Первый в дыму

      Коноха встречала их тишиной.       Они вернулись через три дня — израненные, сломленные, но живые. Шинъэя сразу забрали в госпиталь — раны оказались серьёзнее, чем думали. Го несли на носилках — он так и не пришёл в себя после того, как рухнул у моста. Ринко шла сама, но взгляд у неё был пустой.       Юри и Какаши шли последними. Их никто не встречал. Героев не было — были выжившие. Ещё одни.       — Куда теперь? — спросила Юри.       — Не знаю, — ответил Какаши.       Он действительно не знал.       Раньше был план. Была миссия. Был Арато, который всегда знал, куда идти. Теперь не было ничего.       Похороны состоялись через неделю.       Их было много — десятки табличек на Мемориальном камне Конохи. Имена, которые уже начинали стираться из памяти. Арато Кадзэяма было одним из многих. Какаши стоял перед камнем и смотрел на высеченные буквы.

«Арато Кадзэяма. 15 лет. Подразделение прорыва».

      Сухо. Казённо. Без души.       — Он заслуживал большего, — сказала Ринко, подходя.       — Все заслуживают. Никто не получает.       Она кивнула. Закурила.       — Го в госпитале. Говорят, оклемается, но в строй уже не вернётся. Слишком много повреждений.       — А ты?       — Я — в новый отряд. Третий по счёту. Четвёртый, если считать ваш.       — Будешь лечить новых?       — Буду. А что мне ещё делать?       Какаши промолчал.       — Ты как? — спросила Ринко.       — Не знаю.       — Живи. Он этого хотел.       Ринко ушла.       Какаши остался у камня.       Он стоял долго. До темноты, до первых звёзд.       Перед глазами проносились воспоминания. Первая встреча на экзамене. Разговор у дерева. Тренировки в дыму. Ночь у костра, когда Арато сказал, что они — семья.       «Живи».       — Как? — спросил Какаши вслух. — Как жить, когда тебя нет?       Камень молчал.       — Ты говорил, что я должен быть живым. Не идеальным — живым. А я не знаю, как это.       Тишина.       — Научи меня.       Никто не ответил.       Какаши развернулся и пошёл в темноту.       Через месяц его отправили на новое задание.       Обычная миссия — сопровождение, ничего сложного. Какаши шёл первым, как учил Арато. За ним — новички, которых дали в подчинение.       На полпути их зажали в ущелье.       Превосходящие силы врага, десяток шиноби против троих. Новички запаниковали. Один побежал — и упал, сражённый техникой. Какаши мог уйти. Мог оставить их, выполнить миссию. Так учили. Так правильно.       «Те, кто нарушают правила — отбросы. Но те, кто бросают товарищей — хуже отбросов». Арато. Какаши развернулся.       Он сражался как никогда в жизни. Техники сыпались одна за другой — молнии, ветер, иллюзии. Он прикрывал новичков, вытаскивал раненого, держал оборону, пока они не отошли.       Когда подошло подкрепление, Какаши стоял над телами врагов и тяжело дышал.       — Вы нарушили приказ, — сказал командир. — Вас могли убить.       — Могли, — ответил Какаши. — Но не убили.       — Почему?       Какаши посмотрел на спасённых новичков. Они смотрели на него с благодарностью.       — Потому что есть вещи важнее приказов.       Он ушёл, не дожидаясь ответа.       Впервые за долгое время внутри было тепло.       Ночью ему приснился Арато.       Он стоял на поляне, залитой лунным светом. Целый. Живой. Улыбался.       — Ты молодец, — сказал он.       — Я нарушил приказ.       — И правильно.       — Я спас их.       — Я знал, что сможешь.       Какаши шагнул вперёд.       — Я скучаю, — сказал он. Голос дрогнул. — Очень скучаю.       — Я знаю. Но ты жив. И это главное.       — Как ты?       — Я — никак. Меня нет. Но я есть, пока ты помнишь.       Арато улыбнулся.       — Живи, Какаши. Живи за нас обоих.       Он начал таять.       — Арато! — крикнул Какаши.       — Я всегда буду рядом. В тебе.       Он исчез.       Какаши проснулся.       За окном серел рассвет. Новый день. Новая жизнь.       — Я буду жить, — сказал он вслух. — Обещаю.       И впервые за долгое время улыбнулся.       Где-то глубоко под землёй, в руинах разрушенного комплекса, среди камней и пепла, лежало тело.       Оно не двигалось уже много дней. Оно остыло, закоченело, должно было быть мёртвым.       Но внутри, в самой глубине, теплился огонёк.       Красный. Злой. Живой.       — Здесь, — раздался голос. Холодный, безэмоциональный. — Он здесь.       Луч света от фонаря скользнул по груде камней. Руки в перчатках начали разбирать завал.       — Жив?       Пауза. Чья-то ладонь легла на грудь Арато.       — Пульс есть. Слабый, но есть. Печать повреждена, но держится.       — Забирайте.       Тело подняли, уложили на носилки. Арато не двигался, не открывал глаз. Только едва заметное дыхание говорило о том, что жизнь ещё теплится.       — Доставим в лабораторию?       — В изолятор. Под наблюдение. Если печать окончательно разрушится, мы хотим быть готовы.       Носилки поплыли в темноту.       Арато очнулся от боли.       Она была везде — в руках, в ногах, в груди, в голове. Каждая клетка тела кричала. Он попытался открыть глаза — веки не слушались.       — Очнулся, — раздался голос. Чужой, равнодушный.       — Пульс участился. Давление растёт. Фиксируйте показатели.       Арато попытался пошевелиться — и понял, что не может. Руки и ноги были пристёгнуты к чему-то холодному и твёрдому.       — Где... — прохрипел он. Голос был чужим, слабым. — Где я?       — Там, где тебе место, — ответил тот же голос.       Веки наконец поддались.       Арато увидел белый потолок. Лампы, светящие слишком ярко, режущие глаза. Рядом — люди в масках. Масках животных. АНБУ? Нет. Другие. Белые маски, без лиц, без эмоций.       Корень.       — Что... что происходит?       — Тихо, — приказал голос. — Не трать силы. Они тебе понадобятся.       Арато дёрнулся, пытаясь освободиться. Ремни впились в запястья, оставляя синяки.       — Отпустите меня!       — Не кричи. Бесполезно.       Дверь открылась.       Вошедший был старше остальных. Один глаз скрывала повязка, второй смотрел холодно, расчётливо, как на инструмент. Лицо пересекали шрамы, правая рука была скрыта бинтами.       Данзо.       Он подошёл к ложу, где лежал Арато, и посмотрел на него сверху вниз.       — Джинчурики Четырёххвостого, — сказал он. Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Кадзэяма Арато. Пятнадцать лет. Проявил невероятную силу воли, сумев частично подавить биджу в критической ситуации.       — Кто вы? — прохрипел Арато.       — Тот, кому ты теперь принадлежишь.       Данзо наклонился ближе.       — Твой отряд считает тебя мёртвым. Деревня считает тебя мёртвым. Мир считает тебя мёртвым. Это удобно.       — Я не... я не ваш...       — Ты — оружие, — перебил Данзо. — Самое ценное оружие Конохи. И ты будешь служить деревне. Не той деревне, что посылает детей в мясорубку и называет это прорывом. А настоящей деревне. Той, что выживает любой ценой.       Он выпрямился.       — Лечить его. Восстановить каналы. Усилить печать. Когда он будет готов — начать обучение.       — Слушаюсь, — ответил один из людей в масках.       Данзо уже направился к выходу, но на пороге остановился.       Обернулся.       Взгляд его единственного глаза встретился с глазами Арато — и Арато впервые в жизни почувствовал настоящий холод. Не тот, что бывает зимой. Другой. Холод человека, для которого люди — лишь фигуры на доске.       — Ты ещё пригодишься, — сказал Данзо.       Дверь закрылась.       Арато остался во тьме Корня.