отец снова пьет и мать зажимает рот подушкой, чтобы не кричать. Отопление работало плохо — старые трубы проржавели, а хозяин дома, толстый амстердамец, который приезжал за деньгами раз в месяц, плевать хотел на жалобы. Батареи были чуть теплыми только в комнате родителей — Йос следил, чтобы в его комнате было тепло. В детской же по утрам на стеклах замерзали ледяные узоры. Виктория иногда водила по ним пальцем, пока они не таяли, но красивыми они были только первые пять минут. Потом начинало щипать кончики пальцев, и она начинала хныкать, пока мать не забирала ее к себе на колени и не грела своим дыханием. Воздух в квартире был сырым и тяжелым. Пахло старым тряпьем, которое годами лежало в шкафу, дешевым стиральным порошком, и еще чем-то кислым — то ли плесенью, то ли просто запахом бедности, который выветрить было невозможно. Мать каждую неделю проветривала комнаты, открывая окна нараспашку, но запах возвращался. Он въелся в стены, в мебель, в одежду. От него нельзя было избавиться, как нельзя было избавиться от отца. Йос работал в порту. Иногда грузчиком, иногда сторожем, иногда просто пил с такими же, как он, и пропадал на несколько дней. Когда он возвращался, мать старалась быть тихой и незаметной, но это редко помогало. Йос всегда находил за что зацепиться. Суп пересолен. Пол не подметен. Дети слишком громко дышат. Сегодня, вернувшись из школы, Макс сразу понял: что-то не так. Он вошел в прихожую, стащил промокшие ботинки — подошва на левом отклеилась еще в сентябре, и отец даже не пообещал починить, хотя мать просила, — поставил их на газету, как велела мать, и прислушался. В квартире было слишком тихо. Радио молчало. Мать не гремела посудой. Только тикали часы в коридоре — старые, с маятником, которые достались от бабушки, жившей где-то под Утрехтом и давно забывшей про них. Тикали они тревожно, будто отсчитывали последние минуты перед бурей. Макс прошел на кухню босиком. Носки промокли насквозь, каждый шаг отдавался холодом по позвоночнику, поднимаясь до самой шеи. Виктория сидела за столом на высоком стуле. Перед ней лежала раскраска и цветные карандаши — мать купила их на рынке за гульден, хотя отец запрещал тратить деньги на «ерунду». Но Виктория не раскрашивала. Она сидела, сжав карандаш в кулачке, и смотрела на мать круглыми от страха глазами. Когда Макс вошел, она повернула голову и протянула к нему руки, но не заплакала. Она уже знала, что плакать нельзя. Что от этого может стать хуже. Что если заплакать, отец выйдет из спальни и тогда начнется. Мать, Софи, стояла у плиты. Она помешивала суп в кастрюле, но делала это слишком ритмично, слишком механически. Деревянная ложка стучала о стенки кастрюли с равномерностью метронома. Плечи матери были напряжены до дрожи, она не оборачивалась на звук шагов. На ней был старый фартук в цветочек, застиранный до дыр, и Макс видел, как ее руки дрожат, когда она подносила ложку к краю кастрюли. Макс замер в дверях. Он знал это чувство. Предчувствие бури. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой, как та тяжелая духота, когда небо становится серо-свинцовым и даже птицы замолкают, прячась в ветвях. — Где папа? — спросил он шепотом. Виктория мотнула головой в сторону спальни родителей и зажала рот ладошкой. Этот жест означал: «Не спрашивай, не ходи туда, делай вид, что тебя нет». Она повторяла его за матерью, хотя в четыре года еще не до конца понимала, что значит этот страх. Но она чувствовала его кожей, каждой клеточкой своего маленького тела. Макс шагнул назад в коридор и тут же услышал. Из спальни доносились звуки. Негромкие, но отчетливые в тишине. Шорох. Шаги. И звук, который Макс узнал бы из тысячи: раскладываемой на столе отцовской сумки с инструментами. Металлический лязг, звяканье, шуршание кожи. Йос проверял свои инструменты. Это было плохо. Это было очень плохо. Когда Йос просто приходил с работы, он бросал сумку в углу прихожей и шел на кухню ужинать. Когда Йос собирался что-то чинить, он раскладывал инструменты на газете в коридоре и работал при свете настольной лампы, напевая себе под нос какую-то противную мелодию. Но когда Йос уходил в спальню, закрывал дверь и раскладывал инструменты там… это значило, что он готовится. К чему-то долгому и страшному. Макс вспомнил прошлый раз. Тогда отец тоже готовился в спальне, а потом вышел и три часа «воспитывал» мать за то, что она купила Виктории новые колготки вместо того, чтобы отдать деньги ему. Виктория тогда забилась под кровать и зажимала уши руками, но все равно было слышно. Дверь спальни открылась. Йос вышел в коридор. Высокий, сухопарый, с тяжелыми рабочими руками, которые всегда пахли табаком и металлом. На нем было то же пальто, в котором он уходил утром — темно-синее, потертое на локтях до белых ниток, с поднятым воротником. Он даже не разделся. В руках он держал свою кожаную сумку — ту самую, с инструментами. Пальцы, сжимавшие ручку, были длинными, сухими, страшными. Пальцы хирурга, как думал про себя Макс. Пальцы, которые умели не только чинить замки, но и делать больно так, что синяки не проходили неделями. Йос прошел мимо Макса, даже не взглянув на него. Прошел на кухню и остановился в дверях. — Где? — спросил он. Голос у него был спокойный. Ровный. Даже почти ласковый. Но от этого спокойствия у Макса свело живот. Он знал: когда отец говорит тихо, это самое страшное. Когда он кричит — это еще ничего, это быстро проходит, можно забиться в угол и переждать. Когда говорит тихо… это надолго. Мать не обернулась. Ложка продолжала стучать о стенки кастрюли. — Йос, я не знаю, о чем ты… Он ударил. Без замаха, без предупреждения, коротко — тыльной стороной ладони. Звук пощечины щелчком разорвал тишину кухни, громче, чем стук ложки. Голова матери мотнулась в сторону, она всхлипнула, схватилась за щеку, но не закричала. Она никогда не кричала. Только прикусывала губу до крови и отворачивалась. Макс видел, как по ее подбородку потекла тонкая струйка крови. Она не вытирала ее. Просто стояла, сгорбившись, и смотрела в угол, где на обоях темнело пятно от протечки. Виктория зажмурилась и зажала уши руками. Она не плакала — просто сидела, сжавшись в комочек, стараясь стать невидимкой, раствориться в воздухе, исчезнуть. — Не ври, — так же спокойно сказал Йос, ставя сумку на пол. — Деньги. В ящике. Их нет. — Йос, послушай… — мать повернулась, наконец, и Макс увидел ее лицо. На щеке горел красный след, губа была разбита, кровь капала на фартук, оставляя темные пятна на выцветшей ткани. — Молоко нужно было. Виктории. Она маленькая, ей нужно молоко. Ты же сам говорил, что дети должны… — Я говорил? — Йос шагнул к ней, и мать отшатнулась, прижимаясь к плите спиной, вжимаясь в угол между плитой и стеной. — Я говорил, что дети должны жрать за мой счет? Значит, ты решила, что можешь брать мои деньги без спроса? Кормить детей за мой счет? — Это не твои деньги, Йос. Я их зарабатываю тоже. Уборка в офисе по вечерам, когда ты сидишь в баре… — голос ее дрожал, но она смотрела ему в глаза. Это было опасно. Макс знал: смотреть отцу в глаза опасно. — Заткнись. Он не повысил голоса. Просто сказал — и мать замолчала. Замолчала, как будто ей выключили звук. Только плечи ее затряслись мелкой дрожью, и она прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. Йос обвел взглядом кухню. Посмотрел на Викторию — и та вжалась в стул, закрывая голову руками, сползая под стол. Посмотрел на кастрюлю с супом, на хлебницу, где лежала половинка черствого батона. И потом его взгляд нашел Макса. Макс стоял в дверях, вжав голову в плечи, сжимая в руке деревянную лошадку, которую вырезал для него дед. Дед умер год назад. Лошадка была старая, с облупившейся краской, грива стерлась почти до дерева, но она была гладкая и теплая от постоянного прикосновения ладони. Единственная теплая вещь в этом доме. Единственный, кто никогда не бил и не кричал. Дед иногда брал Макса на рыбалку, и они сидели на берегу канала, и дед рассказывал истории про старый Роттердам, про войну, про то, как люди выживали в голодные годы. Дед говорил, что главное — оставаться человеком. Макс тогда не понимал, что это значит. Теперь начинал понимать. Йос посмотрел на него равнодушно, как на предмет мебели. В этом взгляде не было ненависти. Там было что-то хуже — полное, абсолютное безразличие. Как к стулу, который стоит не на месте. Как к щенку, который скулит под дверью — можно выгнать, можно не выгонять, какая разница. — Виктория, — бросил Йос, даже не глядя на дочь. — Иди в комнату. Виктория сползла со стула и, не поднимая головы, прошмыгнула мимо отца, прижимаясь к стене, чтобы случайно не коснуться его. В коридоре она споткнулась о свои ботинки, но удержалась на ногах и исчезла в их комнате. Макс слышал, как скрипнула кровать — она залезла под нее, в свое убежище, где чувствовала себя в безопасности. Йос прошел к столу, сел на Викторин стул, закинул ногу на ногу. Сумка осталась стоять в дверях, раскрытая, и Макс видел краешек молотка и блеск стамески. — Значит, молоко, — сказал Йос. — А на сигареты мне осталось? На выпивку? На инструменты? — Йос, я же не каждый день… — Я знаю, что не каждый день. — Он перебил ее так же спокойно. — Если бы каждый день, ты бы уже не стояла. Я не об этом. Я о том, что ты берешь без спроса. Ты решила, что можешь решать за меня. Что ты лучше знаешь, на что тратить. — Я не решала… она маленькая… ей нужно… — Ты просто. Он встал. Подошел к ней вплотную. Она зажмурилась, приготовившись к удару, но он не ударил. Он взял ее за подбородок, повернул лицом к себе. Пальцы у него были холодные и сухие, пахли табаком и ржавчиной. — Смотри на меня. Ты взяла мои деньги. Ты меня обокрала. Ты понимаешь, что за это бывает? — Йос, прошу… Он отпустил ее. Отошел к сумке. Наклонился, пошарил внутри. Металл звякнул тихо, но в тишине кухни этот звук прозвучал как выстрел. Когда он выпрямился, в руке у него был не молоток и не стамеска. Тот самый прут. Обрезок арматуры, заточенный с одного конца. Макс видел этот прут однажды в деле. Соседский пес забежал во двор и нагадил у крыльца. Йос вышел с этим прутом и бил собаку долго. Очень долго. Пес визжал так, что у Макса закладывало уши, а Виктория забилась под кровать и плакала без звука. Потом пес уполз и больше не появлялся. Наверное, умер где-нибудь в подворотне. — Молоко, — повторил Йос, словно пробуя слово на вкус, поглаживая пальцем заточенный конец прута. — Хлеб. Для кого? Для этого? Его взгляд, наконец, нашел Макса по-настоящему. Впился в него, пригвоздил к месту, к дверному косяку, к половице под босыми ногами. Макс перестал дышать. Он знал это выражение. Это была не злость. Это был поиск. Поиск слабого места. Мишени. — Иди в сарай, — сказал Йос. — Йос, нет, прошу тебя… — мать шагнула к нему, протягивая руку, но Йос даже не повернулся. Он просто перехватил ее запястье на лету, выкручивая так, что кости жалобно хрустнули. Она зашипела от боли, оседая на пол, цепляясь за край стола здоровой рукой. Кастрюля качнулась, расплескав суп на плиту. Жидкость зашипела, запахло гарью, но никто не обратил внимания. Мать сидела на полу, держась за вывернутую руку, и тихо плакала — без звука, только слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью. — В сарай, — повторил Йос, глядя только на сына. — Или я выйду из себя. Ты же не хочешь, чтобы я вышел из себя, правда? Макс мотнул головой. Он не хотел. Никто не хотел. Когда отец «выходил из себя», мать потом неделю ходила с синяками и не могла сидеть на стульях, а Виктория боялась вылезать из-под кровати даже по нужде. Он не побежал. Он шел, чувствуя, как холод каменных плит пола проникает сквозь тонкие носки, поднимается по ногам, замораживает внутренности. В прихожей он нащупал ногами ботинки, но надевать не стал — боялся, что отец передумает и позовет обратно, и тогда будет хуже. Толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь и вышел во двор. На улице было уже темно. Декабрьский вечер накрыл город сырым, промозглым одеялом. Морозный воздух обжег легкие, вырвав облачко пара. Макс на секунду остановился на пороге, втягивая этот воздух, пытаясь унять дрожь, которая била его все сильнее. Двор был маленький, квадратный, окруженный высокими стенами соседних домов. Посередине рос старый тополь, голый и черный в темноте, его ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Слева стояли мусорные баки, от которых несло гнилью даже зимой, и возле них вечно возились бездомные кошки. Справа — сарай. И тут он услышал звук. Тонкий, жалобный, дрожащий писк. Он доносился из сарая. Сначала Макс подумал, что ему показалось. Что это ветер свистит в щелях. Но писк повторился — громче, отчаяннее. В нем слышались боль, голод и страх. Такой же страх, какой Макс чувствовал сейчас сам. Сарай стоял в глубине двора, каменный, с проржавевшей железной крышей, покрытой мхом и лишайником. Дверь была приоткрыта, и внутри горел тусклый свет — лампочка без плафона, болтающаяся на проводе, который тянулся от столба. Отец иногда держал там всякое старье, которое жалко выбросить, но и пользоваться им было нельзя. Максу запрещали туда заходить — «нечего там делать, сломаешь что-нибудь или поранишься». Макс подошел ближе. Писк повторился, теперь совсем рядом, будто звал его. Он толкнул дверь. Петли заскрипели протяжно и жалобно, будто тоже плакали, и внутрь хлынул холодный воздух. Пахло прелой соломой, ржавчиной, мышами и еще чем-то сладковато-тошнотворным — то ли дохлятиной, то ли просто старым тряпьем, которое годами лежало без движения. Здесь стояли ящики из-под овощей, сломанный велосипед без колес, кучи какого-то хлама, накрытые мешковиной. На стене, на ржавых гвоздях, висели отцовские инструменты: пилы, молотки, стамески. И тот самый прут — обрезок арматуры, заточенный с одного конца. Но сейчас прут был у отца, а на стене висели только пилы. Макс прошел вглубь, лавируя между ящиками, спотыкаясь о какой-то мусор. Писк стал громче, отчаяннее. За грудой старых досок, в ворохе грязного, вонючего тряпья, копошился маленький живой комочек. Щенок. Совсем крошечный, недели две от роду, с грязной, свалявшейся шерстью неопределенного цвета — то ли серый, то ли бурый, то ли просто грязный до черноты. Он дрожал всем телом, мелкой противной дрожью, и тыкался слепой мордочкой в пустую консервную банку, ища молоко. Рядом валялась его мать — худая, безжизненная туша с оскаленной пастью и остекленевшими глазами. Видимо, забежала погреться и сдохла от голода или болезни. Щенок не понимал еще, что мать не встанет. Он все тыкался в нее, пытался разбудить, звал тоненьким писком, лизал ее холодный нос. У Макса перехватило горло. Он опустился на корточки, забыв про холод, забыв про отца, забыв про всё на свете. Щенок был такой же, как он. Такой же маленький, такой же дрожащий от холода и страха, и такой же одинокий. Он протянул руку, боясь прикоснуться. Пальцы дрожали. Щенок учуял тепло, повернул мордочку и ткнулся в ладонь. Шершавый, горячий язычок лизнул палец. Лизнул с такой доверчивостью, с такой благодарностью, будто Макс был всем миром, будто он пришел спасти. Тепло. Живое тепло. В груди у Макса что-то дрогнуло, сжалось и отпустило. На глазах выступили слезы. Он не плакал уже давно, с тех пор, как понял, что слезы бесят отца еще больше, чем непослушание. Но сейчас он не мог сдержаться. Щенок снова лизнул его, будто утешая. Будто говоря: «Все хорошо. Ты здесь. Теперь все будет хорошо». — Ты… ты есть хочешь? — прошептал Макс, и голос его сорвался. — Я принесу… я принесу молока. Мама спрятала немного, я знаю. Она всегда прячет от отца. Я принесу. Только не умирай. Только не умирай, пожалуйста. Щенок пискнул в ответ, ткнулся мордочкой в его ладонь. Он был такой теплый, такой живой среди этого холода и смерти. Макс уже хотел встать и бежать в дом, наплевав на отца, наплевав на всё, как вдруг сзади раздался звук. Скрип двери. Тяжелые шаги. Холодный воздух хлынул в сарай, и лампочка качнулась, заставляя тени бешено плясать на стенах. Макс замер, не оборачиваясь. Он узнал эти шаги. Он узнал бы их из тысячи, из миллионов. Шаги отца. — Нашел себе дружка? Голос отца был все так же спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась такая глубина жестокости, что у Макса свело живот. Он прижал щенка к груди, закрывая его собой, чувствуя, как маленькое тельце бьется в его руках, как часто-часто стучит крошечное сердечко. Йос закрыл за собой дверь. Лязг засова прозвучал как удар грома. Сарай погрузился в полумрак — только тусклый свет лампочки вырывал из темноты отдельные фрагменты: лицо отца, заостренное, как у хищной птицы, блеск его глаз, и в руке — стальной прут. Тот самый. Макс инстинктивно прижал щенка еще крепче. Тот жалобно пискнул, зарылся мордочкой в его свитер, ища защиты, прячась от большого страшного человека. — Папа… — голос Макса сорвался на тот же жалобный писк, что и у щенка. — Папа, не надо… он маленький… он не виноват… Йос подошел ближе. Остановился в двух шагах, глядя сверху вниз. Ростом он был огромен — под два метра, с широкими плечами, и сейчас, в пляшущем свете лампочки, он казался Максу великаном из страшной сказки, которую мать отказывалась рассказывать. Из сказки, где великаны едят детей. — Маленький, — повторил Йос. — Значит, слабый. А слабых, сын, бьют. Или убивают. Запомни это. Запомни на всю жизнь. — Я… я не слабый, — выдавил Макс, чувствуя, как слезы текут по щекам, заливают рот соленой влагой. — Я сильный. Я все буду делать, что скажешь. Я буду слушаться. Я не буду брать деньги. Я ничего не буду. Только не трогай его, пожалуйста… Йос улыбнулся. Это была страшная улыбка — одними губами, глаза остались ледяными, пустыми, как зимнее небо над Северным морем. — Слабость, — сказал он, — это не когда не можешь поднять тяжесть. Сила — она вот где, — он постучал себя по груди прутом. — В сердце. Если сердце мягкое — ты слабый. Если ты привязываешься к тому, что сдохнет завтра или перестанет тебя любить после первой же трепки — ты слабый. Ты понял? — Я не… я не привязываюсь… — Врешь. Удар прутом пришелся по ящику рядом с головой Макса. Грохот был оглушительным. Доски разлетелись в щепки, одна из них ударила Макса по щеке, оставив царапину, из которой выступила кровь. Щенок взвизгнул отчаянно, пронзительно, забился в руках, пытаясь вырваться, спрятаться. Макс зажмурился, ожидая следующего удара — по себе. — Смотри на меня, — приказал Йос. Голос его зазвенел сталью. — Смотри, когда я с тобой разговариваю. Макс открыл глаза. Отец стоял над ним, поигрывая прутом. Тот самый прут, которым он убил собаку соседа. Макс смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Ты жалеешь его? Ты его любишь? Макс молчал. Губы дрожали так сильно, что он не мог выдавить ни слова. Щенок царапал его ладонь коготками, скулил, пытался зарыться поглубже в свитер. — Я спросил: ты его любишь? — прут ткнул Макса в плечо. Несильно, но предупреждающе. Ткнул, как тыкают скотину, чтобы проверить, живая ли. — Отвечай. — Д-да… — выдохнул Макс. — Люблю. Слово вырвалось само. Он не думал, что говорит. Оно просто вылетело из груди вместе с воздухом, вместе с болью, вместе со слезами. В сарае повисла тишина. Лампочка мерно покачивалась, скрипел провод. Где-то далеко залаяла собака — может быть, та самая, которая выжила и теперь боялась людей. Йос смотрел на сына долгим, изучающим взглядом. Потом неожиданно опустил прут. — Хорошо, — сказал он почти ласково. — Тогда ты сам это сделаешь. Макс не понял. Он поднял заплаканное лицо, в глазах его теплилась надежда. Может, отец передумал? Может, он просто проверял? Может, сейчас он скажет: «Молодец, ты прошел проверку, иди домой»? — Ч-что сделаю? Йос протянул руку и разжал пальцы Макса, выдирая щенка. Тот отчаянно завизжал, заскреб лапками по воздуху, пытаясь удержаться за свитер. Йос держал его за шкирку, как мешок с дерьмом, на вытянутой руке. Щенок повис, жалобно скуля, болтая лапками в воздухе. Он смотрел на Макса — и в его черных бусинках глаз было столько доверия, столько надежды, что у Макса разорвалось сердце. — Ты его любишь. — Голос отца звучал терпеливо, как у учителя, объясняющего трудный урок. — Значит, ты должен защитить его от боли. От меня. — Йос шагнул ближе, сунул прут в свободную руку Макса. Металл обжег ледяным холодом, таким холодным, что пальцы, казалось, примерзли к нему мгновенно. — Сделай так, чтобы ему не было больно. Убей его. Сам. Быстро. — Я… я не могу… — прошептал Макс, чувствуя, как мир рушится вокруг него. — Я не могу, папа, пожалуйста… — Можешь. — Голос отца был все так же спокоен. — Один удар. По голове. Он даже не поймет. Не почувствует. Это будет милосердно. Ты же хочешь, чтобы ему было хорошо? — Я не… я не хочу его убивать… — Значит, ты хочешь, чтобы я его убил? Медленно? Чтобы он мучился? Чтобы визжал долго-долго, пока я буду учить его, что такое любовь? Прямо на твоих глазах? Йос взял щенка за заднюю лапу и перевернул вниз головой. Тот завизжал отчаянно, пронзительно, забился, пытаясь вырваться. Визг резал уши, проникал в мозг, разрывал душу на куски. — Выбор за тобой, — сказал Йос. — Любишь — убей сам. Быстро и милосердно. Или я буду делать это долго. Очень долго. И ты будешь смотреть. И слушать. И запоминать. Что такое любовь. Что такое слабость. Макс смотрел на щенка. Тот скулил, смотрел на него черными бусинками глаз, полными доверия и боли. Он не понимал, почему его держат так больно. Он ждал, что тот, другой, теплый, который гладил его, который обещал молоко, сейчас заберет его, спасет, защитит. Он ждал любви. А любовь держала в руках прут. Макс стоял и дрожал. Весь мир сузился до этих двух точек: черных глаз щенка и стального прута в его руке. Он вспомнил утро. Мать у плиты с разбитой губой, кровь на подбородке. Викторию, забившуюся под кровать. Себя, замершего в углу с деревянной лошадкой. Он вспомнил, как щенок лизнул его палец, и каким теплым было это прикосновение. И как это тепло уже успело превратиться в липкий, холодный страх. — Ну? — Йос качнул щенка. Тот жалобно пискнул. — Решай. Любишь — убей сам. Или смотри, как я учу тебя любви. Макс поднял прут. Руки не слушались. Прут ходил ходуном, выскальзывал из вспотевших ладоней. Щенок смотрел на него. Ждал. Доверял. — Не бойся, — сказал Йос. — Один удар. Ты же мужчина. Мужчины не боятся. Мужчины защищают тех, кого любят. Ударь. Макс зажмурился. Он не хотел видеть. Он хотел, чтобы это все исчезло. Чтобы он исчез. Чтобы не было ни холода, ни страха, ни этого щенка с его доверчивыми глазами. И он ударил. Он не целился. Просто махнул рукой изо всех сил, туда, где, по его ощущениям, была голова щенка. Прут встретил сопротивление — мягкое, но плотное — и провалился дальше, в пустоту. Писк оборвался. Макс открыл глаза. Щенок дернулся в руке отца и обмяк. Тонкие лапки безвольно повисли, как тряпичные. Из приоткрытой пасти вытекла тонкая струйка крови, упала на пол, на пыль. Глаза — черные, влажные, доверчивые — смотрели в пустоту. Они больше никогда ничего не увидят. Ни молока, ни тепла, ни спасения. Йос разжал пальцы, и маленькое тельце упало в пыль, к ногам Макса. Упало с тихим, почти неслышным стуком. Стуком, который Макс будет слышать всю жизнь. В сарае повисла звенящая тишина. Лампочка все так же мерно покачивалась, скрипел провод. Где-то далеко все так же лаяла собака. Но здесь, внутри, не было ничего. Ни звука. Ни движения. Ни жизни. Макс смотрел на то, что лежало у его ног. Он не плакал. Слезы высохли. Он чувствовал только пустоту. Холодную, тяжелую пустоту внутри, которая была гораздо страшнее любого мороза снаружи. Она разрасталась, заполняя каждую клеточку тела, вытесняя боль, страх, отчаяние. Оставляя только одно — ледяное, спокойное, вечное. Он убил. Он убил то, что любил. Потому что любил. Йос шагнул к нему, взял его за подбородок и заставил поднять голову. Пальцы у него были холодные и сухие, пахли табаком и железом. В темноте блеснули его глаза — стальные, ничего не выражающие, такие же пустые, каким только что стал Макс. — Запомни этот день, сын. — Голос отца звучал почти торжественно. — Запомни на всю жизнь. Каждую секунду. Каждую минуту. Никому нельзя доверять. Ни людям, ни зверям, ни даже себе. Чувства — это больно. Это делает тебя слабым. А слабых… — он кивнул на тело щенка, — …бьют. Или убивают. Ты больше не слабый. Ты понял меня? — Да, папа, — ответил Макс. Голос был чужой, ровный, пустой. Он и сам себе казался чужим. Будто он вышел из своего тела и смотрит на себя со стороны. На маленького мальчика с прутом в руке, стоящего над мертвым щенком. — Повтори. — Никому нельзя доверять. Чувства — это больно. — Хороший мальчик. Йос отпустил его, развернулся и вышел из сарая. Он даже не закрыл за собой дверь. В проеме виднелся холодный, звездный декабрьский свет и краешек луны — острая, бледная половинка, похожая на лезвие ножа. Макс остался один. Он стоял над телом щенка и сжимал в руке стальной прут. Пальцы примерзли к металлу, но он не чувствовал холода. Он ничего не чувствовал. Потом, медленно, словно во сне, он присел на корточки. Тронул пальцем теплую еще шерстку. Тепло уходило. Уходило быстро, вместе с последним вздохом маленькой жизни, которую он только что оборвал. Он сидел так долго. Минуту. Пять. Десять. Может быть, час. Время перестало существовать. Был только холод, тишина и маленькое тельце в пыли. Из дома донесся приглушенный женский плач — мать, наконец, позволила себе разрыдаться. Наверное, отец ушел, и можно было плакать. Но Макс не обернулся. Он смотрел на щенка. Смотрел, пока тепло окончательно не покинуло маленькое тельце, пока шерсть не стала холодной и жесткой на ощупь, пока глаза не замутнели и не перестали отражать свет лампочки. Потом он встал. Ноги затекли и плохо слушались. Он положил прут на место, к другим инструментам. Аккуратно, как учил отец. Вытер руку о штаны, оставляя на ткани темные разводы. И вышел во двор. Луна светила холодно и ярко. Звезды казались осколками льда, рассыпанными по черному бархату неба. Он прошел мимо окна, за которым мелькнула бледная тень Виктории — она стояла и смотрела на него, прижав ладони к стеклу, и глаза у нее были огромные от ужаса. Она все видела? Она слышала? Макс не остановился. Не посмотрел на нее. Он вошел в дом. В прихожей горел свет. Отец сидел за столом на кухне и пил чай из большой кружки, как ни в чем не бывало. Перед ним лежал кусок хлеба, намазанный дешевым маргарином. Он жевал, читая газету, и даже не поднял головы, когда Макс прошел мимо. Мать стояла у плиты. Она вытирала разлитый суп тряпкой, и плечи ее все еще вздрагивали. На плите шипела забытая кастрюля. Она не обернулась. Макс прошел в их комнату. Виктория уже лежала в кровати, накрывшись одеялом с головой. Он слышал, как она тихо плачет, зажимая рот подушкой, чтобы не было слышно. Кровать ее вздрагивала в такт всхлипам. Он лег на свою кровать, накрылся тонким одеялом, которое почти не грело, и уставился в потолок. На потолке была трещина, похожая на молнию. Он смотрел на нее и не видел. В груди больше не было ничего. Ни страха, ни боли, ни любви. Только холод. Ровный, спокойный, всепоглощающий холод. Рука сама собой нащупала под подушкой деревянную лошадку. Пальцы сжались на теплом, гладком дереве. Но тепла не было. Было только дерево. Холодное, мертвое дерево. — Макс? — раздался шепот из-под одеяла. Виктория приподняла край, выглянула. В темноте блестели ее глаза, мокрые от слез. — Макс, ты спишь? Он не ответил. — Макс, мне страшно. Он молчал. Смотрел в потолок. — Макс, а тот… тот маленький… он умер? Тишина. — Макс, почему папа такой злой? Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором на секунду мелькнули черные бусинки щенячьих глаз, полные доверия. Мелькнули и погасли, растворились в темноте. — Спи, — сказал он. Голос был чужой, ровный, пустой. — Ничего не бойся. Я здесь. Он открыл глаза и уставился в потолок, пока образ не исчез окончательно. Пока не осталось ничего, кроме трещины, похожей на молнию, и холода. Никому нельзя доверять. Чувства — это больно. Он повторял эти слова про себя, как молитву, как заклинание, как единственную правду в этом мире, где все было ложью. Никому нельзя доверять. Чувства — это больно. Навсегда.