Искусство соблазнения очень грустного кота

Шаги затихли раньше, чем я ожидал. Я сполз на пол у двери и слушал, как они идут по коридору — сначала все трое, потом только двое, потом лифт открылся и закрылся, и стало тихо. Совсем тихо, как бывает только в позднее время в жилых домах, когда соседи уже легли и даже труб почти не слышно. Потянулся к ручке и приоткрыл дверь. Торт стоял на коврике — белая коробка с красным логотипом кондитерской, аккуратно завязанная бумажной лентой. Под бантом спрятался маленький конверт. Я уставился на это. Поднялся, взял торт, пакет, конверт — занёс всё в квартиру и поставил на кухонный стол. Конверт положил сверху. Закрыл дверь. В квартире было темно, я не зажигал свет. Фонари с улицы давали достаточно — серое, влажное свечение сквозь незадёрнутые шторы. Прошёл на кухню, открыл нижний шкаф и достал бутылку. Виски, початая, на треть полная — не помню, когда открывал её последний раз. Нашёл стакан, налил до половины. Сел за стол. Взял конверт. Под пальцами хрустнула плотная бумага. Внутри была открытка. Короткий текст, чернила слегка размазаны — писали в спешке. «Учитель, с днём рождения. Я очень спешил, чтобы успеть. Надеюсь, этот год принесёт вам только радость! И двойное счастье! Ваш ученик, Сюэ Мэн». Я смотрел на эти неровные иероглифы. "Спешил, чтобы успеть". Мальчишка летел через половину земного шара, тащил этот пакет, улыбался ему в дверную щель. Я отложил открытку лицевой стороной вниз. Торт стоял перед ним в своей белой коробке. Я смотрел на красный логотип и отпил. Виски было резким на больном горле. Я поморщился, поставил стакан, потом снова взял. Второй глоток прошёл легче. Третий — почти незаметно. За окном шёл дождь. Не сильный — просто монотонный, ровный, без намерения заканчиваться. Капли стучали по подоконнику с той стороны стекла, и этот звук был единственным в квартире. Толерантность к алкоголю у меня всегда была высокой, поэтому, собственно говоря, раньше особо им не увлекался. Не говоря уже о том, чтоб спиваться дома. Но налил ещё. И этот стакан ушёл быстро. Следующий — медленнее. К четвёртому я достал новую, подаренную кем-то бутылку из офиса. И уже не отмеряя наливал, пока не казалось достаточно, и ставил бутылку обратно на стол с тупым стуком, который в пустой квартире звучал громче, чем следовало. За окном дождь шёл ровно, без пауз. Фонарный свет с улицы падал на стол косой полосой, задевал белую коробку торта, скользил по стеклу. Я смотрел на эту полосу, потом на торт, потом снова на стекло. На подоконнике снаружи стояла лужа — я видел, как в ней дрожат отражения огней. Мысли шли сами по себе, без моего участия. Я думал о кафедральном собрании в пятницу, которое придётся посетить. Думал о том, что в конце января нужно сдавать отчёт по курсу. Думал о том, что в аптеке кончился аспирин. О том, что в коридоре перегорела лампочка — уже неделю, я каждый раз замечаю и каждый раз забываю купить новую. Мелкие, незначительные вещи, которые мозг подбрасывал методично, как будто пытался чем-то занять пространство. Это не работало. Я налил ещё.

***

Господин Фон Хесслер праздновал мой день рождения странно, с размахом, который я находил избыточным — но никогда не говорил этого вслух, потому что Маркус умел делать из любого возражения доказательство моей собственной неблагодарности. Но гостей не звал. Да некого было. Стол, свечи, что-то в бокалах с пузырьками, которое Маркус называл правильным словом, а я забыл. Подарки в плотной бумаге с тиснёными вензелями. Маркус умел выбирать вещи — не потому что знал мои вкусы, а потому что вкусы у него были свои, и он их навязывал с таким спокойным апломбом, что в итоге казалось: это и есть правильно, а всё остальное — от невежества. Я сидел за кухонным столом со стаканом в обеих руках и думал об этом с тем ровным, почти академическим интересом, с каким думают о явлении, давно изученном и классифицированном. Маркус говорил, что я не умею принимать заботу. Что я отталкиваю людей, не осознавая этого. Что моя холодность — это не черта характера, а симптом, и симптом поддаётся коррекции при наличии терпения. А Маркус Фон Хесслер был терпелив. Я поставил стакан. Но есть ли сейчас кто-то еще? Взял телефон, нашёл номер, смотрел на него несколько секунд. Потом закрыл. Открыл контакт Мо Вэйюя. Позвонил. Длинные гудки, автоответчик. Я сбросил и швырнул телефон на стол — тот скользнул и упёрся в коробку с тортом. Я посмотрел на коробку. Как человек, если разобраться, я всё-таки не удался — это был просто факт, всплывший на поверхность с той же неизбежностью. Мать ушла, оставив меня гнить в приюте. Маркус в итоге устал. Чета Сюэ пришла, постояла под дверью и ушла. Мо Вэйюй — тот вообще испарился с такой лёгкостью, словно его и не было, словно эти месяцы ежедневного присутствия были просто случайностью, которую он, по своему обыкновению, умудрился истолковать превратно. Я налил ещё. Поднёс стакан к губам и не выпил сразу — просто держал, глядя в тёмное окно. Снаружи прошла машина, полоснула светом фар по потолку.

***

Я не заметил, как встал. Просто в какой-то момент обнаружил себя стоящим посреди комнаты с ощущением, что нужно что-то сделать — конкретное, прикладное, требующее рук. Чужой пиджак давно был снят и перекинут через спинку стула. Халат я затянул с вечера, как только вернулся, так, что узел уже несколько часов давил на рёбра — сейчас я наконец дёрнул его, развязал, распахнул. Стало немного легче дышать. В ванную я шёл, держась о стену не потому, что не мог идти — просто стена была там, и я её касался. Пол, казалось, стал чуть дальше, чем я помнил. Или это я уменьшился? В ванной зажёг свет, и свет оказался неожиданно резким, пришлось зажмуриться. Открыл аптечку. Там стояло несколько рядов: пластырь, бинт, перекись, аспирин, что-то от горла, что-то от давления, антигистаминное на случай — я не помню, на случай чего. Я смотрел на это несколько секунд, потом начал доставать флаконы и ставить их на полку над раковиной одним движением — все подряд, не выбирая. Флаконы выстроились в ряд. Один упал в раковину, я поднял его и поставил обратно. Я расстегнул пуговицы рубашки. Пластырь на груди — я наклеивал его после работы аккуратно, куски крест-накрест, как следует. Сейчас один край отошёл и завернулся. Я отлепил его целиком — медленно, потому что спирта тогда не пожалел, и кожа под пластырем была чувствительной. Под ним — несколько тёмных полос, уже не кровоточащих, подзатянувшихся за эти часы, но всё ещё воспалённых по краям. Я разглядывал их без выражения. Взял перекись. Открыл. Намочил ватный диск — промокнул один раз, Зашипел сквозь зубы и вцепился свободной рукой в край раковины. Подождал, пока отпустит. Провёл ещё раз, медленнее. Перекись пенилась и стекала по коже белыми пузырьками — я следил за этим, пока они не исчезли. Наклеил новые пластыри. Один, второй, третий. Разгладил края большим пальцем. Потом руки остались там. Я не сразу понял, что делают руки. Просто стоял, опустив взгляд, и пальцы двигались медленно — к царапинам, к грудине, собираясь в ладони. Я сложил обе руки кувшинкой — пальцы слегка согнуты, ладони чуть выгнуты — и прижал их к груди. По обе стороны от грудины. Просто держал. Ладони были тёплыми от виски и от ванной. Кожа под ними — нет. Я простоял так несколько секунд. Потом усмехнулся. Но было несмешно. Убрал руки. Запахнул халат, не сильно, просто чтобы было. Выключил свет.

***

В комнате я добрался до дивана и лёг — не укрываясь, поверх пледа, просто упал горизонтально и уставился в потолок. Голова кружилась умеренно, не неприятно — просто всё слегка плыло, теряло резкость контуров. Потолок был белым. Я смотрел на него. В углу была трещина — тонкая, старая, шла от карниза примерно на двадцать сантиметров. Я знал про неё с тех пор, как въехал. Никогда не звонил в управляющую компанию. Непонятно почему — может, потому что она его не раздражала. Может, потому что он привык к вещам, которые не чинятся сами по себе и на которые просто перестаёшь обращать внимание. Что-то потекло по виску — я не сразу понял что. Горячее, тонкое, добравшееся до уха раньше, чем я успел среагировать. Я поднял руку и смахнул резко, почти с раздражением. — Идиот, — сказал я вслух, в потолок. Голос прозвучал хрипло и неожиданно громко в тишине квартиры. Я положил предплечья на глаза — оба, крест-накрест — и давил на веки лёгким давлением, пока перед глазами не поплыли оранжевые пятна. Дождь за окном шёл ровно. Где-то в трубах шумела вода. Торт на кухонном столе стоял в своей белой коробке с красным логотипом и никуда не девался.

***

Телефон он не выключал. Это была ошибка, которую он осознал слишком поздно, когда экран засветился в третий раз подряд и вибрация сдвинула телефон на несколько сантиметров. Я лежал лицом в подушку и слышал это сквозь сон — или сквозь то, что осталось от сна после пяти часов горизонтального положения с восьмиста граммами виски внутри. Тонкий, непрерывный звук сверлил череп. Я с трудом поднял голову и разлепил глаза. Дневной свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, резанул по сетчатке белой бритвой. Я инстинктивно зажмурился и застонал, хватаясь за волосы. Во рту было так сухо, словно там всю ночь жгли бумагу. Голова раскалывалась надвое, пульсируя в такт ударам сердца. Тело задеревенело. Звук не прекращался. Это вибрировал телефон, валяющийся где-то на полу около стола. Я свесил руку, нащупал холодный корпус аппарата. Поднёс к лицу, щурясь от яркости экрана. 09:14. Контакт: «Мо Вэйюй». Я смотрел на эти иероглифы несколько долгих секунд. Мозг, отравленный вчерашним виски, отказывался обрабатывать информацию. Мо Вэйюй. Звонит утром. Они почти никогда, если вспомнить, не связывались по звонку. Боль в затылке пульсировала. Я нажал на зелёную кнопку и поднёс динамик к уху. — Слушаю, — произнёс я. Голос прозвучал как скрежет камня по металлу. Пришлось сглотнуть вязкую слюну. На том конце была тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и какой-то невнятный фоновый шорох. — Мо Вэйюй? — Я нахмурился, садясь на диване. Комната качнулась, к горлу подступила тошнота. — Если это шутка, то крайне неудачная. И тут в трубке раздался звук. Хихиканье. Тихое, влажное, абсолютно неуместное. Оно не было привычно издевательским или наглым. Оно звучало… блаженно. Так смеётся человек, потерявший связь с реальностью. От этого слабого, скомканного звука по спине, несмотря на похмельный жар, пополз неприятный холодок. — Ваньнин… — раздался хриплый, тягучий шёпот. Слова слипались между собой, язык говорящего явно заплетался. — Ваньнин… — Ты.. Вы пьяны, — перебил я, массируя виски свободной рукой. — Вы понимаете, который час? — Я так по тебе соскучился, — пропел голос в трубке, игнорируя вопрос. В интонации сквозило что-то пугающе детское и откровенное. — Забери меня, пожалуйста, отсюда. Я замер. Рука, массирующая висок, остановилась. Посмотрел в окно. Серое небо. Дождь кончился, остался только влажный воздух и размытые очертания домов напротив. — Мо Вэйюй, — сказал он. Голос после ночи звучал хуже, чем обычно — хрипло, без обычной отточенности. — Сейчас девять утра. Звонить преподавателю с подобными просьбами — некорректно вне зависимости от времени суток. Если вам нужна помощь, свяжитесь с ректором. Он собирался сбросить. — Ваньнин, — снова, тише. — Ваньнин, я не могу к дяде. Ваньнин, пожалуйста. У меня нога болит. Ваньнин, забери меня, пожалуйста, Ваньнин. Онн задыхался, слова переходили в сдавленный скулёж, почти не интонировал — просто повторял, как будто у него был запас из нескольких слов и он пустил их все в ход одновременно. Что-то в этом было настолько непохожим на всё, чем Мо Вэйюй обычно являлся — на весь этот напор, на эту неистребимую самоуверенность, которая, судя по всему, умела куда-то деваться, — что я не сбросил сразу. — Ваньнин, — адрес начался без предупреждения, посреди предложения, которое не было закончено — улица, номер дома, что-то ещё, бессвязно. Я нахмурился сильнее. В трубке, на заднем плане, внезапно раздался чужой, визгливый голос. Он звучал приглушённо, но достаточно чётко, чтобы разобрать слова: — Ты что творишь, урод?! Сожрал мой товар, блядь, а теперь легавым хату сливаешь?! Дай сюда телефон! Послышался звук возни. Глухой удар пластика обо что-то твёрдое. Грохот. Звук падающего стула. Испуганное чужое сопение на фоне. Громкий, отрывистый окрик Мо Вэйюя, такой резкий, что Ваньнин непроизвольно отвёл телефон от уха. И сразу, без паузы — снова тот же тихий тон, почти заискивающий: — Ваньнин, ты здесь? Ваньнин— Я резко сел, забыв про головную боль. Адреналин ударил в кровь, мгновенно вымывая остатки алкогольного тумана. Товар. Чужое случайное возмущение эхом отбивалось в голове, складываясь в мерзкую, однозначную картину. В динамике снова послышалось тяжёлое дыхание Мо Жаня. Я открыл рот, чтобы сказать, что он не поедет. Что он вызовет полицию. Что он не имеет к этому грязному миру никакого отношения. Но я не произнёс ни слова. И звонок оборвался. Тишина в квартире снова стала абсолютной. Дождь за окном прекратился, оставив после себя лишь серое, влажное утро. Я опустил телефон на колени. Я посидел так около минуты. Глядя перед собой в одну точку. Сердце билось ровно, но чуть быстрее обычного. Его мутило. Я встал. Прошёл в ванную. Включил ледяную воду. Сунул голову под кран, позволяя струям бить по затылку, смывая пот и остатки сна. Вытерся жёстким полотенцем, не глядя в зеркало. В спальне я стянул помятый халат. Надел свежее белье, тёмную водолазку с высоким горлом, скрывающую пластыри на груди, плотные чёрные джинсы. Я взял с тумбочки бумажник, ключи от машины. Сунул в карман телефон. Направился к выходу. Проходя мимо кухонного стола, даже не взглянул на белую коробку с нетронутым тортом и пустые бутылки виски. Щёлкнул замок. Дверь закрылась.

***

Гудки отбоя слились с резким, неконтролируемым рвотным спазмом. Я едва успел отбросить телефон на край матраса и свеситься с края дивана. Пальцы вцепились в края пластикового таза. Желудок скрутило. Меня рвало желчью и остатками воды — больше внутри ничего не было. Организм, отвыкший от тяжелой наркоты, отторгал «Четверку» с агрессией умирающего. Тело трясло так, что ходуном ходил старый диван. Но в голове… в голове было кристально чисто и пугающе хорошо. Я вытер мокрый подбородок тыльной стороной ладони. Откинулся обратно на матрас, тяжело дыша. Правая нога, туго стянутая серым армированным скотчем поверх бинтов, лежала вдоль дивана неподвижным бревном. Я нащупал телефон. Экран был в паутине трещин, но приложение работало. Я смотрел на экран прищуренными, воспалёнными глазами — на зернистом видео с камеры в его спальне я видел, как Ваньнин стягивает с себя водолазку. Видел белые квадраты пластырей на его груди. Видел, как он надевает тёмную одежду. Я смотрел на этот маленький экран, и губы сами собой разъехались в широкой, неконтролируемой улыбке. Лицо сводило от этого оскала, но я не мог перестать скалиться, демонстрируя пустым стенам окровавленные зубы. Едет. Живот снова сжался, я быстро свесил голову ниже, переждал. Отпустило. Я прижал телефон к груди обеими руками — он был тёплым — и чувствовал, как тот греет сквозь ткань футболки. Едет.

***

Вчерашний день я почти не помнил. Вернее, помнил отдельными кусками, плохо склеенными между собой. Вот я лежу на полу, и потолок у Цзи Ляна. Вот меня рвёт, и Цзи Лян что-то говорит надо мной — злобно, но при этом держит тазик, и эти две вещи плохо сочетаются, поэтому я закрываю глаза и не думаю об этом. Вот я снова на кровати, и за окном темно, и нога болит так, что я слышу собственный пульс в колене. Он был отвратительным. От него я выл в подушку. И именно эта всепоглощающая боль и ломка, чего уж таить, заставила меня, пока жирная туша спала за своими мониторами, сползти с матраса и спиздить из кармана его куртки тот самый, подаренный мною же зиплок. Когда Цзи Лян проснулся и увидел, что я снюхал его дозу, он визжал, как недорезанная свинья. Мы ругались хрипло, долго и грязно. Я пообещал отдать ему все свои домашние заначки, чтобы он заткнулся. Он весь день носился как заполошный — гремел на кухне, куда-то звонил вполголоса, дважды выходил и возвращался с пакетами. Я смотрел на него из-под закрытых век и думал лениво: чего несётся. Жалеет? Он? Ха. Потом думать перестал, потому что стало незачем. Сегодня утром, когда я наконец сел — осторожно, с третьей попытки, упёршись спиной в стену — Цзи Лян поставил рядом со мной кружку с чем-то и сел напротив, на корточки, глядя с таким выражением, которое я не умел читать и поэтому проигнорировал. — Телефон поставь на зарядку, — сказал Цзи Лян. — Там два процента. — Сам поставь. — Я тебе не сиделка. Сожрал мой товар, а теперь прислуживать тебе? — Ты мне вообще никто, — сказал я. — Давай зарядку. Цзи Лян выругался, встал, бросил мне провод через всю комнату — провод упал мимо, я не стал за ним тянуться, просто уставился на него, пока Цзи Лян не поднял его снова и не воткнул в телефон сам, с таким видом, как будто его унижают. — Доволен? — Нет, — сказал я. — Курицу свари. — Иди нахуй. Хоть курицу тот так и не сварил, но что-то да дал — часа через полтора молча поставил передо мной миску и ушёл обратно за свой стол, к экранам. Я ел медленно, маленькими порциями, потому что желудок после всего случившегося принимал еду с осторожностью и без энтузиазма. Потом я взял телефон. Уведомлений было много — я листал их без интереса, мессенджеры, пропущенные от людей, которым я не собирался перезванивать. Потом — системное, от университета, с логотипом кафедры. Я почти пролистнул. «Поздравляем с окончанием осеннего семестра. Результаты промежуточной аттестации доступны в личном кабинете». Палец нажал раньше, чем я решил. Список предметов. Оценки. Я скользил взглядом вниз, не задерживаясь — и остановился. Теоретическая физика. Чу Ваньнин. 50 баллов. Зачтено. Я смотрел на это. Обновил страницу. 50 баллов. Зачтено. Снова. 50 баллов. Зачтено. Улыбка появилась раньше, чем я успел что-то почувствовать — просто вдруг оказалась на лице, широкая, глупая, совершенно неуместная для умирающего человека. Я несколько секунд лежал с этой улыбкой, глядя в потолок, потом перешёл обратно в уведомления. Одна пропущенная. Чу Ваньнин, вчера, поздно ночью. Я смотрел на неё долго — недостаточно долго, чтобы убедиться наверняка, но достаточно, чтобы решить. Набрал. Гудки — один, второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Сбросили. Я набрал снова.

***

Когда на шестом звонке в трубке что-то щёлкнуло и наступила тишина, я не сразу заговорил — просто лежал, прижав телефон к уху, и слушал, как дышат с той стороны. Потом засмеялся — тихо, почти про себя, сам не зная почему. Может, от оценки. Может, от того, что дозвонился. Может, просто потому что нога вдруг перестала болеть — не по-настоящему, но на несколько секунд она как будто исчезла, и осталось только это: тёплая трубка у уха и тишина на той стороне. Я сказал то, что сказал. Потом слушал, как Ваньнин меня отчитывает — голос хриплый, резче обычного, слова правильные и совершенно неважные — и думал о том, что у него самые красивые уши. Что у него всегда были самые красивые уши. Что я думал об этом ещё в сентябре, в аудитории, когда смотрел на него сзади и не слушал лекцию. Отблевавшись, я прижал телефон к груди. Лёг на локти над тазиком, потому что желудок снова напомнил о себе, и уставился в экран прищуренными глазами. Вызов завершён, 09:17. Цзи Лян что-то истерично орал сзади. Его толстое лицо тряслось от паники. — Ты слил хату! Лао Сань меня на куски порежет! Легавые повяжут! Я сваливаю, Мо! Сдыхай тут сам со своим хахалем! Он лихорадочно запихивал жёсткие диски в рюкзак. Я не слушал. Я улыбался в экран телефона и смотрел на то, как за мной едут.

***

Когда послышались чужие, твердые шаги, Цзи Ляна уже не было. Я слышал, как он уходил — минут за двадцать до этого, быстро, почти не попрощавшись. Хлопнула дверь. Потом тишина. Я остался лежать на спине. Потолок над ним был тот же — серый, в разводах, паутина в левом углу. Нога лежала поверх сложенного одеяла. Я слушал: вот во дворе заглох двигатель. Вот скрипнула входная дверь подъезда. Вот шаги на лестнице — медленные, осторожные. Пауза перед дверью. На пороге показался Чу Ваньнин. Не сказав ни слова, он просто стоял и смотрел как-то остеклененно. Сначала на комнату: на экраны Цзи Ляна, на заваленный стол, на пакеты у стены, на тазик на полу. Брови сведены. Нос чуть сморщен — едва заметно, но я знал это лицо достаточно хорошо, чтобы читать его в деталях. Потом взгляд дошёл до меня. Прошёлся сверху вниз, медленно. Задержался на лице, на руках, на ноге — на бинтах, на скотче поверх них, на том, как нога лежит неподвижно, чуть вывернув носок наружу. Я затих. Впервые с момента пробуждения перестал ёрзать. Я смотрел на него снизу вверх расфокусированными глазами, и моё тело било мелкой, наркотической дрожью, но я не сводил с него глаз. Зрачки были сужены в игольное ушко, глаза слезились, но я не моргал. Я впитывал его. Я, наверное, выглядел просто отвратительно. Ваньнин подошёл. Сел у кровати на одно колено — не спрашивая, не предупреждая — и взял мою ногу обеими руками. Медленно, проверяя. Пальцы прошлись по бинту выше колена, ниже, нащупали края, надавили едва ощутимо в одном месте, потом в другом. От этого прикосновения что-то сдвинулось. Я смотрел на его руки — на то, как пальцы двигаются аккуратно, не торопясь — и вдруг почувствовал, что хочу пожаловаться. По-настоящему, не как обычно — не чтобы произвести эффект, не чтобы что-то получить. Просто... просто внезапно захотелось, чтобы меня пожалели. Я не помнил, когда последний раз хотел этого. Перед дядей — никогда. Перед дядей я всегда держался, даже когда не держался ни перед кем больше, потому что перед дядей было особенно нельзя показывать, насколько всё плохо. А здесь — хотел. Даже преувеличить хотел, немного, самую малость. В груди что-то робко и быстро заклокотало. — Ваньнин, — начал я шепотом. — Она так болит. Ваньнин, я ходить больше не смогу нормально. Кость — там в кашу всё, мне сказали... — сбился. — Я всегда был тупой, это все знают, я сам знаю. Но в этот раз совсем не рассчитал, Ваньнин. Совсем. Перед дядей стыдно. Перед тётей стыдно. Они же... они ко мне хорошо, а я... Слова шли сами, без порядка, путаясь и обрываясь на полуфразах. Я нёс этот бред и не останавливался, потому что Ваньнин не убирал руки с ноги и не говорил ничего, а это почему-то означало, что можно продолжать. — Я так обосрался, Ваньнин... Ваньнин поднял на меня взгляд. Долго смотрел. Потом сказал: — Тебе не стыдно. Я моргнул. — Ходить можешь? Я виновато улыбнулся — широко, немного криво — и покачал головой. Ваньнин убрал руки с ноги, но не сразу выпрямился — помедлил секунду, глядя на меня сверху вниз. Я воспользовался этим немедленно: потянулся и потёрся щекой о его руку — о костяшки пальцев, о тыльную сторону ладони. Ваньнин не отдёрнул руку сразу. Потом всё-таки отдёрнул. Потом снова подал. — Вставай, — сказал он. — Сам. Насколько можешь. Я попробовал — взял его за руку, потянул, я оттолкнулся локтем от матраса — и ничего не вышло. Я был слишком тяжёлым, слишком нетвёрдым, нога не давала опоры, и вся конструкция угрожала рассыпаться обратно на матрас. Чу Ваньнин бесконечно устало вздохнул. Щипнул себя за переносицу, закрыл глаза на секунду. Потом открыл и посмотрел на него с видом человека, который принял решение и уже сожалеет о нём, но менять не будет. Он наклонился, чтобы поднять меня, но, стоило мне попытаться перенести вес, как я взвыл, повисая у него на шее. Ваньнин попробовал поднять меня на руки, как в кино, но я был слишком тяжелым, а он — слишком изможденным. Он пошатнулся, его руки дрогнули, и мы едва не рухнули на грязный пол. Потом зашёл сбоку, наклонился, завёл руки ему под мышки и потянул — по-настоящему, вкладывая вес. Я почувствовал, как отрываюсь от матраса, как меня ставят вертикально, как ваньниновы пальцы держат с двух сторон, не давая завалиться. Он на секунду оказался очень близко — лицом почти к моему виску, плечо у плеча. — Держись, — сказал Ваньнин. Я взял его за локоть и держался. Честно держался. И старался не дышать. Я в жизни так не старался. Мы шли до машины в молчании. Я прыгал на одной ноге, тяжело наваливаясь на него, чувствуя, как напрягаются мышцы под его черной водолазкой. Он открыл заднюю дверь своей «Хонды» и практически запихнул меня внутрь. Я рухнул на сиденье, затаскивая следом неподвижную прямую ногу. Я смотрел на него с заднего сиденья. На затылок, на линию плеч под пальто, на то, как пальцы лежат на руле. Я смотрел на него, и мое тело впервые с того первого секса обволакивала такая нежность, такая пронзительная, острая жалость к нему и к нам обоим, что я готов был расплакаться снова. Я думал о том, что Ваньнин приехал. В девять утра, в неблагополучный район, в чужую квартиру — приехал, вошёл, потрогал его ногу. Забирает с собой. Я смотрел на его уши. — Ваньнин, — прошептал тихо. Тот не отреагировал. Тронулся, выруливая со двора. — Ваньнин. Тишина. — Ваньнин. — … — Ваньнин. — Ваньнин. На пятый или шестой раз Ваньнин резко повернул голову — не оборачиваясь целиком, просто бросил взгляд через плечо. Я хлопнул глазами. — У тебя самые милые уши. Ваньнин моргнул. Краска медленно поползла по его скулам — то ли от гнева, то ли от абсурдности ситуации. Он отвернулся обратно к дороге, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Я смотрел на его затылок. Думал о том, что мы будем жить вместе. Это было очевидно, просто я раньше не формулировал так прямо — а сейчас сформулировал, и мысль легла ровно, без зазоров. Мы будем жить вместе, потому что больше некуда — я с такой ногой не вернусь, а к дяде нельзя, потому что дядя будет смотреть тем взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. А к Ваньнину — можно. Ваньнин же приехал. Ваньнин не спрашивал лишнего. Я думал о том, как они будут жить вместе. Ваньнин будет злиться, конечно — он всегда злится, это его фоновое состояние, как работающий в холостую двигатель. Будет говорить, что я занимаю слишком много места. Что оставляю вещи не там. Что слишком громко. Я буду стараться не быть слишком громко. С ногой я в любом случае особо не разгуляюсь — не буду путаться под ногами, не буду лезть куда не просят. Буду сидеть тихо. Найду деньги — не сразу, но найду, что-нибудь придумаю, не на такое придумывал. Не буду обузой. Ваньнин не любит обузы, это видно за версту, он вообще не любит, когда ему что-то должны или за ним что-то тянется. Я буду аккуратным. А потом — потом мы состаримся. Я об этом думал иногда, ещё с сентября, в промежутках между остальными мыслями о Ваньнине — думал о том, как они будут выглядеть стариками. Ваньнин постареет хорошо, это видно по его типу лица — такие лица с возрастом становятся лучше, строже, интереснее. Я, наверное, разнесусь. Или нет. Неважно. Внуков у них не будет — это я понимал с той же ровной очевидностью, с какой понимал всё остальное прямо сейчас, в этом тихом, ватном состоянии, пока за окном плыл мокрый Шанхай. Но можно будет завести собаку. Ваньнин скажет, что не хочет собаку. Я приведу собаку. Ваньнин будет делать вид, что собаки нет, и при этом тайно её кормить — он именно так и сделает, я это знал с такой уверенностью, как будто уже видел. — Ваньнин, — сказал я. Ваньнин не повернулся. — Ваньнин. Машина остановилась на светофоре. Красный. — Ваньнин. — … — Ваньнин. На этот раз пауза была длиннее — Ваньнин явно держался. Потом всё-таки резко: — Что? Я смотрел на него — на профиль, на резкую линию скулы, на то, как он смотрит в светофор с видом человека, который сожалеет о нескольких последовательных решениях. — Ты самый хороший человек в моей жизни, — сказал я. Светофор переключился. Ваньнин тронулся без ответа. Я откинулся на спинку сиденья. Нога тянула — фоново, напоминая о себе, но не так, чтобы думать об этом. За окном проплывали дома, фонари, мокрые ветки деревьев над дорогой. — Ваньнин. Молчание. — Ваньнин. Молчание. — Ваньнин, у тебя очень красивые— Машина резко свернула к обочине и остановилась. Я качнулся вперёд — инстинктивно схватился за ручку двери, нога отозвалась тупым толчком боли. Зашипел сквозь зубы. Ваньнин обернулся. Всем корпусом — развернулся на сиденье, облокотился о спинку, и смотрел на него с таким выражением, что я на секунду забыл про ногу. — Значит так, — начал Ваньнин. Голос был хриплым и очень ровным, что было хуже, чем если бы он кричал. — Ты — взрослый человек, которому, судя по всему, недостаточно было пяти лет обучения, чтобы усвоить минимальные нормы поведения. У меня раскалывается голова. Я не спал нормально двое суток. Я нахожусь в машине, которую не должен сейчас вести, потому что вчера вечером пил. Я приехал в квартиру — и я прошу тебя обратить внимание, в каком состоянии эта квартира, — потому что ты позвонил мне в девять утра и нёс бред в трубку вместо того, чтобы позвонить родственнику, врачу, или вообще любому человеку, которому это было бы уместно. — Он не повышал голос, просто каждое слово выговаривал отдельно, с ровными паузами. — Я не знаю, что происходит. Я не знаю, что произошло с твоей ногой, и ты, насколько я понимаю, объяснять не собираешься. Я не знаю, где ты был последние три месяца и почему ты— — Я тебя люблю, —прошептал я. Тихо. Просто так, без подготовки, посреди чужого предложения. В машине стало тихо. Ваньнин смотрел на меня. А я смотрел на самого прекрасного человека в ответ — не улыбаясь, не отводя взгляда. Просто смотрел, узкими, в мясо обдолбанный и самым мерзким видом. Внутри клокотало нечто тёплое, разливаясь щемящей нежностью в груди, которое никуда не девалось уже несколько часов. За окном проехала машина. Другая. Ещё одна. Нога не болела. Совсем.