Жаль, что мы встретились

Три дня, которые Шарль провел в ожидании, тянулись бесконечно. Он не сидел сложа руки — в этом смысле тренировки в управлении дали о себе знать. Шарль изучал досье, которые прислал Карлос, раскладывал на столе фотографии, схемы, отчеты, пытаясь увидеть структуру там, где другие видели хаос. Он прокручивал в голове возможные сценарии — как будет вести себя, что скажет, как отреагирует на провокации. Мысленно репетировал разговоры, менял интонации, подбирал слова. Но внутри все время зудело. Не отпускало. А вдруг Юки передумает? Вдруг те, к кому он должен был обратиться, решат, что Шарль слишком опасен — или, наоборот, слишком безопасен, слишком чист для этого мира? Вдруг его легенда не выдержит проверки? Вдруг он сделал что-то не так в тот первый раз, когда сломал руку парню на рынке, и теперь об этом уже знают все, и это сыграет против него? Сомнения грызли изнутри, но он научился не показывать их. Отец говорил: «Сомневаться можно сколько угодно, но принимать решение нужно так, будто ты абсолютно уверен. Люди чувствуют неуверенность. Как собаки чувствуют страх». На третий день, ровно в то же время, Шарль снова поймал такси и поехал в Тлальпан. Водитель — уже знакомый, толстый мексиканец с золотым зубом, который в первый раз отказывался везти его в этот район — теперь просто кивнул и тронулся с места. Без вопросов, без предупреждений. Привык. Или просто понял, что этот gringo не из тех, кто слушает советы. Шарль смотрел в окно и отмечал, как сам меняется. Район, который в первый раз вызывал оторопь и отвращение, теперь казался просто фоном. Запахи — горелого пластика, нечистот, дешевой еды — притупились, перестали резать ноздри. Виды — грязные дети, спящие в пыли собаки, пустые глаза взрослых — больше не отзывались болью где-то под ложечкой. Он привыкал. Это пугало больше всего. На рынке его встретил один из парней — не тот, которому он сломал руку, а другой, помоложе, с испуганными глазами и нервными движениями. При виде Шарля парень подобрался, опустил глаза и жестом показал следовать за ним. — Юки ждет, — буркнул он и зашагал в обход рынка, к той же покосившейся лачуге с заколоченными окнами. Внутри все было по-прежнему. Тот же запах — смесь пота, немытых тел, дешевого табака и химии, от которой першило в горле. Те же жирные мухи, кружившие над немытой посудой в углу. Те же тени, копошащиеся на матрасе — теперь там лежал какой-то старик с провалившимся ртом и трясущимися руками, и Шарль отвел взгляд, чтобы не видеть этих остекленевших глаз. Юки сидел на своем обычном месте, курил дешевую сигарету и смотрел на Шарля с тем же пустым выражением, с каким смотрел всегда. Пустота в его глазах была особенной — не отсутствие мыслей, а отсутствие потребности в них. Как у змеи, которая просто ждет. — Поговорил с нужными людьми, — сказал он без предисловий. — Они хотят посмотреть на тебя. — Где? — Сегодня вечером. Есть одно место. — Юки затянулся, выпустил дым в потолок, где он смешался с полумраком и исчез. — Подпольные бои. Там собираются разные люди. В том числе те, кто тебе нужен. Шарль кивнул. Он слышал о таких местах — подвалы, склады, иногда просто ямы в земле, где дерутся насмерть, а зрители ставят деньги. Места, где законы не работают, потому что их там просто нет. Где человеческая жизнь превращается в товар, в развлечение, в ставку на тотализаторе. — Во сколько? — В одиннадцать вечера. Я заеду за тобой. — Юки назвал адрес — ближайшая станция метро, где можно было встретиться. Безопасное место, нейтральное. — Один. Без оружия. Без телефона. И без глупостей. — Я понял. Шарль вышел. На улице уже смеркалось, и рынок готовился к ночной жизни — зажигались тусклые фонари, под которыми кружилась мошкара, выползали новые лица, пахло жареным мясом с уличных лотков и дешевым пивом из пластиковых стаканчиков. Где-то заиграла музыка — надрывная, печальная, совсем не подходящая к этому месту. Он поймал такси и уехал готовиться.

***

Вечер тянулся бесконечно. Шарль перебрал всю одежду, которую взял с собой, выбирая самую неброскую. Черные джинсы, темная футболка, легкая куртка из плотной ткани — такая, под которой ничего не спрячешь, и это было видно сразу. Оружие он оставил в сейфе, телефон — в ящике стола. Юки предупредил, и нарушать правила в таком месте было бы самоубийством. Там, куда он собирался, проверяли всех. И тех, у кого находили что-то лишнее, больше никто никогда не видел. Он сидел на кровати и смотрел в стену. В голове прокручивались варианты. Что он скажет? Как будет себя вести? Кто эти люди, с которыми его хотят познакомить? Просто ли дилеры повыше рангом, или кто-то из настоящих призраков — тех самых, о которых никто ничего не знает? Мысли путались. Шарль заставил себя дышать ровно, успокоить пульс. Он делал это упражнение сотни раз на тренировках — когда надо войти в опасное место с холодной головой и ясным рассудком. — Ты справишься, — сказал он себе вслух. — Ты готов. Голос звучал уверенно. Жаль, что внутри было не так. В одиннадцатом часу он вышел из дома, поймал такси и поехал на встречу. Ночной Мехико был еще более безумным, чем днем. Огни горели везде — желтые, белые, красные, неоновые, они переливались, мигали, зазывали. Люди заполняли улицы — гуляли, пели, ссорились, мирились, пили пиво прямо на ходу. Музыка лилась из каждого окна, из каждой машины, из каждого открытого кафе — сальса, бачата, реггетон, все смешалось в один бесконечный гул. Город жил полной жизнью, не собираясь спать, и Шарль вдруг остро ощутил, как он чужой здесь. Чужой среди этого карнавала, чужой среди этих огней, чужой среди этих людей, которые умеют радоваться жизни, даже когда жизнь к ним жестока. Юки ждал его на углу у станции метро. В свете тусклого фонаря он выглядел еще более зловеще — тени залегали под глазами, делая лицо похожим на череп. Одет он был почти так же, как всегда — черные штаны, серая толстовка с капюшоном, длинные волосы стянуты в хвост. Но в глазах появилось что-то новое. Настороженность. Может быть, даже страх. Или уважение — Шарль не мог определить точно. — Пошли, — сказал он коротко и зашагал в переулок. Они шли долго. Минута, пять, пятнадцать — Шарль сбился со счета. Мимо ночных закусочных, где пьяные мужчины горланили песни под аккордеон, мимо темных подворотен, откуда доносились подозрительные звуки — то ли стоны, то ли смех, то ли драка. Мимо спящих бродяг, завернутых в картон, мимо собак, которые провожали их настороженными взглядами, но не лаяли. Район менялся на глазах. С каждым кварталом он становился все беднее, все опаснее, все темнее. Исчезли фонари — теперь только редкие лампочки горели над входами в какие-то заведения, и свет их был тусклым, желтым, больным. Дома превратились в лачуги, лачуги — в развалины. Пахло сыростью, гнилью и еще чем-то химическим, отчего щипало глаза. Наконец Юки остановился у неприметного здания — то ли склад, то ли старый гараж, то ли бомбоубежище, построенное еще в прошлом веке. Стены из серого бетона, облупившиеся, в пятнах плесени. Ни одной вывески, ни одного огня. Но из-под тяжелой металлической двери пробивался слабый свет, и слышался приглушенный гул голосов — низкий, угрожающий, как рычание проснувшегося зверя. — Здесь, — сказал Юки. — Дальше я не пойду. Тебя проводят. Из тени, сгустившейся у стены, выступил человек. Огромный. Под два метра ростом, с бычьей шеей и руками, каждая толщиной с ногу Шарля. Лысый, с разбитым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых не читалось ничего, кроме тупой готовности выполнять приказы. Он молча осмотрел Шарля, похлопал по бокам, по ногам, по спине — профессионально, быстро, без лишних движений. Проверил, нет ли оружия, диктофона, жучка. Убедился, что Шарль чист, и кивнул. — Заходи. Дверь открылась с тяжелым скрежетом, и Шарль шагнул внутрь. Воздух ударил в лицо. Спертый, горячий, влажный, пропитанный потом, табачным дымом, перегаром, дешевым потом и еще чем-то металлическим, что Шарль опознал сразу, еще до того, как мозг успел обработать сигнал. Кровь. Здесь пахло кровью. Свежей, горячей, только что пролитой. Этот запах въедался в ноздри, оседал на языке, и Шарлю пришлось сделать усилие, чтобы не поморщиться. Он спускался по бетонным ступеням в подвал, и с каждым шагом звуки становились громче. Гул голосов — мужских, возбужденных, злых. Выкрики на испанском, перемежающиеся с английскими ругательствами. Свист, улюлюканье, топот ног. И где-то в глубине — тяжелые, глухие удары, от которых вибрировал пол и, кажется, сами стены. Удары, за которыми следовал хруст — костей или зубов, Шарль не мог различить, но звук был отчетливый, тошнотворный. Подвал оказался огромным. Наверное, раньше здесь было бомбоубежище или склад для стратегических запасов — потолки уходили высоко в темноту, поддерживаемые бетонными колоннами, пространство тянулось во все стороны. Теперь это место превратилось в арену. Самую настоящую арену, как в Древнем Риме, только без мрамора и без гладиаторов в доспехах. В центре, в яме, огороженной высокой металлической сеткой — такой, какой огораживают строительные площадки, только крепче, — дрались двое. Вокруг ямы, на импровизированных трибунах из деревянных ящиков, старых кресел, автомобильных покрышек и просто кусков фанеры, брошенных на бетонный пол, сидели, стояли, висели на перекладинах десятки людей. Шарль никогда не видел столько разных лиц в одном месте. Здесь были молодые парни в банданах и с татуировками на лицах — местная шпана, пришедшая поглазеть на кровавое зрелище. Здесь были мужчины в дорогих костюмах, с золотыми часами и сигарами — явно те, у кого водились большие деньги, и кто приехал сюда не ради зрелища, а ради ставок. Здесь были женщины — ярко накрашенные, в коротких платьях, с пустыми глазами, они вились вокруг денежных мешков, как мотыльки вокруг пламени. Здесь были просто зеваки — опустившиеся, бедные, сломленные жизнью, для которых этот подвал был последним развлечением, последней искрой в серой пустоте существования. Кто-то кричал, подбадривая бойцов. Кто-то считал деньги, перебирая купюры дрожащими пальцами. Кто-то просто смотрел с тем особенным выражением, какое бывает у людей, пришедших посмотреть на смерть — завороженным, голодным, почти сексуальным. Шарль протиснулся сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Это было трудно — он выделялся. Не одеждой — здесь были одеты по-разному. Не ростом — мексиканцы бывают и выше. Чем-то другим. Тем, что он не смотрел на арену. Тем, что его глаза не горели жаждой крови. Тем, что он был спокоен среди этого бедлама. Вокруг кипела жизнь. Своя, особенная, подпольная жизнь, о которой не пишут в газетах и не показывают по телевизору. Здесь торговали не только зрелищем. В углах, в тени колонн, сновали люди с мутными глазами — они продавали наркотики, и покупателей было достаточно. Чуть дальше, у стены, двое мужчин о чем-то спорили, и в руке одного блеснул нож — спор мог закончиться кровью прямо здесь, и никто бы не вмешался. Еще дальше, в нише, Шарль заметил женщину — совсем молодую, почти девочку, которую какой-то толстяк в дешевом костюме прижимал к стене, и она не сопротивлялась, потому что, наверное, знала: сопротивляться бесполезно. Здесь пахло деньгами и смертью в равных пропорциях. И эти запахи смешивались в такой коктейль, от которого у нормального человека должна была закружиться голова. Но люди вокруг были не нормальными. Они были частью этого места, частью этой системы, частью этого ада. В яме один из бойцов упал и не вставал. Он лежал на бетонном полу, залитом кровью — столько крови Шарль не видел никогда в жизни, даже на тренировках. Второй, весь в крови — своей и чужой, — стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на поверженного противника с тупым удовлетворением. Потом поднял руки в победном жесте, и толпа взорвалась. Они кричали. Они выли. Они топали ногами так, что дрожал пол. Они были счастливы. Потому что кто-то только что едва не убил другого человека, а они на этом заработали. Шарль смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от вида крови — он видел кровь, он сам проливал кровь, и не раз. От того, с какой радостью, с каким упоением эти люди смотрели на чужую боль. От того, как горели их глаза. От того, что они получали от этого удовольствие. — Нравится? — раздался голос за спиной. Шарль обернулся. Рядом стоял мужчина — невысокий, плотный, с неприятной, маслянистой улыбкой и глазами-щелками, в которых плескалась хитрая мысль. Одет он был в дорогой пиджак, но рубашка под ним была дешевая, и галстук сидел криво. — Интересно, — осторожно ответил Шарль, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Еще бы. — Мужчина кивнул на яму, откуда уже вытаскивали тело — двое в черном, молчаливые, равнодушные, они тащили бойца по бетону, оставляя кровавый след. — Здесь самое лучшее мясо во всем Мехико. Лучшие бойцы, лучшие ставки, лучшие эмоции. Этот, кажется, не доживет до утра. Видишь, как головой ударился? Там внутри теперь сплошное месиво. — Он хмыкнул с довольным видом. — Но ставки были хорошие, очень хорошие. Так что публика довольна. А публика у нас — король. Шарль промолчал. Он смотрел, как волокут тело, и думал о том, что этот человек только что говорил о другом человеке как о куске мяса. И никто вокруг не возражал. Потому что все думали так же. Мужчина оглядел Шарля с ног до головы. Взгляд у него был липкий, оценивающий, как у торговца на рынке, который прикидывает, сколько можно выручить за товар. — Ты тот самый европеец, о котором говорил Юки? — спросил он. — Да. — Пойдем. Тебя ждут. Он повел Шарля в обход арены, лавируя между группками людей, между ящиками и кучами мусора. Шли они к противоположной стене подвала, где виднелся отдельный вход, занавешенный тяжелой тканью — когда-то красной, но теперь такой грязной, что цвет угадывался с трудом. Мужчина отодвинул ткань, пропуская Шарля внутрь. За ней оказалась отдельная ложа. Небольшое помещение, отгороженное от основного зала, с несколькими удобными креслами и низким столиком. На столике дымились сигареты в переполненной пепельнице, стояли початые стаканы с виски — дорогим, судя по этикетке, и тарелка с нетронутой едой. Людей было трое. Двое сидели в креслах — типичные мексиканские бандиты, каких Шарль видел на сотнях фотографий в досье. Золотые цепи на шеях, перстни на пальцах, татуировки на руках и на шее — криминальная символика, понятная только посвященным. Тяжелые взгляды исподлобья, кривые ухмылки, руки, которые привыкли сжимать не только стаканы, но и оружие. Они даже не взглянули на Шарля, продолжая обсуждать какой-то бой — кто кому должен, кто кого надул, кто сколько проиграл. А третий... Шарль замер. Третий сидел в углу, в тени, откинувшись на спинку кресла так, что свет единственной лампы падал только на нижнюю часть лица. Подбородок, губы, шея. Остальное тонуло в полумраке. Но глаза... Глаза Шарль увидел сразу. Они светились в темноте. Буквально светились — не физически, конечно, но для Шарля в тот момент это было именно так. Голубые. Ледяные. Нечеловечески светлые на фоне смуглых лиц, черных волос, темных глаз, которые окружали их в этом подвале. В этой стране, где у девяноста девяти процентов населения были черные или карие глаза — глубокие, теплые, живые, — голубые смотрелись чужеродно, неправильно, как кусок льда посреди пустыни, как снег в тропиках, как полярное сияние над Мехико. И эти глаза смотрели на Шарля. Спокойно. Равнодушно. И в то же время — пронзительно, будто видели насквозь, будто уже знали о нем все, что можно знать — имя, возраст, профессию, цель, страхи, надежды, — и теперь просто проверяли, совпадает ли реальность с тем досье, которое у них уже было. Шарль почувствовал это сразу. Физическое ощущение, от которого волосы на затылке встали дыбом. Холодок побежал по позвоночнику, от шеи до самого копчика, рассыпаясь мурашками по рукам, по ногам, по всему телу. Ему показалось, что в душном, пропитанном потом и кровью подвале, где температура была под тридцать, вдруг резко упало градусов на двадцать. Что воздух стал разреженным, как в горах. Что дышать стало трудно. Он смотрел в эти глаза — и не мог отвести взгляд. Секунда. Две. Три. Потом мужчина в тени чуть наклонил голову — едва заметное движение, почти неуловимое, — и взгляд его скользнул дальше, будто Шарля и не было. Будто он просто сканировал помещение и наткнулся на лишний предмет, который не представлял интереса. Но Шарль знал: это было не так. Он чувствовал кожей, что этот человек его заметил. Запомнил. Отметил где-то в своей ледяной памяти. И теперь будет наблюдать. — Садись, — сказал один из бандитов, указывая на свободный стул. Голос у него был грубый, прокуренный, равнодушный. Шарль сел. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках так, что звенело в ушах. Он заставил себя дышать ровно — вдох, выдох, вдох, выдох, — заставил себя смотреть на бандитов, а не в тот угол, где сидел голубоглазый. Заставил себя успокоиться, собраться, вспомнить, зачем он здесь. — Юки говорит, ты хочешь работать, — начал тот, что постарше. Лет пятидесяти, с сединой в волосах и глубокими морщинами вокруг рта — следами многолетнего употребления чего-то покрепче табака. — Говорит, дерешься хорошо. Показал себя с правильной стороны. Это здесь ценят. — Я хочу зарабатывать, — ответил Шарль. Голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало, и это дрожание приходилось подавлять усилием воли. — Много. — Все хотят много. — Бандит усмехнулся, обнажив желтые зубы. — Вопрос — что ты готов за это сделать? — Все, что скажут. — Красиво говоришь. А если скажут убить? Шарль выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно. Не слишком длинную, чтобы не показаться колеблющимся, сомневающимся, слабым. И не слишком короткую, чтобы не выглядеть психопатом, который только и ждет, чтобы кого-нибудь замочить. Он посмотрел бандиту прямо в глаза. — Если заплатят — убью. Бандит переглянулся со вторым. Тот, помоложе, с наглым лицом и золотой фиксой, кивнул. Обменялись каким-то сигналом, понятным только им. — Хорошо, — сказал старший. — Будет тебе работа. Юки даст товар, будешь торговать на своей территории. Район получишь — не самый жирный, но для начала сойдет. Покажешь результат — получишь больше. Будешь торговать чисто, без глупостей, без левых движений — поднимешься. Провалишься... — Он развел руками. — Ну, ты понял. — Я понял. — Свободен. Шарль встал. И в этот момент снова почувствовал этот взгляд. Он обернулся, хотя знал, что оборачиваться нельзя. Что нужно просто выйти, не подавая виду, не показывая, что заметил. Но тело среагировало быстрее разума. Голубоглазый вышел из тени. Он поднялся с кресла плавно, текуче, как хищник, который не спешит, потому что знает — добыча никуда не денется. Подошел к столику, взял сигарету из пачки, прикурил от зажигалки, которая появилась в руке неизвестно откуда. В свете лампы Шарль наконец увидел его лицо целиком. И это лицо запомнил навсегда. Молодое. На вид лет тридцать, может, чуть больше. Тонкие черты, почти аристократические — острые скулы, прямой нос, четкая линия челюсти. Совсем не похожее на грубые, обветренные лица местных бандитов, на их тяжелые подбородки и сломанные носы. Светлые волосы, зачесанные набок, открывающие высокий лоб. И эти глаза — ледяные, голубые, в которых не читалось ровно ничего. Ни интереса к происходящему. Ни угрозы. Ни дружелюбия. Ни злости. Ни любопытства. Просто пустота. Но пустота эта была особенная. Не пустота Юки — та была пустотой сломленного человека, который давно перестал быть человеком. Это была пустота другого рода. Пустота хищника, который не испытывает эмоций, потому что они ему не нужны. Пустота человека, который смотрит на мир и видит в нем только ресурсы, препятствия и инструменты. Такая глубокая пустота, что в ней можно было утонуть. Голубоглазый затянулся, выпустил дым в сторону — тонкая струйка поползла к потолку, растворяясь в полумраке. И посмотрел на Шарля. На этот раз взгляд длился дольше. Не секунда — пять, может, даже десять. Целая вечность в масштабах этого подвала, этого разговора, этой встречи. Шарль чувствовал, как этот взгляд ощупывает его. Проникает под кожу. Читает мысли. Сканирует душу. Ему захотелось отвести глаза, спрятаться, исчезнуть — но он заставил себя смотреть прямо. В этой схватке взглядов он проиграл. Не потому что был слабее. Не потому что испугался. Просто голубоглазый смотрел так, будто Шарля не существовало. Будто он был пустым местом, тенью на стене, случайным предметом, который не заслуживает внимания. И от этого абсолютного, тотального равнодушия по коже снова побежали мурашки, теперь уже не просто холодок, а настоящая ледяная дрожь. — Макс, — сказал один из бандитов, обращаясь к голубоглазому. Голос его изменился — стал почтительным, даже подобострастным. — Что скажешь? Макс. Шарль впечатал это имя в память. Выжег его там, как клеймо. Макс. Европейское имя. Не мексиканское, не испанское. Французское? Немецкое? Голландское? Неважно. Важно, что бандиты, которые только что решали его судьбу, спрашивали мнения этого человека. Который даже не участвовал в разговоре. Который просто сидел в углу и курил. Голубоглазый — Макс — пожал плечами. Одно единственное движение, едва заметное. И отвернулся. Не сказал ни слова. Просто отошел обратно в тень, к своему креслу, сел и снова исчез в полумраке, будто его и не было. — Иди, — махнул рукой бандит. — Юки свяжется. Шарль вышел. Он шел сквозь толпу, сквозь крики, сквозь запах пота и крови, сквозь все это безумие, и ничего не замечал. Перед глазами стояли голубые глаза. Ледяные. Пустые. Он поднялся по бетонным ступеням, толкнул тяжелую дверь. Воздух снаружи — теплый, влажный, вонючий — показался ледяным после духоты подвала. Шарль стоял на улице, вдыхал этот воздух полной грудью и пытался унять дрожь, которая била его всего. — Ты как? — раздался голос. Шарль обернулся. В тени стоял Юки — оказывается, он ждал его все это время. Курил свою дешевую сигарету и смотрел с тем же пустым выражением, но сейчас в этой пустоте читалось что-то похожее на беспокойство. — Нормально, — ответил Шарль. Голос звучал хрипло, чужо. — Видел его? — спросил Юки. — Кого? — Макса. Шарль промолчал. Юки усмехнулся — впервые за все время знакомства он усмехнулся почти по-человечески. — Видел, — сказал он сам за Шарля. — Все его видят. И никогда не забывают. — Кто он? — спросил Шарль. Юки покачал головой. — Не спрашивай. Тебе пока не надо знать. Иди домой. Завтра встретимся, поговорим о работе. Он развернулся и исчез в темноте, растворился среди развалин, как призрак. Шарль остался один. Он пошел по темным улицам, не разбирая дороги, и перед глазами все еще стояли эти глаза. Голубые. Ледяные. Пустые. Они смотрели на него из темноты, из памяти, из самого нутра. Они преследовали его. Он поймал такси только через полчаса блужданий — водитель долго сомневался, брать ли пассажира в таком районе, но деньги решили дело. Всю дорогу Шарль молчал, смотрел в окно, но ничего не видел. Огни Мехико проплывали мимо, разноцветные, яркие, живые, а перед глазами было только одно — лицо Макса. Его спокойствие. Его равнодушие. Его взгляд. В квартире он первым делом включил свет везде, где только можно. В каждой комнате. В ванной. На кухне. Ему нужно было разогнать темноту, потому что в темноте эти глаза становились еще ярче. Потом долго стоял под душем — горячая вода обжигала кожу, но не могла смыть ощущение этого взгляда. Оно въелось. В кожу, в память, в самое нутро. Шарль вышел из душа, завернулся в полотенце, подошел к окну. Мехико горел огнями — миллионы огней, миллионы жизней. Где-то там, в этом море, в этом подвале, среди этой грязи и крови, сидел человек с голубыми глазами. И, наверное, даже не думал о Шарле. А Шарль не мог думать ни о чем другом. Он лег в кровать, закрыл глаза. И сразу увидел эти глаза — голубые, холодные, смотрящие прямо в душу, сквозь время и пространство. Шарль сел, включил прикроватную лампу. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. — Это просто работа, — сказал он себе вслух. — Ты видел много людей. Ты видел убийц, маньяков, психопатов. Этот просто очередной. Ничего особенного. Но голос звучал неубедительно. Даже для самого себя. Потому что Шарль знал: этот человек не был «просто очередным». Этот человек был другим. Другим во всем — в своей пустоте, в своем спокойствии, в своем взгляде. И их встреча не была случайной. Он не знал, откуда это знание. Не мог объяснить логически. Просто чувствовал. Как зверь чувствует приближение хищника за километр. Как птицы замолкают перед землетрясением. Где-то в городе, в этот самый момент, Макс, наверное, сидел в темноте и курил, и думал о чем-то своем. Или не думал. Может, он вообще не думал — просто смотрел пустыми глазами в пустоту, и мысли текли мимо, не задерживаясь. А может, он думал о нем. О Шарле. Эта мысль была самой страшной. Шарль снова лег, но сон не шел. Он ворочался, смотрел в потолок, слушал звуки города, пробивающиеся сквозь закрытые окна. Где-то выла сирена — далеко-далеко. Лаяли собаки — ближе. Гудели машины — под самым окном. Город жил своей ночной жизнью, не собираясь затихать. А в голове Шарля стучали два слова: Макс. Голубые глаза. И холодок, который не проходил, даже когда он укутался в два одеяла.

***

Утром пришло сообщение от Карлоса: «Новости?» Шарль долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? «Был на подпольных боях, познакомился с местными, дали добро на работу» — это было правильно. Это было по делу. Это была информация, которую ждал Карлос. Но Шарль не написал про Макса. Не потому что скрывал — он должен был сообщать обо всем, что касается дела. А Макс касался. Определенно касался. Судя по тому, как бандиты спрашивали его мнения, этот человек был не последней фигурой в структуре. Возможно, даже ключевой. Но как объяснить? «Я видел человека с голубыми глазами, и меня бросило в дрожь. Я не мог отвести взгляд. Мне показалось, что он видит меня насквозь». Карлос бы не понял. Или понял бы слишком хорошо. Списал бы Шарля, отозвал бы из операции, заменил бы кем-то другим, более надежным, более устойчивым. А Шарль не мог уйти. Не теперь. Не после того, как увидел эти глаза. Он должен был узнать, кто этот человек. Должен был понять, что скрывается за этой ледяной пустотой. Должен был... что? Шарль не знал. Но чувство было сильнее разума. «Все в порядке, — написал он. — Познакомился с местными. Дали добро на работу. Сегодня встречаюсь с Юки, обсуждаем детали». Карлос ответил быстро: «Хорошо. Продолжай в том же духе. И будь осторожен. Эти ребята не прощают ошибок». Шарль отложил телефон, подошел к окну. Мехико просыпался. Солнце уже поднялось, заливая город золотистым светом. Тысячи людей спешили по делам — в офисы, на заводы, в школы, в магазины. Они пили кофе на бегу, разговаривали по телефонам, смеялись, ссорились, мирились. Обычная жизнь обычного города. Они не подозревали, что где-то в подвалах, под их ногами, дерутся насмерть бойцы, льется кровь, делаются ставки на человеческие жизни. Они не подозревали, что в темных углах сидят люди с голубыми глазами, которые управляют этим миром теней. — Макс, — повторил Шарль вслух. Имя звучало странно. Чужеродно. Не вписывалось в этот испаноговорящий мир с его Хуанами и Педро. Европеец. Карлос говорил: главарь призраков — европеец. Никто не знает точно, откуда. Француз, немец, голландец. Может, бельгиец. Может, даже монегаск, как сам Шарль. Совпадение? Шарль не верил в совпадения. Отец учил: в этой работе совпадений не бывает. Бывает только закономерность, которую ты пока не разглядел. Или не хочешь разглядывать, потому что боишься того, что увидишь. Он посмотрел на свои руки. Они лежали на подоконнике, спокойные, неподвижные. Не дрожали. И это было хуже всего. Потому что дрожь прошла, а холод остался. Поселился где-то внутри, под ребрами, и теперь будет жить там всегда. — Я не стану чудовищем, — сказал Шарль в пустоту. Но эхо не ответило. Он вспомнил лицо Макса. Его спокойствие. Его равнодушие. И подумал: а может, чудовище — это не тот, кто убивает. Может, чудовище — это тот, кто смотрит на убийство и не чувствует ничего. Как те люди в подвале, которые кричали от восторга, когда боец упал замертво. Как он сам, когда сломал руку парню на рынке и не почувствовал ничего, кроме холодной пустоты. Как Макс, который смотрел на мир ледяными глазами и не видел в нем ничего, кроме игры. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникли голубые глаза. Они смотрели на него из темноты, и в них не было ничего. Ни угрозы. Ни обещания. Ни будущего. Только пустота. — Кто ты? — прошептал Шарль. Глаза не ответили. Они просто смотрели. Их встреча была только началом. Шарль это знал. Чувствовал кожей, каждой клеточкой тела. Этот человек войдет в его жизнь — и изменит все. Осталось только ждать.