Искусство соблазнения очень грустного кота

Мир сократился до размеров грязного пятна мазута перед моими глазами. Я потерял счёт времени. Просто лежал, остекленевшим взглядом вперившись в небо. Щека прилипла к чёрному полиэтилену мусорного мешка. Он был скользким, покрытым тонкой коркой льда, которая таяла от тепла моего дыхания, превращаясь в грязную воду. Рёбра отзывались тупой, ноющей болью. Однако тревожило меня не это. Сплюнув скопившуюся во рту кровь, я попытался встать. Упёрся ладонями в землю. Под пальцами хрустнул гравий и какое-то битое стекло. Напряг руки, оторвал грудь от земли. Голова закружилась, картинка перед глазами смазалась. Попытка опереться на правую ногу закончилась мгновенно. Нога подогнулась, словно была сделана из мокрой бумаги. В тот же миг ослепительная вспышка выгнула меня дугой: горло сдавило спазмом, и вместо крика наружу вырвался лишь жалкий, булькающий сип. Коленная чашечка сместилась с тошнотворным щелчком, будто ломали сухую ветку, и я рухнул обратно в грязь, ударившись плечом о металлический бок мусорного контейнера. Боли уже не было. Был только оглушительный звон в ушах и темнота. Когда зрение вернулось, я понял одну простую вещь. Я не встану. Этот район, Цзинъань, всегда был гнойником на теле Шанхая. Здесь и обосновалась шайка Лао Саня. Местные власти накладывали на него красивые повязки в виде торговых центров, но гниль ползла снизу. Отсюда, из подворотен. Здесь дома стояли так близко, что соседи могли пожать друг другу руки, не выходя из окон, а в подвалах догнивали не только кошки, но и люди. Если я останусь здесь — меня сожрут. Дверь чёрного хода лязгнула. Я вжался в тень за баками, перестав дышать. Вышли двое. — ...северные совсем охуели. Вчера точку у ломбарда выставили, — голос был сиплым, булькающим, словно горло было забито мокротой. — Да похер, — отозвался второй, чиркая зажигалкой. Пламя осветило его рябое лицо. — Ты слышал, что Лао Сань про новую поставку говорил? Говорят, товар бодяженный пришел. А его уже передали мудакам из главного. Если клиенты начнут дохнуть, нам всем пизда. — Не каркай. Дай затянуться. Они стояли в пяти метрах от меня, передавая друг другу сигарету. Я смотрел на их ботинки. Тяжелые, армейские. Добьют. Они докурили, бросили бычок в лужу — пш-ш-ш — и ушли внутрь. Лязгнул засов. Я пополз. Цеплялся пальцами за мерзлую землю, за выступы на асфальте. Подтягивал тело на локтях. Левая нога толкала, правая волочилась следом мёртвым, чужеродным грузом. Каждый дюйм движения отдавался в колене резким прострелом, от которого темнело в глазах. Штанина джинсов на правом колене была мокрой и тёмной. Кровь пропитала плотную ткань и теперь оставляла за мной жирный, блестящий след на грязном снегу. Я полз мимо открытых подвальных окон. Оттуда несло прелой сыростью и стонами. Там, внизу, на грязных матрасах, извивались тела. Шлюхи. Наркоманы. Тени людей. В другом окне я увидел, как тощая девица с синяками на руках, едва прикрытая рваной майкой, лежала на таком же рваном диване, механически посасывая сигарету. Она смотрела на меня через мутное стекло пустым взглядом, выпуская дым через ноздри. Наши глаза встретились. Я ждал чего угодно — испуга, брезгливости, вопроса. Но она просто отвернулась и сплюнула окурок на пол, словно я был частью пейзажа. Словно переломанный человек у окна — это норма для вечера вторника. Я пополз дальше. Улица Тайсин была длинной. Фонари здесь работали через один, и те, что горели, заливали тротуар болезненным, натриевым светом. Мимо проехала тонированная машина, обдав меня волной грязной жижи из-под колес. Ледяная вода попала за шиворот, потекла по спине. Холод пока был моим единственным анестетиком. Я, опираясь на локти, подполз к стене дома. Дрожащей рукой вытащил телефон. 12 процентов. Гудки. Один. Два. Три. Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. — Чего тебе? — голос Цзи Ляна был недовольным, сонным и чавкающим. — Забери меня. — Мо? Ты время видел? Иди нахер. — Улица Тайсин, 88. За углом от магазина. — К Лао Саню?! — взвизгнул он. — Я туда не поеду! Он мне башку оторвёт, если увидит мою тачку. И тебя, блядь, прикопает. Он хотел сбросить. — У меня твой корм, ублюдок, — прорычал я в трубку, сжимая телефон слабеющими пальцами. — Тридцать грамм чистым. На том конце повисла тишина. Шкворчание на фоне стало громче. — Ты... ты не сдал его? — Нет. Он у меня в кармане. — И ты хочешь... — Я хочу, чтобы ты оторвал свою жирную жопу от дивана и приехал, — прохрипел я, перебивая его нытье. Боль накатывала волнами, сознание мутилось. — У меня... у меня нога в мясо. Если ты не приедешь через десять минут, меня здесь найдут. И товар заберут. А я перед тем, как сдохнуть, сдам тебя ментам. Скажу, что ты мой поставщик. И адресок твой дам. Чавканье на том конце прекратилось. Тишина. Только тяжелое сопение. — Сука... Мо, ты сука... — заскулил он. — А если Лао Сань узнает? А если... — Приезжай. Товар твой. Если повезет — сдохну в твоем салоне и сможешь забрать весь пакет. — Еду! Еду, блядь! Но если увижу хвост — проеду мимо! Связь оборвалась. Жажда накатила внезапно — дикая, иссушающая. Язык стал шершавым, как наждачка, и прилип к небу. Организм требовал вернуть ту жидкость, которой я щедро поливал асфальт, но глотать было нечего, кроме вязкой, соленой слюны. Сколько времени точно прошло, я не знаю. Но минуты растянулись в вечность. Снег пошел сильнее, засыпая грязный тротуар, мою куртку, пятна крови. Я начал замерзать по-настоящему. Дрожь превратилась в судороги. Через вечность из-за угла вывернула старая, ржавая «Тойота», гремя подвеской. Фары выключены. Она затормозила рядом со мной, обдав брызгами грязной жижи. Цзи Лян сидел, вцепившись в руль, его толстое лицо блестело от пота даже в холоде. Он не вышел. Он просто смотрел на меня. — Шевелись! — шикнул он. Я вцепился в порог машины. Подтянулся. Рывок. Боль в колене разорвала сознание белой вспышкой, но я лишь зарычал сквозь сцепленные зубы. Затащил свое тело в салон, пачкая обивку кровью и уличной грязью. — Салон мне засрал, урод... — проныл Цзи Лян, давя на газ. Он дрожа пошарил рукой по заднему сиденью и швырнул мне в лицо какую-то промасленную ветошь. Я скомкал тряпку и с силой вдавил её прямо в развороченное колено. В глазах потемнело от боли, но я навалился всем весом. Ткань мгновенно стала теплой и липкой, но это было лучше, чем ничего.

***

В салоне я всё-таки не сдох. Цзи Лян долетел до дома за десять минут, обливаясь потом от страха. В этой туше, к моему удивлению, ещё шевелились остатки человечности — он не прирезал меня в тачке ради пакета, а допёр на себе до кухни. Будь я на его месте, я бы добил. Я коротко усмехнулся этой мысли, прежде чем Цзи Лян с грохотом швырнул меня на липкий кухонный стол. Квартира Цзи Ляна встретила спертым, тяжелым запахом немытого тела, старых носков и кошачьей мочи, хотя кота у него отродясь не было. Я лежал на липком кухонном столе. Ткань джинсов, насквозь промерзшая и напитавшаяся уличной грязью, хрустела под ножницами Цзи Ляна, а меня нещадно било крупным, неконтролируемым ознобом — гипотермия догнала меня быстрее, чем болевой шок. Цзи Лян сгреб клавиатуру и грязные тарелки на пол. Грохот посуды ударил по нервам, но звук казался каким-то ватным, далеким. Его лицо скривилось, когда он разрезал штанину. Ножницы уперлись в ветошь, которую я запихал в рану в машине. Она пропиталась кровью, задубела на холоде и намертво приклеилась к мясу. Цзи Лян зажмурился и дернул, срывая тряпку вместе с прилипшими лоскутами джинсов. Я зарычал в потолок, выгибаясь дугой. — Фу, блядь... — выдохнул он, глядя на открывшееся месиво. — Тут кость торчит. Меня сейчас вырвет. Я стиснул зубы так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. Боль была ясной, кристальной, невыносимой. Она заполняла собой всё пространство черепной коробки. Я понимал — я не вывезу. Не на сухую. Я сунул дрожащую руку во внутренний карман куртки. Пальцы, липкие от крови и грязи, нащупали заветный зиплок. Вытащил. Глаза Цзи Ляна, до этого полные паники и отвращения, мгновенно сфокусировались на пакете. Зрачки расширились. Он облизнул пересохшие губы, как голодная собака при виде мяса. — Это... она? — просипел он. — Дай сюда, — прохрипел я, игнорируя его жадность. Я с трудом приподнялся на локтях. Раскрыл пакет. Белый порошок, мелкий, как звездная пыль, высыпался небольшой горкой прямо на грязный, липкий угол стола. И смотрел на белую горку, и в горле встал комок — от едкой, удушливой горечи. Шесть лет. Шесть гребаных лет я был чист. Цзи Лян дернулся было, но я остановил его тяжелым взглядом. — Звони доктору, — приказал я. — Гухэню. Пока он, дрожащими пальцами тыкая в кнопки, набирал номер, я наклонился к столу. В нос ударил резкий химический запах. Дядя, прости. Резкий вдох. Порошок обжег слизистую, ударил в мозг ледяной вспышкой. Я откинулся назад, тяжело дыша. Сердце пропустило удар, а затем, наоборот, замедлило бег. Удары стали редкими, тяжелыми, гулкими. Тук... Тук... Давление рухнуло, и даже показалось, что кровь уже перестает хлестать, лишь ленивыми толчками сочилась из раны. Химия растекалась по горлу, а затем по телу, замораживая нервные окончания, возводя стеклянную стену между мной и реальностью. Боль не ушла, нет. Она просто стала... не моей. Словно ногу просрал кто-то другой в соседней комнате. — Алло... Доктор Ли? Это Цзи Лян... Я слушал их разговор сквозь гул в ушах. Мир стал немного ярче, резче и одновременно безразличнее. — ...Пошел нахуй, — раздался из трубки прокуренный голос. — Я не скорая помощь. — Подожди! У нас есть оплата! Натурой! — Мне не нужны твои деньги, не говоря уже о натуре, жирный. Цзи Лян в панике протянул мне телефон. Я взял его — рука дрожала так сильно, что я едва не выронил аппарат. Экран казался слишком ярким. — Ли, — сказал я. Язык слегка онемел, слова давались с трудом. — Это Мо. — А, песик малолетний. Слышал, тебя подстрелили. Быстро. — Всё ты узнаешь сразу, — зубы всё еще стучали, но я попытался усмехнуться в ответ. Смех вышел странным. — Кх... Блядь. У меня тут товар. Грамм пятнадцать тебе отсыплю. Чистейшей. Той, что ты искал на прошлом месяце. — Четверка? — голос доктора дрогнул интересом. — Откуда? — Ебать не должно. Приезжай. И скучно не будет. Анестезии нет. Только водка. И... — я скосил глаза на белесый след на столе, — мои личные запасы. Развлечем тебя как следует. — Развлечешь? Орать будешь? — Стонать буду, — прохрипел я, чувствуя, как эйфория смешивается с агонией в адский коктейль. — Громко. Слаще любой шлюхи. — Адрес свинарника знаю. Буду через полчаса. Сдохнешь раньше — заберу с трупа. Доктор приехал, когда я уже плавал в липком, химическом бреду. Высокий, болезненно худой, с желтой, пергаментной кожей, обтягивающей череп. Глаза ввалились, зрачки — точки. На нем был грязный бежевый плащ. В руках — потертый кожаный саквояж. Он вошел, не поздоровавшись. Окинул кухню брезгливым взглядом, остановился на мне. — Ну, показывай, — прошамкал он. Цзи Лян суетливо пододвинул стул. Доктор сел, достал из кармана латексные перчатки. Руки у него мелко дрожали. — Водки, — бросил он Цзи Ляну. Тот суетливо налил полстакана. Доктор жадно отхлебнул, опустошив стекло на треть. Его кадык дернулся, он с шумом выдохнул через нос. Дрожь в руках унялась. Оставшуюся в стакане жидкость он, не глядя, плеснул на свои инструменты, разложенные на куске более-менее чистой ткани. Он посмотрел на плещущуюся на дне жидкость, потом перевел взгляд на моё развороченное колено. Уголок его рта дернулся в кривой усмешке. И, не дав мне подготовиться, выплеснул остатки спирта из бутылки, которую держал Цзи Лян, прямо в открытую рану. Там было немного, да и я ожидал нечто подобное, но всё равно я в спазме выгнулся дугой, ударившись затылком о столешницу. Спирт ожег сырое мясо и оголенные нервы, словно туда залили расплавленный свинец. Из горла вырвалось сдавленное шипение, перед глазами поплыли цветные круги. Доктор наблюдал за этим с холодным интересом, пока смесь крови и дешевого пойла стекала по моей голени на пол. — Живой, — хмыкнул Ли Гухэнь, щелкнув меня по носу. — Накачался уже? Зрачки узенькие. Правильно. Иначе сдох бы от шока, когда я начну ковырять. Чашечка в труху. Осколки в суставе. Пуля в кости. Красота. Его инструменты были старыми, из потемневшей матовой стали, но острыми. Скальпель, зажим, костные кусачки. Он не стал вытирать их тряпкой, просто стряхнул капли водки. — Наркоза, как я понимаю, нет? — спросил он, протирая скальпель грязной тряпкой. — Нет. — Отлично. Я потянулся рукой к своим брюкам, вытащил кожаный ремень. Хотел зажать его в зубах, чтобы не откусить себе язык. Рука доктора метнулась быстрее змеи. Он выхватил ремень у меня из рук и отшвырнул его в угол комнаты. — Нет-нет-нет — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. Его дыхание воняло гнилью. — Иначе оставлю пулю внутри. Я уставился ему в глаза. В них плескалось мутное, садистское удовольствие. За свою весьма недолгую жизнь я обращался к нему за помощью всего пару раз, но я боялся этого выродка больше, чем всех ублюдков, которых Шанхай выплевывал мне под ноги за всю мою гребанную жизнь, вместе взятых. — Режь, сукин сын — выплюнул я ему в лицо. И он резанул. Скальпель вошел в плоть, расширяя раневой канал. Я вцепился руками в края стола. Дерево затрещало. Я запрокинул голову, уставившись в потолок с пятнами плесени. Мое тело напряглось, превратившись в стальной трос. Химия держала сознание, не давая отключиться, заставляя присутствовать на собственной казни. — Молчишь? — хмыкнул доктор. — Ну-ну. Он взял зажим и ввел его в рану. Раздвинул мышцы. Раздался влажный, чавкающий звук металла о живую плоть. Я сжал челюсти так, что в висках застучало. Из глаз брызнули слезы. Ли Гухэнь напевал себе под нос что-то неразборчивое. Взял щипцы. Ввел их глубоко, ударив металлом о кость. Скрежет. Этот звук отдался вибрацией во всем скелете, прошел по позвоночнику до самого черепа. Он нащупал пулю. Сжал. И начал тянуть. Она сидела плотно, застряв в раздробленном суставе. Он крутил щипцами, разрывая ткани, выкрашивая мелкие осколки кости, чтобы освободить свинец. Я прорычал, отчаянно кусая губы, смешивая солоноватый вкус крови с химической горечью во рту. — Громче, — прошипел доктор, ковыряясь во мне с остервенением маньяка. — Я не слышу благодарности! Он дернул сильнее. Он дернул сильнее, с хрустом выламывая кусок хряща вместе с инородным телом. Мир схлопнулся. Осталась только боль. Она была белой, красной, черной. Она была везде. Я не выдержал. Я заорал. Крик был коротким, рваным, потому что воздух кончился. Щелчок металла о блюдце. И милосердная, мгновенная темнота.

***

Но она не продлилось долго. Я вынырнул из нее, захлебываясь собственным сиплым вдохом, от хлесткого удара по щеке. Глаза распахнулись рефлекторно, тело дернулось. В нос ударил резкий запах нашатыря — доктор держал ватку у самого моего лица. Надо мной нависло расплывающееся лицо Ли Гухэня. — Поздравляю — прошамкал он. — У тебя мальчик. Девять грамм. Голова гудела. Я протяжно застонал, попытавшись смахнуть его руку от лица. — Мы, — разочарованно протянул он, убирая пузырек. — договаривались, что ты будешь в сознании. Доктор выпрямился, бросил быстрый взгляд на блюдце с окровавленной, сплющенной пулей, потом на меня. — Совсем размяк. А ещё «развлечём». Ха. Ладно, пулю я достал, рану промыл. Теперь главное. Я попытался что-то ответить, но из горла вырвался только хрип. Голова кружилась, во рту стоял железный вкус крови. Тот полез в свой саквояж и достал что-то громоздкое. Плотный моток серого армированного скотча и две жесткие какие-то пластины, похожие лишь отдаленно на металл. — Слушай меня, — он снова склонился надо мной, и его лицо расплывалось в мутном ореоле. — К твоему счастью пуля обошла артерию. Но сустава у тебя больше нет. Там каша. Собирать его по кусочкам здесь нечем, да и поздно. Я зашью мясо, но колено держать не будет. Я сейчас зафиксирую ногу намертво. Срастется одним куском. — Что... значит... одним куском? — язык еле ворочался. — Это значит, — он начал бормоча, грубо накладывать швы, стягивая края раны, — что сгибаться нога больше не будет. Никогда. Будешь ходить как оловянный солдатик. Зато ходить. Довольно романтично, не находишь? Закончив шить, он обмотал ногу толстым слоем бинтов. Поверх них приложил пластины по бокам колена. — Терпи. Вжик. Резкий звук отрываемого скотча резанул по ушам. Он начал приматывать пластины поверх бинтов, стягивая конструкцию с безжалостной силой. Скотч ложился слой за слоем, создавая жесткий кокон. Давление на рану было адским, но сил орать уже не осталось. Я только выл сквозь зубы, вжимая затылок в липкий стол. — Всё. Жрать антибиотики горстями, иначе сгниешь, — буднично бросил он, отрезая конец ленты. — Не снимать месяц. Если повезет — кости срастутся в монолит. Не повезет — отрежут по самое бедро в морге. Когда я снова смог сфокусировать зрение, доктор уже стоял у окна, поднеся к тусклой лампе зиплок. Внутри переливалась «Четверка». Доктор судорожно сглотнул, и его зрачки-точки, казалось, стали еще меньше. Он быстро, почти воровским движением спрятал товар во внутренний карман грязного плаща, ближе к сердцу, подхватил свой саквояж и шагнул к двери. — Лао Сань знает, — бросил он, собирая манатки. Я с трудом сфокусировал на нем взгляд. — Он знает, что ты здесь. И знает, что я тебя латал. Цзи Лян сполз по стене. — Он передал, — доктор ухмыльнулся, застегивая плащ. — Что в городе тебе места нет. Он дает тебе месяц форы. Чтобы ты свалил или сдох. Если через месяц услышит о тебе — вторую ногу прострелит повыше. В голову. Жаловался, что зима ранняя в этом году. Земля промерзла, копать могилы для таких щенков тяжело. Так что не усложняй старику жизнь. Хлопок двери отдался в висках кувалдой. Цзи Лян сидел на полу, обхватив голову руками, и скулил. Я лежал на боку, свернувшись калачиком вокруг своей искалеченной ноги. Она горела, но уже не так адски. Забинтована. Мой взгляд уперся в единственную светящуюся точку в этой темноте. Электронные часы на микроволновке. Красные цифры мигнули. 01:12 01:13 Я тупо смотрел на цифры. В голове стоял густой, ватный туман. Что-то билось в висок. Время что-то значила. Что-то важное, что-то...? Мысли вязли, как мухи в клее. Я чувствовал, как внутри скребется острая заноза тревоги. — Число... — язык ворочался с трудом, словно чужой. — Какое число? Цзи Лян не реагировал, продолжая выть в ладони. Я собрал остатки сил, сжав челюсти до скрипа, и приподнялся на локте. — Какое, блядь, сегодня число?! — рявкнул я. Голос сорвался на хрип, но в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Цзи Лян вздрогнул, словно его ударили током. Его бегающий, затравленный взгляд наконец нашел меня. — Д-двадцать... двадцать третье... — пролепетал он, размазывая сопли по лицу. — Декабря... — Двадцать третье... — эхом повторил я. Значит сейчас двадцать... четвертое. Я рухнул обратно на стол. А послезавтра двадцать пятое декабря. В мозгу, сквозь наркотический туман, прорвалась яркая, ослепительная вспышка. Не от боли. От памяти. Ваньнин. Его день. Его, мать его, День Рождения. Я смотрел на мигающие цифры, и меня затрясло. Не от холода, не от потери крови. От стыда. Я представлял, как он сейчас сидит в своей чистой, теплой квартире. Ждет. Может быть, он даже не ждал меня. Может, он ждал кого-то другого, другого своего ебыря. С тортом, с блестящим подарком. А я лежу здесь. На липком от водки и крови столе. Калека. С куском скотча вместо сустава. В бегах. С героином в крови. Я не успею. Я физически не доберусь до него завтра. — Я проебал... — прошептал я в потолок, и горячие, злые слезы покатились по вискам, смешиваясь с грязью на лице. — Я всё проебал. И работу проебал. И ногу проебал. И, блять, даже жену проебу. Я медленно выдохнул, чувствуя, как силы окончательно покидают тело. Осталось последнее. — Свою половину... — прошептал я уже тихо, почти беззвучно. — Забрал? Цзи Лян судорожно кивнул, нелепо хлопая себя по оттопыренному карману куртки. — Ага... да, Мо... забрал... спрятал... Я медленно выдохнул. Хорошо. Хоть что-то сделано правильно. Мысль окончательно ускользнула. Темнота снова навалилась сверху, тяжелая и неотвратимая, как бетонная плита, и я провалился в нее с головой.

***

Лифт в жилом комплексе «Золотая Гавань» поднимался так плавно, что движение угадывалось лишь по смене цифр на электронном табло. Здесь не было привычного дребезжания тросов или запаха смазки — кабина пахла лимонной цедрой и едва уловимым ароматом духов моей жены. Я украдкой бросил взгляд на наручные часы. Секундная стрелка, подрагивая, пересекла двенадцатую отметку. Полночь. День сменился, и двадцать пятое декабря, эта важная, отмеченная красным в календаре моего сына дата, официально наступило. Бегущая строка встроенного в зеркальную панель экрана новостей бесстрастно сообщала о падении индекса Hang Seng и грядущем похолодании: «...циклон с севера накроет побережье к утру, ожидается ледяной дождь...». — Погода портится, — заметил я, поправляя манжету пальто. — Надо было сказать водителю загнать машину в подземный паркинг, пока нас ждут. Я перевёл взгляд на А-Цинь. Она стояла рядом, в беленькой шубе, безупречно прямая, несмотря на поздний час, и бережно прижимала к себе большую квадратную коробку, перевязанную широкой атласной лентой. Белый картон, красный шёлк — всё выглядело торжественно, празднично. — Волнуешься? — тихо спросила она, заметив мой взгляд. Она поправила воротник моего пальто свободной рукой, и её прикосновение было прохладным и успокаивающим. — Немного, — признался я, понизив голос, чтобы не нарушать эту ватную, дорогую тишину. — Он так и не перезвонил. Это на него не похоже. Ваньнин — человек слова, человек расписания. Если он не берет трубку десять раз подряд... — Перестань, — мягко перебила она, хотя я видел, как в уголках её глаз тоже затаилась тень беспокойства. — Он много работает. Конец года, отчёты, студенты. Возможно, он просто отключил звук и уснул. Мы оставим ему торт, поздравим и уйдём. В углу кабины, прислонившись лбом к зеркальной панели, стоял Сюэ Мэн. Мой мальчик. Он только сошёл с трапа самолёта из Франкфурта, и я видел, как тяжело ему даётся борьба с усталостью. Глаза у него были красными, под ними залегли тени, но стоило мне окликнуть его, как он тут же встрепенулся, пытаясь изобразить бодрость. — Я в порядке, пап! — он поправил лямку рюкзака, в котором, я знал, лежал какой-то редкий, безумно дорогой чертёжный набор, купленный им едва ли не на всю зарплату. — Просто... джетлаг. Учитель наверняка удивится. Но своим-то он рад, правда? Я улыбнулся ему, но улыбка вышла немного натянутой. Мэн-эр всё ещё смотрел на мир глазами восторженного ребёнка, для которого его учитель был божеством, а не живым человеком со своими демонами. Лифт мягко звякнул, выпуская нас в коридор двенадцатого этажа. Здесь царила абсолютная, почти музейная тишина. Свет настенных бра был приглушённым, тёплым, выхватывая из полумрака массивные двери. Мы подошли к номеру 1205. Я остановился, не решаясь нажать на кнопку звонка. Странное чувство неловкости охватило меня. Правильно ли мы поступаем? Врываемся без приглашения, глубокой ночью... Я прислушался. За дверью было тихо. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни шагов. Тишина там казалась более плотной, более глухой, чем здесь, в коридоре. — Ну же, отец, — нетерпеливо шепнул Сюэ Мэн. Я вздохнул и нажал кнопку. Мелодичная трель прозвучала приглушённо, утонув в глубине квартиры. Мы ждали. Секунды капали медленно, тягуче. Никто не шёл. — Может, уйдём? — прошептал я А-Цинь. — Поздравим завтра. Неудобно. Но тут за дверью послышался звук. Словно кто-то подошёл к двери и теперь стоял там, прижавшись к ней, решаясь. Щелчок замка прозвучал резко, как выстрел в этой тишине. Ручка повернулась. Я набрал в грудь воздуха, готовя приветственную речь, полную извинений за вторжение. Дверь приоткрылась, но не распахнулась. Она натянулась на металлическую цепочку, оставив лишь узкую, тёмную щель. Из квартиры пахнуло не уютом, не теплом. Пахнуло тяжёлым, спёртым воздухом наглухо закрытого помещения, в котором долго, мучительно долго находился человек в одиночестве. — Кто? — голос был тихим, лишённым интонаций. — Учитель Чу! — Сюэ Мэн подался вперёд, его лицо озарилось улыбкой, которая тут же начала гаснуть, столкнувшись с темнотой проёма. — Это мы! Сюрприз! С днём рождения! В щели показалось лицо. Свет из коридора упал на него, и я невольно сжал руку жены. Чу Ваньнин выглядел... пугающе. Он был в плотном махровом халате, ворот которого был поднят и стянут у горла так туго, словно он пытался спрятаться в нём целиком. Его лицо, обычно безупречно фарфоровое, сейчас казалось серым, бумажным. Но страшнее всего были глаза. Воспалённые, с лопнувшими сосудами, обведённые красными кругами — следы недавних, тяжёлых слёз, которые он, видимо, яростно тёр кулаками. Волосы были в беспорядке, мокрые пряди прилипли к вискам. Он смотрел на нас, на Сюэ Мэна, на торт в руках А-Цинь, и в его взгляде не было ни капли радости. Только дикий, затравленный ужас, смешанный с болезненным стыдом человека, которого застали в момент предельной слабости. — Чу Ваньнин? — осторожно позвал я. Он моргнул, словно мои слова долетали до него сквозь толщу воды. Его взгляд метался по нашим лицам, по нашим дорогим пальто, по праздничной ленте на коробке. И с каждой секундой его лицо каменело, закрывалось, превращаясь в маску отчуждения. — Уходите, — сипло произнёс он. — Но учитель... — растерянно пробормотал Сюэ Мэн, опуская руку с подарком. — Я же... Я хотел поздравить... — Вы видели время? Сюэ Мэн поперхнулся воздухом, его улыбка увяла. — Эм... Полночь. Как раз наступило... — Именно. Полночь, — Ваньнин сузил глаза. — В это время люди отдыхают, Сюэ Цзымин. Или в Европе вас отучили от понятия личных границ и базового этикета? Врываться без предупреждения, среди ночи... Это как минимум бесцеремонно. — Ваньнин, — я вмешался, видя, как вытянулось лицо сына. — Мы не врывались, не сердись. Мы звонили. Много раз. Я волновался, что с тобой что-то случилось. Мы хотели просто поздравить и сразу уйти. — Со мной всё в порядке, — отрезал он быстро, слишком быстро. Он ещё плотнее запахнул халат, словно ему стало холодно. — Я просто спал. И не слышал телефона. Это была ложь. Я видел это по его глазам — воспалённым, бегающим, в которых плескалась точно не сонливость. Он не спал. Он переживал что-то страшное, и наше вторжение застало его врасплох. — Простите, учитель, — тихо сказал Сюэ Мэн, опуская руки. — Я не подумал. Я просто... Я хотел показать вам проект и подарить... —Не сейчас, — отрывисто бросил Ваньнин, и его пальцы побелели, вцепившись в край двери. — Цзымин, не сейчас. Я не в том состоянии, чтобы принимать гостей или обсуждать проекты. Я не одет. У меня не убрано. Я... я не принимаю гостей. Сейчас ночь. — Мы понимаем, дорогой, — вступила А-Цинь, делая полшага вперёд. — Мы не будем заходить. Просто возьми торт, Ваньнин. Сладкое поднимает настроение. Он посмотрел на коробку с красным бантом, как на бомбу. — Спасибо, — выдавил он с трудом, и голос его стал совсем глухим. — Но заберите его. Я... я не буду его есть. И я хочу отдохнуть. Пожалуйста. Просто уходите. Это «пожалуйста» прозвучало мольбой. — Хорошо, — кивнул я, беря сына за локоть, потому что тот всё ещё порывался что-то объяснить. — Мы уходим. Прости, что разбудили. С днём рождения, Ваньнин. Ваньнин кивнул — резко, дёргано. — Спокойной ночи, — бросил он. Дверь захлопнулась. Мы остались стоять перед глухой деревянной панелью. Я слышал, как за ней лихорадочно щёлкнул замок. Один раз. Второй. Третий. Словно он баррикадировался от монстров. Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Мы остались в коридоре. — Он... он просто устал, да, пап? — неуверенно пробормотал Сюэ Мэн, глядя на закрытую дверь. Сюэ Мэн стоял, опустив голову. Плечи его поникли. Весь его праздничный лоск, вся его радость стекли с него, как вода. Я положил руку ему на спину, слегка сжимая. А-Цинь молча наклонилась. Она аккуратно, стараясь не шуметь, поставила коробку с тортом на коврик у двери. Поправила красный бант. Сюэ Мэн, замешкавшись на секунду, быстро спрятал под ним маленькую открытку, которую так рьяно защищал от нас всю дорогу. — Пойдёмте, — тихо сказала жена. — Пусть отдыхает. Утро вечера мудренее. Мы развернулись и пошли к лифту. Шаги наши были тихими, виноватыми. Я нажал кнопку вызова, но перед тем, как двери кабины закрылись, я бросил последний взгляд на дверь 1205. Мне показалось, что я услышал оттуда, из-за плотного дерева, глухой, сдавленный звук. Лифт поехал вниз, унося нас прочь от чужого горя, в которое нам не позволили вмешаться. И почему-то, глядя на сгорбленную спину сына, я подумал не о Ваньнине, а о Мо Жане. Где он сейчас? Странное, тяжёлое предчувствие кольнуло сердце, но я отогнал его. Двадцать пятое декабря началось. Но праздника не чувствовалось.