Искусство соблазнения очень грустного кота

Мы одни. Под землёй. В гулкой тишине бетонной коробки. Я сижу в машине, запертый. Руки добела сжимают руль. Мой мозг лихорадочно ищет объяснение, правильный алгоритм действий. Позвонить в полицию? Сигналить? Выйти и потребовать объяснений? Но я не делаю ничего. Я просто смотрю на него через лобовое стекло. А он смотрит на меня. И улыбается. Тихо. Победно. Ощущение чужого присутствия больше не было фантомом. Оно стояло в десяти метрах от меня, материальное и неотвратимое. Оно загнало меня в угол. И оно не собиралось уходить. Время застыло, превратилось в густой, вязкий сироп. Секунды тянулись как минуты. Я не знаю, как долго мы так сидели — два хищника, замершие перед последним броском. Он — у своего мотоцикла, небрежно-расслабленный. Я — в своей металлической коробке, вцепившись в руль. Я на миг подумал о том… чтобы на него наехать. Чтобы избавиться от него навсегда. А потом он двинулся. Он не пошёл ко мне. Пёс медленно, с той же ухмылкой, надел шлем. Сел на мотоцикл. Завёл его — и рёв мотора, усиленный эхом бетонных стен, ударил по ушам с оглушительной силой. Он развернул свою вульгарную машину, ослепив меня светом фары, и поехал к выезду. Ворота, ещё не успевшие закрыться до конца, снова поползли вверх, выпуская его. Он уехал. Тишина, наступившая после, была такой плотной, что звенело в ушах. Я не двигался. Я просто сидел, глядя на пустое парковочное место, где он только что стоял. Я ждал. Ждал, что он вернётся, что это была какая-то уловка. Но ничего не происходило. Я не знаю, сколько я просидел в машине. Пять минут. Десять. Может, полчаса. Медленно, очень медленно, напряжение начало отпускать мои мышцы. Я разжал пальцы, которые, казалось, прикипели к рулю. Глубоко вздохнул, и воздух обжёг легкие. Я опустил голову на руль. Прохладный пластик приятно холодил разгорячённый лоб. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но паника отступала, сменяясь ледяной, выматывающей усталостью. Я поднялся в свою квартиру на автомате. Разделся, бросив одежду на стул. Принял душ, стоя под горячими струями, пока кожа не покраснела. Я не думал. Я просто выполнял набор привычных действий, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, ощущение реальности. Я лёг в постель. Но сон упрямо не шёл. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его. Стоящего под лампой на парковке. Его улыбку. Я лежал в темноте и слушал тишину своей квартиры, и впервые за много лет она не казалась мне безопасной. Она казалась звеняще-пустой. Уязвимой. Тело ломило, отпуская адреналин. Тишина давила. И в этой тишине, как ядовитые сорняки, начали прорастать образы. Та ночь. Его тяжесть на мне. Его горячее дыхание на моей шее. Его низкий, рычащий голос, повторяющий: «Мой, мой, мой…» Я перевернулся на спину, глядя в потолок. Тело горело. Унизительно, предательски горело. И рука, будто живя своей собственной, постыдной жизнью, скользнула вниз, под резинку белья. Пальцы коснулись напряжённой, влажной плоти, и я тихо, по-звериному заскулил. Это было отвратительно. И это было всё, чего я хотел в этот момент. Фантазия родилась сама собой. Парковка. Он не уезжает. Он подходит к моей машине, и я вижу, как в его глазах вспыхивает усмешка. Он разбивает стекло. Вытаскивает меня из машины, как мешок. Разбитое стекло режет мне кожу. Рвёт на мне одежду прямо здесь, на холодном, грязном бетоне, прижимает лицом к капоту моей же машины… Нет. Что-то было не так. Слишком реально. Слишком опасно. Слишком… по-уличному. Фантазия рассыпалась, и на её месте возникла другая. Мой кабинет в университете. Поздний вечер. Я сижу за столом, проверяю отчёты. Тихо щёлкает замок. Я поднимаю голову и вижу его. Он запирает дверь изнутри и, не говоря ни слова, подходит ко мне. Он хватает меня за волосы, откидывая мою голову назад, и шепчет мне на ухо, обжигая дыханием: «Засиделись, профессор?» Он валит меня прямо на мой стол, сбрасывая на пол стопки бумаг, мои труды, мою гордость. Он задирает мой свитер, расстёгивает ремень. Я вырываюсь, царапаюсь, называю его грязным животным, ничтожеством. А он смеётся. Этот низкий, грубый смех бьёт по нервам. «Конечно, животное, — рычит он, прижимаясь сзади своей твёрдой, горячей плотью. — А ты этого разве не хотел, детка?» Я вцепился пальцами в простыню, моё тело выгнулось дугой. Это было так мерзко. Так точно. Я двигал рукой быстрее, отчаянно, пытаясь догнать ускользающее наслаждение. Я представил, как он входит в меня, грубо, прямо здесь, на столе, среди моих книг и расчётов. Как он затыкает мне рот моими же скомканными бумагами, чтобы я не кричал. Я сопротивляюсь, я кричу, бью изо всех сил. А он только раззадоривается. В какой-то момент, на пике, мой взгляд метнулся по тёмной спальне, и в голову ударила острая, сводящая с ума мысль: а что, если он смотрит? Что, если он сейчас здесь, в этой комнате, стоит в углу и смотрит, как я трогаю себя, думая о нём? От этой мысли по спине пробежал электрический разряд. Это было слишком. Мир взорвался белой вспышкой. Я кончил, пачкая свой живот и бёдра, и из горла вырвался не стон, а длинный, судорожный всхлип. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Я возжелал скотину. Я хотел, чтобы он взял меня. Унижение было таким всеобъемлющим, что я свернулся в клубок, закрыл лицо руками и так же, в слезах и стыде, наконец уснул.

***

Я проснулся от холода и ломоты во всём теле. Утро пробивалось сквозь жалюзи, заливая комнату серым, безрадостным светом. Первой мыслью была мысль о душе. Смыть с себя эту ночь, этот позор. Накинув халат, я поплёлся к входной двери, чтобы проверить, запер ли я её вчера на все замки. За дверью, на коврике, стояла белая картонная коробка. Моя реакция затормозила. Мозг, ещё сонный и отупевший от стресса, отказывался обрабатывать информацию. Я сухо смотрел на неё секунд десять. Потом медленно, как во сне, наклонился и поднял. Коробка была ещё теплой. Я занес её на кухню, поставил на стол и открыл. Внутри, на пергаментной бумаге, лежали четыре идеальных, румяных круассана. Сверху они были щедро политы густой молочной глазурью, которая ещё не успела до конца застыть. От них исходил такой сладкий, манящий запах свежей выпечки, что уголки моих губ непроизвольно дрогнули и поползли вверх в подобии улыбки. И тут меня накрыло. Осознание. Блядь. Этот ублюдок не просто проводил меня до парковки. Он выяснил номер моей квартиры. Он был здесь. Утром. Он оставил это. Ярость вскипела мгновенно, вытесняя сонливость и апатию. Я схватил коробку. Моим первым, единственным желанием было швырнуть её в мусорное ведро, растоптать, уничтожить это наглое, собственническое подношение. Моя рука замерла над ведром. Желудок предательски, громко заурчал. Запах… он был таким правильным. Таким сладким. Я медленно опустил руку. Поставил коробку обратно на стол. Посмотрел на неё. Потом на мусорное ведро. Потом снова на неё. Он ведь… не попытается меня убить? В тот день я позавтракал ими. Всеми четырьмя.

***

Прошло два месяца с первой встречи. Заканчивался семестр. Город медленно остывал, уступая натиску аномально ранней зимы. Утром на асфальте лежал тонкий, почти невидимый слой инея, который хрустел под подошвами ботинок. Воздух стал сырым, колким, заставляя плотнее запахиваться в воротник тяжёлого шерстяного пальто. На часах — семь ноль пять. Я стою у входной двери с портфелем в руке и, свесив пальто, жду. Жду привычного шороха за дверью, который уже стал частью моего утреннего ритуала. За ним последует звук опускаемой на коврик коробки, а затем — быстрые удаляющиеся шаги. Он не задерживался. Никогда. Но сегодня — ничего. Семь десять. Тишина. Я хмурюсь. Раздражение, мелкое и колючее, как крапива, начинает прорастать где-то в животе. Я изнежен. Я избалован. Я привык, что каждое утро меня ждёт теплый, сладкий завтрак, избавляющий от необходимости думать об этом самому. Эта мысль отвратительна. Но ещё отвратительнее то, что сегодня завтрака нет. В семь пятнадцать я сдаюсь. Открываю дверь. Пусто. Коврик девственно чист. Ни коробки. Ни запаха выпечки. Ничего. Он не пришёл. Я стою в дверях и чувствую, как раздражение перерастает в нечто иное. Какая-то злая, иррациональная обида. Значит, наигрался. Наконец-то до его крошечного собачьего мозга дошло, насколько жалко и глупо он выглядит. Хорошо. Прекрасно. Так и должно было быть с самого начала. Но радости от этого «улучшения» я не испытываю. Наоборот, внутри образуется какая-то неприятная пустота. В тот день я ухожу на работу голодным и злым.

***

В университете его тоже нет. Третий ряд пустует. Взгляд, который два месяца буравил мой затылок, исчез. И эта тишина за спиной была непривычной, почти оглушительной. Она отвлекала. К середине дня, впрочем, я почти забываю о нём. Конец семестра. Отчёты, зачёты, подготовка к экзаменам. Я с головой ухожу в работу, с садистским удовольствием истязая студентов-должников, заставляя их переписывать курсовые и по десять раз отвечать на один и тот же вопрос. Это успокаивает. Это возвращает мне чувство контроля. Ближе к вечеру я иду с отчётом по успеваемости магистрантов к ректору. Кабинет Сюэ Чжэнъюна пахнет хорошим табаком и деревом. Сам ректор сидит, развалившись в своём огромном кожаном кресле, — большой, добродушный, похожий на сонного медведя. На столе перед ним дымится чашка чая и лежит раскрытая газета. Он отрывается от чтения, когда я вхожу, и его лицо расплывается в широкой, искренней улыбке. — А, Ваньнин, заходи! — гремит он. — Что у нас там? Опять мои оболтусы тебя доводят? Я кладу на стол папку. — Всё в пределах нормы. Несколько человек на грани отчисления, но это их личный выбор. — Жёстко ты с ними, — он смеётся, пролистывая бумаги. — Но правильно. Дисциплина — прежде всего. Он подписывает отчёт, и разговор плавно перетекает на другие темы. — Кстати, Сюэ Мэн звонил вчера, — говорит он, откидываясь на спинку кресла. — Привет тебе передавал. Спрашивал, как поживает его любимый учитель Чу. Я невольно улыбаюсь. Сюэ Мэн. Несносный, упрямый и до смешного напыщенный мальчишка. В прошлом году он с отличием закончил свою стажировку в Германии — Сюэ Чжэнъюн специально отправил его туда, в тот же технический университет, где я тогда преподавал. — Как он? Освоился в китайском филиале? — Еще бы! — с гордостью говорит ректор. — Он когда услышал, что ты вернулся, поднял на уши всё руководство, чтобы его экстренно перевели. Фанатик. Сказал, что не может работать так далеко от своего учителя. — Он способный мальчик, — сдержанно хвалю я. — У него большое будущее. Мы болтаем ещё минут десять. Покидая кабинет ректора, я чувствую себя немного лучше. Разговоры с Сюэ Чжэнъюном всегда действуют на меня как-то умиротворяюще. Желудок сводит от голода. Ноги сами несут меня по знакомому маршруту. Я толкаю стеклянную дверь, и в лицо ударяет тёплый, густой аромат ванили и свежего кофе. У кассы я замечаю знакомую фигуру. Ши Мэй. Он уже в пальто, стоит, прижимая к себе небольшой, но, судя по всему, увесистый бумажный пакет с логотипом кондитерской. Он держит его бережно, обеими руками, словно внутри хрусталь, а не выпечка. Увидев меня, он на секунду замирает, его пальцы чуть сильнее сжимают пакет, а затем лицо озаряется такой искренней, почти детской радостью, что это выглядит даже немного неуместно для случайной встречи. — Профессор Чу! — он делает шаг мне навстречу. — Добрый вечер! Какое совпадение. — Добрый вечер, Ши Минцзин, — киваю я, подходя к витрине. Он забирает свой пакет, но уходить не торопится. Он переминается с ноги на ногу, всё ещё обнимая свою ношу, и ждёт, пока я выбираю десерт. — Решили… побаловать кого-то? — киваю я на пакет, пока бариста забивает мой заказ. — Выглядит основательно. Торт? Ши Мэй вспыхивает, его щёки розовеют. Он опускает взгляд, и на мгновение в его глазах мелькает тень какой-то грустной решимости. — Да… Бисквитный, с молочным кремом. Новый рецепт, говорят, очень нежный, — тихо произносит он. — Я… хотел угостить одного важного для меня человека. Он очень любит сладкое, хоть и не всегда в этом признаётся. Но… я пока не уверен, что смогу его вручить. — Нерешительность — враг успеха, — сухо замечаю я. Когда я собираюсь расплачиваться, он внезапно кладёт свою кредитную карту на терминал. — Позвольте мне, профессор. За мой счёт. Я поднимаю на него бровь. — С чего бы это? — Просто так, — он пожимает плечами, улыбаясь мягко и немного застенчиво. — В знак благодарности за ваши лекции. Он тут же поворачивается к кассиру. — И... знаете, я передумал. Пожалуй, я ещё не наелся. Можно мне чашку вашего жасминового чая? И булочек с малиновым джемом. Я молча принимаю эту странную смену планов. Мы берём наши заказы и садимся за столик у окна. Ши Мэй ставит свой таинственный бумажный пакет на стул рядом, словно это что-то драгоценное. Некоторое время мы молчим. Я ем свой пудинг, он пьёт свой чай. За окном начинает сыпать мелкий, мокрый снег, тающий на стекле. — Тяжелая неделя, да? — наконец произносит он. — Студенты перед сессией совсем потеряли покой. — Они потеряли не покой, а остатки совести, — я подцепляю ложкой карамель. — Особенно ваши друзья. Я подготовил документы на недопуск Наньгун Сы и Е Ванси. Их посещаемость стремится к абсолютному нулю. Ши Мэй виновато улыбается, помешивая ложечкой свой чай. — Прошу вас, не будьте к ним слишком строги, профессор. У них… полагаю, особые обстоятельства. — Какие же? — иронично интересуюсь я. — Вы решили выступить их адвокатом? — Нет, — Ши Мэй качает головой, и его голос становится тише, почти доверительным. — Просто… вы ведь знаете А-Сы. Он и раньше был импульсивным, но сейчас он словно лишился кожи. Любовь делает его… неадекватным. Я фыркаю. — И эта его любовь, по-вашему, уважительная причина для прогулов? — Я не смог бы утверждать, что это так. Но никто знает, что творится в голове Наньгун Сы. — мягко говорит Ши Мэй, глядя в окно на падающий снег. — Он всегда был немного балбесом. Знаете, я наблюдаю за Наньгуном не первый год… и теперь он словно стал другим. Он ходит за Ванси хвостом, а она, не привыкшая к такому его поведению, теряется. Я много раз видел, как он часами сидит у корпуса и ждёт её, хотя точно знаю — у него самого в это время нет пар. Постоянно носит ей еду, боится, что она забудет поесть. И смотрит на неё так, будто вокруг больше никого не существует. И это ужасно её раздражает. Он усмехается, будто вспомнив что-то. — Это… по-своему очаровательное поведение. На прошлой неделе он пропустил ваш семинар, потому что Ванси госпитализировали, и он не отходил от неё ни на шаг. — Ши Мэй умолкает, а когда продолжает, его голос становится совсем тихим, почти бормочущим: — Весь его мир сузился до одного человека. Я на секунду замираю с ложкой у рта. Слова Ши Мэя, призванные оправдать друзей, неожиданно ударили по мне с другой стороны. «Ходит хвостом». «Ждёт часами». «Носит еду». «Смотрит так, будто никого нет». В голове щелкнуло. Разрозненные факты последних двух месяцев — коробки с круассанами, мотоцикл на парковке, взгляд, прожигающий спину в аудитории — вдруг начали складываться в единую, пугающе знакомую схему. Я медленно опустил ложку. Взгляд мой стал расфокусированным. — Значит, таковы симптомы? — пробормотал я, скорее себе, чем собеседнику. И продолжил уже громче, с интонацией лектора: — Представим ситуацию. Объект А проявляет навязчивое внимание к Объекту Б. Это внимание включает в себя постоянное визуальное наблюдение, преследование, попытки установить невербальный контакт и даже… обеспечение пропитанием. При этом ранее между ними был зафиксирован единичный акт физической близости. Можно ли поставить в этом случае тот же диагноз? Я смотрю на него в упор. Я — учёный, задающий вопрос. Он — подопытный, дающий данные. Всё просто. Ши Мэй моргнул, удивлённый моим тоном. Он несколько секунд смотрит на меня так, словно пытается прочесть что-то на моём лице. Его взгляд скользит по моим волосам, губам, по линии подбородка. Я чувствую себя под микроскопом, и это неприятно. Наконец, он тяжело вздыхает. — Я... я не уверен. Но я бы мог поверить, что это так. — И вы утверждаете, Ши Минцзин, что такое поведение — это не клиническое расстройство психики, а именно… любовь? Ши Мэй на секунду растерялся от этого странного допроса. Он посмотрел на пакет с тортом, стоящий рядом, коснулся его пальцами, словно ища поддержки. — Грань тонка, профессор, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала какая-то личная, затаённая печаль. — Иногда любовь — это и есть самое тяжёлое расстройство. Он говорит это, глядя куда-то мне за плечо. Его голос дрожит. Дыхание сбивается. — А почему вы спрашиваете? Вы заметили подобное поведение... у кого-то ещё? Я брезгливо цыкнул, отгоняя от себя образ Мо Жаня, который тут же всплыл перед глазами. Всё сходится. Диагноз поставлен. — Нет, — резко ответил я, отодвигая пустую чашку. — Просто уточнял параметры для классификации человеческой глупости. Спасибо за разъяснение, Ши Минцзин. И за угощение. Мне пора. Я поворачиваюсь к выходу и замираю. За окном кондитерской, которое ещё полчаса назад было просто мокрым от дождя, теперь творилось что-то иное. Мир исчез за плотной, белой, крутящейся пеленой. Снег, который до этого лениво сыпал, превратился в настоящую метель. Ветер с воем бросал в стекло целые пригоршни колючих снежинок. — Ох… — раздается за спиной голос Ши Минцзина. — Метель началась. Кажется, мы увлеклись разговором и не заметили. Я слегка морщусь от очевидности его вывода, но молчу. Ситуация была неприятной. Моя машина припаркована в квартале отсюда. Я вышел в одном пальто, даже не подумав о шарфе. Мысль о том, чтобы идти сквозь этот ледяной, режущий ветер, вызывала инстинктивное отвращение. Холод я ненавидел. Я всё же решительно направляюсь к двери. Переждать здесь — не вариант. — Профессор, подождите! — окликает меня Ши Мэй. Я оборачиваюсь с немым вопросом на лице. Он быстро подходит ко мне, на ходу снимая с шеи свой шарф. Это был длинный, вязаный шарф тёмно-синего цвета, выглядящий очень тёплым и мягким. Прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать, он делает шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство, и сам, своими руками, наматывает шарф мне на шею. Он делает это немного неуклюже, но очень быстро, несколько раз оборачивая теплую ткань вокруг моего ворота и поднимая её так, чтобы она прикрывала подбородок и уши. Его пальцы на мгновение касаются моей щеки. Они тёплые. Я застываю, ошеломлённый такой бестактностью. От шарфа пахнет чем-то чужим — свежестью морозного воздуха и слабым, едва уловимым запахом его парфюма. Чужая вещь. На мне. Раздражение смешивается с какой-то совершенно неуместной неловкостью. — Не нужно, — выдавливаю я, делая шаг назад. — Нужно, профессор, — серьёзно говорит он, глядя на меня снизу вверх. — Вы простудитесь. А мне он не очень-то и нужен. Я живу тут рядом, в общежитии, да и вырос на севере, для меня это не погода, а так… недоразумение. Он отступает, любуясь своей работой, и улыбается. — Вот, так гораздо лучше. Невероятно, что в ноябре вообще снег есть. В новостях говорили, что идет какой-то арктический циклон, но я не думал, что Шанхай так засыпет. Я стою, закутанный в его шарф, и чувствую себя нелепо. Моим первым порывом было сорвать его и бросить ему в лицо. Но ткань приятно грела шею, а мысль о ледяном ветре, режущем кожу, была слишком неприятной. — Вернёте, когда будет удобно, — добавляет он, словно прочитав мои мысли. Я молча киваю, не находя слов. Поворачиваюсь и выхожу из кондитерской. Холодный ветер тут же набрасывается на меня, но лицо и шея защищены. Я иду к своей машине, чувствуя на себе чужое тепло и вдыхая чужой запах. Это было странно. Неправильно. Но в то же время… практично. Дойдя до машины, я сажусь внутрь и только тогда снимаю шарф. Он всё ещё теплый. Я бросаю его на пассажирское сиденье. Всю дорогу домой я думаю не о Ши Мэе. Симптомы любви. Всё сходится. А значит, тот пёс, который два месяца носил мне завтраки, тоже… Я брезгливо морщусь. Какая отвратительная, жалкая, липкая нелепость.

***

Квартира встречает меня тишиной и прохладой. Усталость, которую я игнорировал весь день, наваливается разом, тяжёлая и вязкая. Кости ноют. В голове мимолётно, как сухая осенняя листва, проносится мысль — я старею. Эта мысль неприятна. Я представляю себя в будущем: тощий, сгорбленный старик с пергаментной кожей и вечно недовольным выражением лица. Картина настолько отвратительна, что я хмурюсь, отгоняя её. Нужно смыть с себя этот день. Горячий душ — вот что мне нужно. Я раздеваюсь прямо в коридоре, сбрасывая одежду на небольшую тумбу у входа в ванную. Пальто, пиджак, рубашка, брюки — всё ложится небрежной грудой. Горячие, почти обжигающие струи воды ударяют в спину, и я закрываю глаза, позволяя накопившемуся напряжению стекать вместе с водой. Пар заполняет маленькое пространство, стирая контуры мира. На несколько минут я почти перестаю думать. Но как только я выключаю воду и распахиваю дверцу кабины, мир возвращается холодным воздухом по мокрой коже. Резко. Жестоко. Огромная ладонь зажимает мне рот, пресекая на корню любой звук. Вторая рука, сильная, как стальной обруч, обвивается вокруг моей талии, прижимая моё мокрое, голое тело к чужому. Я замираю, и мой первый инстинкт — животный, первобытный ужас. В нос ударяет знакомый запах — не тот, что был в ту ночь в баре, не запах виски и юношеской похоти. Этот запах был другим: терпкий, болезненный, с примесью чего-то металлического, как кровь, и острого запаха пота. За моей спиной раздается тяжёлое, хриплое, взбешенное дыхание. Оно ударяет в ухо, горячее и сбитое. Мой мозг, пережив первый шок, уже осознает ситуацию. Это не грабитель. Это он. Опять. Он не пытается меня убить. Он тащит меня. Голого, мокрого, он тащит меня из ванной в спальню. Мои ноги путаются, я спотыкаюсь на ковре. От него несёт не только жаром болезни, но и чем-то резким, как застарелый табак, въевшийся в его волосы, и я невольно отворачиваюсь, чтобы не вдыхать этот тошнотворный след его бродяжьей жизни. Иррациональный ужас сменяется ледяной, всепоглощающей яростью. Он швыряет меня на кровать с силой, от которой у меня перехватывает дух. Я падаю на живот, и холодный воздух простыней обжигает кожу. Прежде чем я успеваю сгруппироваться, он наваливается сверху. Его вес давит, прижимая меня к матрасу. Он тяжёлый, горячий, и от него исходит лихорадочный жар больного тела. — Какого чёрта?! — я рычу в подушку, пытаясь вывернуться, но его колено упирается мне в поясницу, блокируя движение. — Слезай с меня, животное! Ярость придаёт мне сил. Я изворачиваюсь, переворачиваюсь на спину и, не раздумывая, со всего маха бью его ладонью по лицу. Звук пощёчины разносится по тихой комнате оглушительно, как выстрел. Даже сильнее, чем в баре. Он замирает. На секунду в комнате воцаряется абсолютная тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым, прерывистым дыханием. Я смотрю на него снизу вверх, готовый ударить снова. Его лицо, раскрасневшееся от жара, сейчас выглядит бледным в полумраке комнаты. Глаза, обычно тёмные и насмешливые, горят лихорадочным, безумным огнём. На щеке медленно наливается багровый след от моей руки. Я ожидаю ответной ярости. Удара. Но вместо этого его губы медленно растягиваются в подобие улыбки. Кривой, хищной, абсолютно сумасшедшей. — Ты даже не боишься, — выдыхает он, протягивая слоги, и в его голосе звучит странная смесь восхищения и злости. — Совсем не боишься. Эта мысль, кажется, радует его больше, чем злит. Он наклоняется ниже, и я чувствую, как его ревность, густая и ядовитая, окутывает меня. — А я тут лежу, умираю, — шипит он мне в лицо, — думаю, что с тобой. Думаю, волнуешься ли ты обо мне… Беспокоюсь голоден ли моё золотце без меня… А ты! — его взгляд становится колючим, как у злого до смерти обиженного ребёнка, — А ты, оказывается, шляешься с другими мужиками! Улыбаешься им! Позволяешь им себя лапать! Носишь их блядские шарфы! Он говорит это с такой собственнической злобой, словно я — его вещь, которую он застал в чужих руках. Это меня начинает по настоящему выводить из себя. — Ты вломился в мой дом! — кричу я в ответ, пытаясь оттолкнуть его, сопротивляясь, царапая по предплечьям короткими ногтями, но он не двигается с места. — Ты больное, одержимое отродье! И какое ты вообще имеешь право говорить о моих знакомых?! — Знакомых?! — он злобно хохочет. — Этот щенок смотрел на тебя так, будто хотел сожрать! И ты ему позволял! — Убирайся из моей квартиры! И как ты вообще сюда попал? Я закрывал дв… Он прерывает меня, силой закрыв ладонью губы, и под мои трепыхания наклоняется ещё ниже, его лицо почти касается моего. — А я сделал дубликат, — злорадно шепчет он. — Взял твои ключи из кармана пальто, когда ты оставлял его в аудитории. Я же остаюсь всегда с тобой. До последней пары. Наглость. Абсолютная, безграничная наглость. Меня душит бешенство. Этот пёс не просто перешёл черту — он стер её, вытоптал и на её месте водрузил свой флаг. — Ублюдок, — стискивая зубы, выплевываю я через ладонь. Но он уже не слушает. Он чрезмерно шумно и дёргано вынимает ремень из собственных брюк. Прежде чем я успеваю среагировать, он грубо заводит мои руки мне за голову и одним резким движением стягивает запястья. Кожаный ремень впивается в кожу. Я дёргаюсь, но узел затянут крепко. — Что ты… Он затыкает мне рот поцелуем. Горячим, злым, наказывающим. Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, и я чувствую металлический привкус крови. Он целует меня так, словно пытается выжечь с моих губ вкус чужого чая, чужих разговоров. Я мычу, пытаюсь отвернуться, но он держит мою голову своей огромной ладонью. И моё тело, этот вечный предатель, откликается. Голод, который я подавлял годами, уже вкусивший сладость секса, просыпается вновь. Он отрывается от моих губ и начинает оставлять влажные, кусачие следы на моей шее, на ключицах, спускаясь всё ниже. Каждый укус — как клеймо. «Мой. Мой. Мой». Я выгибаюсь, пытаюсь пнуть его, но он перехватывает мои ноги и закидывает их себе на плечи, раскрывая меня полностью. В таком положении я абсолютно беззащитен. Унижен. И до ужаса возбуждён. Его взгляд опускается ниже, к моему паху, и я вижу, как он шарит рукой по полу рядом с кроватью. Он поднимает небольшую картонную коробку — ту самую, из кондитерской. Спешно, одной рукой, он открывает её, и я вижу внутри кусок торта с белым кремом. Что он задумал? Мо Жань зачерпывает пальцами огромный шмат липкого, холодного крема и его рука движется к моему анусу. Нет. В этот момент логика и подавленное желание отступают перед волной панического ужаса и стыда. Я не могу. Не так. Не сейчас. — Нет! — крик вырывается из моего горла, и я со всей силы бью его обеими ногами в грудь. Он не ожидал такого отпора. Удар отбрасывает его назад. Он падает на пол у кровати, ошарашенно глядя на меня. Крем с его пальцев летит на ковёр. — Нет, — повторяю я, задыхаясь. Мо Жань медленно поднимается. В его глазах недоумение. Каким бы альфа-самцом, вершащим правосудие, он себя ни чувствовал, он не может понять моей реакции. Он подходит к кровати, садится на край. — Что «нет»? — спрашивает он, его голос уже не такой злой, скорее сбитый с толку. Я молчу, не в силах поднять на него глаза. Он, забавляясь, наклоняется к моему лицу. — Ваньнин, что нельзя? Моё имя, произнесённое его низким, хриплым шепотом, заставляет меня вздрогнуть. Я сжимаюсь ещё сильнее. — Там… фекалии, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Слова обжигают горло. Но всё равно не выдерживаю. — Ублюдок, как ты себе воображаешь секс при таких обстоятельствах?! Признание вырывается из меня, как гной из нарыва. Это самое унизительное, что я когда-либо говорил. Но вместо этого я слышу смех. Низкий, горловой, раскатистый смех. Он не злой. Он… до ужаса довольный. Пёс смеется так, будто я только что рассказал ему самую очаровательную тайну на свете. Я рискую поднять глаза. Он смотрит на меня, и в его взгляде больше нет ревности. Только чистое, всепоглощающее обожание. Он наклоняется и целует меня в лоб. — Хорошо, детка, хорошо, — шепчет он и, прежде чем я успеваю возмутиться этому пошлому слову, он размазывает остатки крема с пальца по моему лбу. А потом его взгляд опускается ниже. Весь оставшийся на его ладони крем он медленно, почти торжественно, проводит по моему уже твёрдому, напряжённому члену. Я выгибаюсь дугой, из горла вырывается сдавленный стон. Сочетание холода сладкого крема и жара его ладони взрывает все мои рецепторы. В этот раз он не проникает в меня. Он опускается на колени между моих разведенных ног. Он смотрит мне прямо в глаза, а затем его голова опускается, и горячий, влажный рот накрывает меня. Горячий, влажный рот накрывает меня с собственнической жадностью. Он работает языком и губами с умением, которое граничит с искусством, и я на миг забываю, как дышать. Это ощущение… оно новое. Оно стирает все предыдущие данные. Никто и никогда не… Даже Марк. А этот пёс… он поклоняется. Я чувствую жар его щёк на своих бёдрах, и понимаю, что у него температура. Периодически он на мгновение отстраняется, тяжело дыша, и бормочет себе под нос: «Черт… голова кружится…», но тут же возвращается ко мне с удвоенной, лихорадочной энергией, словно боится, что я исчезну. Он пожирает меня взглядом, даже когда его рот занят. Он вылизывает каждый миллиметр, от основания до кончика, очерчивает языком каждую вену. Он берёт в рот мои яички, всасывая их с такой силой, что я сдавленно стону. И, с набитым ртом, он умудряется издавать булькающие, неразборчивые слова, которые я понимаю не разумом, а кожей. «Вкушный… такой шладкий… Боше мой…» Я лежу со связанными руками и телом, выставленным на обозрение, и чувствую, как волны жара и стыда борются во мне. Стыда за то, что моему телу это нравится. Стыда за то, что это жалкое, костлявое тело способно вызывать такое животное обожание. Мой разум отключается. Остаются только сырые, неприкрытые данные, поступающие в мозг. Давление. Влажность. Тепло. Движение. Его рука сжимает основание моего члена, задавая ритм, пока его рот творит что-то невообразимое. Он то замедляется, мучая меня, то ускоряется, доводя до грани безумия. Напряжение внутри меня нарастает, превращаясь в тугой, пульсирующий узел внизу живота. Я чувствую, как оно подбирается к точке невозврата. Моё тело выгибается, мышцы сводит судорогой. Я на грани. — Прочь! — кричу я, голос срывается. — Я сейчас… Уйди! Это приказ. Это последняя отчаянная попытка моего разума сохранить контроль. И он, к моему изумлению, слушается. Он отстраняет голову. На одно благословенное мгновение я думаю, что всё кончено. Но это не так. В тот самый момент, когда оргазм, уже готовый взорваться, рвется наружу, его пальцы — не те, что ласкали, а другие, сильные, как стальной обруч — сжимают мой член у самого основания головки. Резко. Жестоко. Разрядка не наступает. Оргазм, уже готовый вырваться, застревает в горле, сворачивается в тугой, болезненный узел и бьёт электрическим разрядом обратно по всем нервам. Крик застревает в горле, превратившись в беззвучный хрип. Меня выгибает так, что, кажется, хрустят позвонки. Я мечусь по кровати, но его хватка мёртвая. Он не отпускает. Вместо этого он опускает голову и начинает целовать внутреннюю сторону моих бёдер. Нежно. Мучительно медленно. Его губы касаются дрожащей кожи, а большой палец другой руки начинает дразняще гладить уздечку, продолжая стимуляцию. — Потерпи, золотце, — шепчет он, и в его голосе уже нет злости, только ехидная, садистская нежность. — Почти… Из моих глаз брызжут слёзы. От боли. От унижения, от бессилия, от чудовищного, невыносимого перевозбуждения. Я всхлипываю, мотая головой, пытаясь вырваться из его хватки, но это бесполезно. Моё тело превратилось в один натянутый, вибрирующий нерв. — Попроси меня, Ваньнин, — его голос — это тихий, властный приказ, который проникает сквозь туман боли и удовольствия. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я дал тебе кончить. Умоляй. Всё моё существо, вся моя гордость, всё, что от меня осталось, кричит: «Никогда». Но моё тело… моё тело уже сдалось. Оно молит о пощаде. О разрядке. — Пожалуйста… — шепчется с моих губ, смешиваясь со всхлипом. — Молю… Губы Мо Жаня растягиваются в улыбке, которую я чувствую кожей своих бёдер. Улыбка хищника, который наконец-то заставил свою добычу петь. — Молодец, — раздается тихий, довольный шёпот. И он отпускает. Пальцы, сжимавшие меня мёртвой хваткой, разжимаются, и в ту же секунду его рот снова накрывает меня, забирая всего, целиком. Волна, которую он так жестоко сдерживал, обрушивается на меня с силой цунами. Моё тело выгибается в последней, отчаянной дуге. Крик, который я больше не могу сдержать, вырывается из груди — долгий, рваный, животный. Я эякулирую ему в глотку, обильно, судорожно, и в этот момент в мире не существует ничего, кроме этого всепоглощающего, уничтожающего спазма. Мне всё равно. Мне не до этого. Когда всё заканчивается, я безвольно обмякаю на кровати. Я дрожу всем телом, не в силах пошевелиться. По щекам текут слёзы, смешиваясь с потом, губы припухли и болят. Я тяжело дышу, пытаясь вернуть в лёгкие воздух. Перед глазами всё ещё пляшут белые пятна. Мои запястья, стянутые ремнём, ноют тупой болью. Сквозь туман я чувствую, как он поднимается. Его жаркое тело снова нависает надо мной. Я с трудом фокусирую на нём взгляд. Мои глаза, опухшие и красные, смотрят на него сквозь пелену похоти и унижения. Он выглядит до смешного счастливым. Он смотрит на меня так, будто я — самое драгоценное, самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он наклоняется к моему лицу, так близко, что я вижу каждую ресницу на его лихорадочно-блестящих глазах. Он широко, почти неестественно, по-собачьи раскрывает рот и высовывает язык, демонстрируя мне своё горло. — Посмотри, золотце, — его голос хриплый и торжествующий. — Я всё проглотил. До последней капли. Он показывает мне. С гордостью. С обожанием. Как доказательство. Как трофей. А затем, с этой отвратительной, влажной улыбкой, он лезет ко мне — целоваться. После минета. В этот момент мой мир, который на несколько минут превратился в чистую физиологию, снова обретает смысл. И этот смысл — омерзение. Чистое, незамутненное, абсолютное омерзение. Ярость, холодная и острая, как скальпель, пронзает меня. Инстинкт берёт верх. Мои ноги, до этого безвольно лежавшие на его плечах, взметаются вверх и со всей силы, на которую я способен, впечатываются ему в грудь. Удар. Глухой звук. Короткий, удивленный хрип. Его отшвыривает от кровати, как тряпичную куклу. Он летит спиной назад и с тяжёлым стуком падает на пол.