Искусство соблазнения очень грустного кота

Тишина. Она оглушала. После глухого стука упавшего тела, после моего собственного рваного, животного крика, тишина обрушилась на комнату, плотная и тяжёлая, как могильная плита. Я лежал, привязанный к кровати, голый, липкий от пота, стыда и чужой слюны, и тяжело дышал, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось о рёбра, как птица, бьющаяся о прутья клетки. Воздух в лёгких закончился, и я никак не мог сделать новый вдох. А он лежал на полу. Неподвижно. Блядь. Первая связная мысль была острой и холодной, как лезвие. Я его убил. Паника, ледяная и вязкая, поползла по венам, вытесняя остатки оргазмического тумана и унижения. Она была сильнее ярости, сильнее омерзения. Она была абсолютной. Я дёрнулся, но кожаный ремень лишь глубже впился в истёртую, саднящую кожу запястий. Боль была реальной, она отрезвляла. Сквозь эту боль, извиваясь, как червяк на крючке, я сполз к краю кровати, насколько позволяли путы. Волосы прилипли ко лбу и щекам, застилая глаза. Я замер, вглядываясь в распластанную на полу тень, в этот бесформенный узел из конечностей. Дыши, ублюдок. Ну же, дыши. И я увидел. Едва заметное движение грудной клетки под его тёмной футболкой. Вверх. И мучительно медленно — вниз. Он был жив. Шумный, судорожный выдох вырвался из моей груди, и я безвольно откинулся на подушки. Я его не убил. Облегчение было таким сильным, таким всеобъемлющим, что на глаза навернулись злые, горячие слёзы. Этот пёс не заслуживал смерти. Нет. Он лишь… больной, одержимый щенок. Тупой, влюбленный тугодум, почти что ребёнок, который не знает, как показывать свои чувства, кроме как ломать, преследовать и брать силой. Разве не об этом говорил Ши Минцзин? Но в миг, когда облегчение отпустило, мгновенно его место заняла сущая ярость до скрежета в зубах. Мысль, что я должен был «понять» это животное, пронзила мозг и тут же была сожжена ей же. Этот щенок. Он вломился в мой дом. Без единого раскаяния взломал мой замок. Он схватил меня, как собственную вещь, швырнул на мою же кровать, связал моим же ремнём. Схватил и трахнул, как последнюю проститутку или жену под боком. Он посмел. Посмел! Я вновь придвинулся к краю кровати и прищурившись, принялся пристально разглядывать его неподвижное тело, и чем больше я смотрел, тем сильнее во мне разрастались досада и жуткое негодование. Спустя несколько бесконечных мгновений, я наконец пришёл к консенсусу с самим собой. Раз уж он не сдох от удара, я добью его, как только он очнётся. Но пока… Пока Я лежал. Обнажённый, уязвимый и связанный. Я лежал, прислушиваясь к трём звукам в комнате: чужому хриплому, больному дыханию, тяжёлому стуку моего собственного сердца и тихому капанью воды в ванной. С размеренным течением времени, усугубленным затишьем, усталость навалилась на меня, как свинцовое одеяло. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту и ломоту в затёкших мышцах. Кожаные ремни, врезавшиеся в запястья, казались продолжением моих костей. Я чувствовал, как под ремнями закипает влага, и этот липкий, горячий зуд был почти невыносим. Я закрыл глаза, прислушиваясь к тяжелому, мерному дыханию этого ублюдка на полу. Незаметно для себя я начал медленно проваливаться в сон, отпуская напряжение мышц, пока оно не переросло в невесомое покачивание. *** Мягкое покачивание. Монотонный гул мотора и тихий скрип дворников, смахивающих с лобового стекла пелену шанхайского дождя. Потом — ощущение. Вес чужой головы на моём плече. Запах старой кожи, кондиционера и чего-то неуловимо своего, принадлежащего только Лукасу — чистого хлопка и, кажется, яблок. За толстыми тонированными стёклами лимузина проплывали размытые каплями, плыли иероглифы неоновых вывесок, окрашивая салон то в ядовито-зелёный, то в тревожный красный. Ранние двухтысячные во всей своей угловатой, кричащей красе. Логотипы Nokia, реклама первых DVD-плееров, гигантские лица поп-звёзд с неестественно блестящими улыбками. Я сидел в углу просторного салона лимузина, кончиками пальцев разглаживая на коленях шёлк нежно-розового платья. Ткань неприятно холодила кожу, а жёсткие косточки корсета впивались в рёбра при каждом глубоком вдохе. Водитель, дядя Чэнь в белоснежных перчатках, невозмутимо маневрировал между велосипедистами и первыми иномарками. Из динамиков лилась какая-то сентиментальная тайваньская баллада. Рядом со мной, вжавшись в сиденье, Лукас издавал отчаянные звуки. — Scheiße, dieser Boss lässt mich nicht mal atmen! — проворчал он, яростно вцепившись в Game Boy Advance, которого мне привез Марк с одной командировки. Экранчик отбрасывал на его лицо тусклый зелёный свет. Его рыжие кудри были взъерошены, очки съехали на кончик носа. Он так врос в моё плечо, будто это было его законное место. Худые пальцы нервно барабанили по кнопкам, а локоть то и дело утыкался мне в бок. — Lucas, sitz ordentlich. Du zerknitterst mein Kleid, — произнёс я поморщившись, стараясь, чтобы голос звучал строго, как у взрослого. Но это никогда не получалось. — Ach, komm schon, kleiner Professor, — Лукас даже не поднял головы, полностью поглощённый игрой. — Mark arbeitet mich zu Tode, während er irgendwo herumreist… Он запнулся, когда его персонаж на экране, видимо, получил урон. Лукас раздражённо засопел. — ...gestern bis sechs Uhr morgens über Berichten gesessen! Er lässt mich nicht mal schlafen, wirft die ganze Arbeit auf mich ab, und ich? Ich renne wie ein Hamster im Rad. — закончил он свою тираду, откинув голову мне на плечо ещё сильнее. Его дыхание щекотало мне шею. Я сдержал усмешку и, прокашлявшись, чтобы придать голосу визгливую нотку подражания нашей университетской кураторше, протянул: — Gott, heutzutage muss man bei der Arbeit arbeiten! Wie tragisch! Лукас фыркнул. Раздался пронзительный, писклявый звук — Game Over. Он замер, и в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и дождём. Консоль безвольно опустилась ему на грудь. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был странным. Сначала рассеянный, ещё полный мыслей об игре, но потом что-то изменилось. Он моргнул, словно только сейчас по-настоящему меня увидел. Его глаза, увеличенные линзами очков, медленно скользнули по моему лицу, задержались на губах, спустились ниже, к шее, к линии корсета, предательски выделяющейся под тканью. Я почувствовал себя под микроскопом. По спине пробежал неприятный холодок, и я невольно скрестил руки на груди, пытаясь закрыться. — Komisch… — пробормотал он, снимая очки и протирая их краем футболки. Без них его лицо выглядело моложе и беззащитнее. — Что komisch? — спросил я тихо. — Sag mal, kleiner Professor…— он снова надел очки, наклонив голову набок, и его взгляд стал ещё более пристальным, изучающим. — Warum trägst du eigentlich immer Damenkleider? В груди что-то сжалось. Вопрос был не злым, а искренне-недоумевающим, и от этого становилось только хуже. — Das ist… — начал я, но он поднял руку. — Nein, nein, versteh mich nicht falsch. Du siehst… süß aus. Wirklich. — Он говорил осторожно, подбирая слова. — Aber es passt nicht. Он снова замолчал, вглядываясь. Лимузин качнуло на повороте. — Je mehr ich dich so ansehe… weißt du was? Du würdest verdammt gut in einem Dreiteiler aussehen. Oder einem Smoking. — Его голос окреп, в нём появилась уверенность. — Mit diesem ernsten Gesicht, den scharfen Zügen und der königlichen Haltung… Du würdest alle Herzen brechen. — Он усмехнулся. Я почувствовал, как к щекам приливает кровь. В груди что-то заклокотало. — Du redest Unsinn, Lucas, — пробормотал я, отводя взгляд к окну, где расплывались огни города. — Warum? — не унимался он. — Ich meine es ernst! — Weil… weil das nicht so funktioniert. — Я поднял руки, сжатые в кулаки, и выставил большой палец левой руки. Голос мой стал тихим и немного отстранённым, словно я повторял заученный урок. — Liebe ist, wenn zwei Menschen… einer ist stark, zuverlässig, fest. — Я качнул большим пальцем. — Und der andere ist weich, zart, dünn und sanft. — Рядом с большим пальцем робко появился мизинец правой руки. — So sieht eine harmonische Familie aus. Siehst du? Я посмотрел на эту конструкцию из собственных рук, навязанную, чужую. — Mir gefallen große Finger, — добавил я почти шёпотом, словно признаваясь в страшной тайне. — also muss ich der kleine Finger sein. Лукас молчал. А потом я почувствовал, как его тёплые ладони накрыли мои кулаки. Он сделал это резко, почти грубо. — Sag mal, kleiner Professor, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха. — Musst du unbedingt der kleine Finger sein Не дожидаясь ответа, он с силой разжал мой правый кулак и выпрямил мой указательный палец. Затем он придвинул его к большому пальцу моей левой руки. Два сильных, прямых пальца, стоящих рядом. — Das ist Mark, ja? — Он кивнул на мой большой палец. — Stark, wichtig, aber… ziemlich kurz, nicht wahr? Я невольно фыркнул. Он это заметил, и в его глазах блеснул огонёк. — Aber was ist mit diesem hier? — Он легонько коснулся моего указательного пальца. — Auch wichtig, aber hoch, elegant, stark! Er zeigt den Weg! Я больше не мог сдерживаться. Смех вырвался из меня — не сдавленное хихиканье, а настоящий, громкий, освобождающий смех. Я откинул голову и смеялся до слёз, пока дядя Чэнь спереди неодобрительно не кашлянул. — So funktioniert das nicht, Lucas! — выдохнул я, утирая слёзы. — Was für eine Familie soll das denn sein?! — Wie, das geht nicht? Warum funktioniert deine Logik, aber meine nicht?! Das ist unfair! — Он обиженно надул губы, но тут же его лицо озарила внезапная идея. Он подскочил и перегнулся к перегородке водителя. — Дядя Чен! Scheiße… не туда! Разворчивай дарогу! Ми — в торгови центр! Schnell, bitte! — выкрикнул он на своём ужасном, ломаном китайском, отчаянно жестикулируя. — Was?! Sind Sie verrückt?! — Я вскочил, едва не ударившись головой о потолок. — Wir kommen zu spät zur Uni! Лукас обернулся. На его лице сияла самая глупая и самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видел. Он протянул руку и взъерошил мои волосы, сбивая набок парик, под которым были спрятаны мои собственные короткие пряди. — Wir fahren, dir einen neuen Look zu machen, kleiner Professor! — ухмыльнулся он. — Nicht nur dein Ehemann hat das Recht, dich aus den Vorlesungen zu entführen!

***

Я проснулся от давящей боли в груди и затёкшем запястье. Сон растворился, оставив после себя лишь горько-сладкое послевкусие и щемящую тоску. Рука, перетянутая ремнём, онемела. Уснуть снова не получится.

***

Боль. Она была первым, что я почувствовал, выныривая из короткого, вязкого небытия. Тупая, пульсирующая боль в затылке от удара о пол. Ломота во всём теле, словно меня переехал грузовик. И для верности прошёлся ещё раз. В горле сухо, в висках стучится кровь. Напряжение в члене спало, но там, в паху, фантомной, ноющей болью отзывался недотрах. Херово. Максимально херово. Я застонал и медленно, с трудом, открыл глаза. И увидел его. Два очень милых, но очень злых глаза феникса смотрели на меня в упор. Он лежал на кровати, всё ещё голый, с руками, стянутыми ремнём над головой. Кожа раскраснелась, укрытая мокрыми от пота волосами, прилипшими по всему лицу. Он смешно морщил нос и щурился, и в этом было что-то до невозможности трогательное, и что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Однако осознание наконец медленно начало доходить до меня. Я. Вломился в его дом в лихорадочном бреду. Связал его. Практически изнасиловал. Я перешёл черту. Окончательно и бесповоротно. Я медленно, почти дрожа, поднял свою тушку с пола. Каждый мускул вопил от боли, голова раскалывалась. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде была такая концентрированная ненависть, что, казалось, она могла бы прожечь во мне дыру. Я замер на четвереньках, как животное. Холодный взгляд Чу Ваньнина резанул больнее, чем я готов был признать, разбередив старую рану. — Прости… — прошептал я. Слово прозвучало как жалкий хрип, неуместный даже для моих ушей. Под его пристальным, взбешённым взглядом, я подполз к кровати, как побитая хозяйская собака, которую только что отшвырнули пинком. Голова гудела, тело ломило от лихорадки и падения, но я не обращал на это внимания. Всё моё существо было сфокусировано на нём. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел на меня сверху вниз с презрением, которое, казалось, могло бы испепелить. Я, неуклюже перебирая пальцами, потянулся к ремню, стягивающему его запястья. Кожа под ремнём была красной, воспалённой, с глубокими бороздами. В бреду мне захотелось попробовать их на вкус. Наконец, после нескольких мучительных секунд, замок поддался. Я стянул ремень, освобождая его руки. В тот самый миг, когда его ладони обрели свободу, он взорвался. С гортанным, полным отвращения криком «УБЛЮДОК!» он вскочил на кровати, и его голая, изящная фигура в полумраке казалась фигурой ангела мщения. Первым в меня полетело одеяло, сброшенное с кровати яростным движением. И в этот момент, вместо того, чтобы отступить, я сделал то единственное, что подсказал мне мой больной, одержимый мозг. Я не увернулся. Я рванулся вперёд и поймал летящую ткань. Пользуясь его секундным замешательством, я прыгнул на кровать и, прежде чем он успел нанести следующий удар, накинул на него одеяло и с силой обернул его, как в кокон. Он взревел от негодования, извиваясь и брыкаясь, но я был тяжелее и, обхватив этот шипящий, сопротивляющийся рулет руками и ногами со спины, насколько хватило сил, прижал его к себе всем телом. — Отпусти! Тварь! — его голос был приглушен тканью, но ярость в нем вибрировала. Я уткнулся лицом в его растрёпанные волосы на макушке. От них пахло шампунем и им самим. — Прости, — прошептал я ему в затылок, целуя его сквозь волосы. — Прости меня, золотце, прости… Я гладил его по голове сквозь толщу одеяла, продолжая шептать извинения, покачивая его, как капризного, разъярённого ребёнка. И, кажется, постепенно шторм начал утихать. Его тело всё ещё было напряжено, но яростные рывки сменились мелкой дрожью. Он перестал кричать и перешёл на злобное, ядовитое шипение, выплевывая оскорбления в одеяло. — …Грязное животное… одержимое отродье… чтоб ты сдох… А я слушал. Я слушал каждое слово, и моё сердце наполнялось извращённой, больной нежностью. — Угу… — тихо отвечал я на очередное проклятие, снова целуя его в макушку. — Тш-ш… Я знаю, детка. Всё знаю. Только дай мне ещё полежать с тобой, солнце. А ты пока выскажи всё, хорошо? И он говорил. Поток ругательств был бесконечен, он обвинял меня во всех смертных грехах, перемежая это с обещаниями самых мучительных кар. Я слушал, впитывал его чувства, как сухая земля впитывает дождь, и угукал, продолжая его гладить. Моя рука, свободная от удержания «рулетика», скользнула под одеяло и нагло, бесстыдно легла на его упругую, всё ещё напряженную ягодицу, начав её лениво поглаживать. И, не удержавшись, палец самостоятельно соскользнул в хорошо знакомую щель. Он замер на полуслове, почувствовав моё проникновение. Секунда оглушительной тишины. А потом он взорвался с новой, удесятерённой силой. — УБЕРИ ОТ МЕНЯ СВОИ ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ! Он вывернулся из моего захвата с такой нечеловеческой силой, что в этот раз я уже не удержался на кровати. Он вскочил, сбросив с себя одеяло, и его глаза метали молнии. Ярость в них была уже не горячей, а ледяной, уничтожающей. Грохот и ругань начались вновь. Он крушил свою собственную спальню. Первым в меня полетела подушка, я едва успел увернуться. Следом — книга с тумбочки, она больно ударила меня в плечо. — ТВАРЬ! ЖИВОТНОЕ! СДОХНИ! Он орал, и с каждым оскорблением в меня летел новый предмет. Мои джинсы. Его свитер. Будильник, который разлетелся на куски, ударившись о стену рядом с моей головой. Я не пытался увернуться. Я просто сидел на полу, голый и жалкий, принимая на себя этот град его ненависти. А потом он схватил прикроватную лампу. Тяжелую, с металлическим основанием. — ВАНЬНИН! — крикнул я, видя чистое намерение размозжить мне череп в его глазах. Он замер с занесённой лампой. Дышал тяжело, рвано, его грудь вздымалась. Его прекрасное лицо было искажено гримасой такой ярости, что он был похож на мстительное божество. Он швырнул лампу, но не в меня, а в стену. Оглушительный звон разбитого стекла, и комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тусклым светом из коридора. Я, пользуясь заминкой, отполз к двери спальни и выскользнул наружу, прикрыв её за собой. Я сел на корточки в коридоре, прислонившись спиной к двери. Огромное чувство дежавю. Снова голый, снова изгнанный. Только на этот раз всё было… иначе. Я закрыл лицо ладонями, и плечи затряслись. Он не вызвал полицию. Он даже не подумал об этом. Мысль была простой, ясной и оглушительной. Он не кричал «Помогите!». Он не пытался сбежать. Он кричал на меня. Он швырял вещи в меня. Он вёл себя не как жертва, зовущая на помощь. Он вёл себя… Как поссорившийся любовник. Разве не так ведут себя люди в разгар самой дикой, самой страстной ссоры? Кричат, бьют посуду, выгоняют друг друга, чтобы через час помириться в постели, занимаясь яростным, искупительным сексом. Он не боится меня. Он злится на меня. Это… другое. Яркая, широчайшая, абсолютно идиотская улыбка расползлась по моему лицу. Из горла вырвался первый сдавленный смешок. Я согнулся пополам, зажимая рот рукой, пытаясь подавить грохочущий внутри счастливый, победительный хохот. Моё тело трясло от беззвучного смеха и лихорадочного озноба. Я прорвался. Я пробил его тщательную защиту. Я заставил его чувствовать. Из-за двери донёсся мой сдавленный, булькающий смех. Ругань в спальне на мгновение прекратилась. А затем возобновилась с новой силой. Теперь он не просто кричал. Он визжал.

***

Я просидел там около часа. Когда грохот за дверью наконец стих, я с трудом поднялся на затёкшие ноги. Даже если котёнок не вызвал полицию, соседи определённо хотели сделать это, определенно слыша грохоты и видя полуголого мужчину около чужой квартиры. Старикам не объяснить ссору двух мужчин. Нужно уходить. Да и нужно дать котёнку время остыть. Он злой, когти у него хоть и маленькие, но острые. Если я останусь, он меня не убьёт, нет. Но до больницы точно доведёт. А мне туда нельзя. Пока нельзя. Я натянул джинсы, подобрал с пола свою рубашку, куртку и вышел из подъезда в морозную, сырую ночь. На парковке меня накрыло. Мир качнулся, неоновые огни смазались в длинные, уродливые полосы. Изо рта вырывались неравномерные клубки пара. Голова закружилась так сильно, что я едва не упал, ухватившись за жгуче холодный металл чьей-то машины. Лихорадка. Дрянь. Мой мотоцикл стоял в десяти метрах. Мысль о том, чтобы сейчас сесть на него, завести и ехать сквозь ледяной ветер, показалась пыткой. Нет. Мне нужно было тепло. Мне нужно было лечь. Мой взгляд нашел её. Его серебристую, скромную «Хонду». Моя лихорадочная улыбка стала ещё шире. Конечно. Я, пошатываясь, подошёл к его машине. Из кармана джинсов я выудил связку ключей. Мои и его. Замок щёлкнул послушно, впуская меня внутрь. На пассажирском сиденье лежал тёмно-синий шарф. Чужой. Я схватил его. Ткань была мягкой, пахла каким-то сладковатым парфюмом и им. Моим Ваньнином. Я поднёс шарф к лицу, глубоко вдохнул, а затем с рычанием, полным ревнивой ярости, распахнул дверь и швырнул его наружу, на грязный, мокрый асфальт. Я перелез на задние места. Там было тесно, но это не имело значения. Я развалился, как мог, закинув ноги на сиденье. Тело гудело от боли и удовольствия. Я вытащил смартфон. Пальцы не слушались, пришлось несколько раз вводить пароль. Наконец экран разблокировался. Я открыл приложение. Маленькое, неприметное, с иконкой в виде шестерёнки. На экране появилось изображение. Немного зернистое, снятое под сильным наклоном из угла комнаты. Его спальня. Его кровать. И он. Я замер, вцепившись в телефон. Он лежал на кровати, свернувшись в той же позе эмбриона. Абсолютно голый, бледный в свете уличных фонарей. Он обнимал подушку, на которой мы трахались пару часов назад. Его лицо было уткнуто в неё, видны были только растрёпанные чёрные волосы. Он выглядел таким маленьким. Таким беззащитным. Таким моим. Рука сама собой полезла вниз, под ширинку джинсов. Я смотрел на него в экране и представлял, как возвращаюсь. Как ложусь рядом, обнимаю его, целую его тонкую, хрупкую спину. И засыпаю, вдыхая его запах. Сердце всё ещё бешено стучало, но там же поселилось огромное, абсолютное счастье. Как мило.

***

Когда я очнулся, в машине было светло. Солнце било сквозь тонированное стекло, но не грело. Меня трясло. Мир плыл, как в дурном сне. Я слышал стук. Кто-то стучал по стеклу. Я с трудом повернул голову. За окном стоял он. Ваньнин. На нём было строгое чёрное пальто, под ним — идеально выглаженная рубашка. Он был собран, зол, и в его глазах плескалось холодное бешенство. Он дёрнул ручку двери. Заперто. Он постучал снова, костяшками пальцев, настойчиво. Я попытался сесть, но мир снова качнулся. И тут я почувствовал, что мои джинсы расстёгнуты, а рука всё ещё лежит там, в паху. Он увидел. Я понял это по тому, как его лицо на мгновение скривилось в гримасе омерзения. Я кое-как застегнул ширинку и нажал кнопку разблокировки. Дверь распахнулась. — Вон, — прошипел он. — Не могу, — прохрипел я. — Кажется, я умираю. Это не было ложью. В тот момент я действительно так себя чувствовал. Он смотрел на меня несколько долгих, бесконечных секунд. На моё раскрасневшееся, потное лицо. На то, как меня трясёт. А потом он вздохнул. Таким усталым, обречённым вздохом. — Животное, — вынес он вердикт, но в его голосе уже не было ярости. Только какая-то бездонная, вымотанная усталость. — Сиди тихо. Если загавкаешь — убью. В больницу поедем. И я сидел. Тихо. Как послушный своей жене муж. Глядя на него. На своего злого, прекрасного бога, который вёз меня, больного ублюдка, в больницу.

***

Котёнок меня в больницу всё-таки довёз. Больничные стены были белыми. Не просто белыми — стерильными, мертвенно-белыми, впитывающими все звуки, все запахи, всю жизнь. Этот цвет я ненавидел. Воздух пах хлоркой и чем-то ещё, едва уловимо сладковатым и тревожным — запахом чужой болезни. Я лежал на жёсткой, накрахмаленной до хруста простыне, и единственным ярким пятном в этой белизне была тупая, пульсирующая боль во всём теле. Врачи сказали: «Острая респираторная инфекция на фоне истощения». Напичкали меня антибиотиками через капельницу, и теперь я просто лежал, слишком слабый, чтобы двигаться, но слишком возбуждённый, чтобы спать. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его. Не яростного, не кричащего. А того, за рулем. Сосредоточенное лицо, сжатые в тонкую линию губы, костяшки пальцев, побелевшие на руле его дурацкой «Хонды». Он вёз меня. Он спасал меня. Мысль об этом была слаще любого наркотика, кружила голову сильнее, чем лихорадка. Я ждал. Я не знал, чего именно, но я ждал. Я знал, что он придёт. Не мог не прийти. Дверь в палату открылась без стука. Мир, до этого размытый и вязкий, мгновенно сфокусировался на его фигуре. Он стоял в проёме, одетый всё в то же строгое чёрное пальто, словно пришёл не в больницу, а на лекцию. Он подчеркнуто холодно посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сочувствия. Только отстранённое презрение. Так смотрят на прилипшую к подошве грязь, которую приходится отчищать. Я расплылся в улыбке. Широкой, счастливой, абсолютно идиотской. — Пришёл проведать, золотце? — прохрипел я, голос был слабым и шершавым. — Я так скучал. Он не ответил. Его взгляд скользнул по капельнице, по моему раскрасневшемуся лицу, и на долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. Он шагнул в палату, и я заметил, что в руках у него небольшой бумажный пакет и прозрачная сеточка с оранжевыми шарами внутри. Он молча подошёл к тумбочке у моей кровати. Поставил на неё пакет, из которого тут же пополз знакомый, сводящий с ума запах свежей выпечки и сладкой глазури. Круассаны. Рядом он положил сетку с апельсинами. Вся процедура заняла не больше десяти секунд. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свои руки, на пакет, на апельсины — куда угодно, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Затем развернулся, чтобы уйти. — Ваньнин, — позвал я ему в спину. Он замер, но не обернулся. Я видел его напряженную, идеально прямую спину. — Ты самый лучший, — прошептал я. — Мой самый лучший, самый заботливый, самый красивый. Он не сказал и слова. Просто вышел и плотно закрыл за собой дверь, отсекая меня от остального мира. Я остался один. В белой, стерильной тишине. Передо мной на тумбочке стояло подношение от моего бога. Я медленно, с усилием протянул руку и взял один апельсин. Он был прохладным, упругим, с пористой, пахнущей солнцем и горечью кожурой. Я смотрел на самые прекрасные апельсины в самой милой сеточной авоське в моей жизни. Апельсины я ненавидел. На них у меня была пищевая аллергия. Я съел их все, до последней дольки, и пролежал в больнице ещё неделю с жуткой крапивницей и анафилактическим шоком.

***

Рёв моего красавца оглушительно отразился от обшарпанных, покрытых влажной плесенью стен уродливой девятиэтажки на окраине города. Этот район был похож на гниющую рану, на которую городская администрация давно наложила грязную повязку и предпочла забыть. Я заглушил мотор, спрыгнул на землю. Нащупал в кармане маленький, достаточно толстый пакетик. Я вошёл в подъезд. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый. Пахло не просто мочой, хлоркой и сыростью — пахло застарелым проигрышем. До боли знакомый запах, от которого хотелось сплюнуть. Запах моего собственного детства, от которого дядя так старательно пытался меня отмыть, не понимая, что эта грязь въелась под кожу. Я широкими шагами поднялся на третий этаж, игнорируя забитый мусором лифт, и остановился перед дверью с облезлым дерматином. Номер тридцать семь. На двери висел выцветший стикер с логотипом давно почившей операционной системы — пингвин в новогодней шапке. Я не стал стучать. Просто пнул ногой у основания. Дверь подалась со скрипом, приоткрываясь. Внутри было темно. Единственным источником света были три монитора, стоящие на заваленном хламом столе. Они отбрасывали на стены и потолок холодный, сине-зелёный свет, в котором танцевали пылинки. Вдоль стен громоздились стопки пожелтевших компьютерных журналов из девяностых, старые системные блоки, похожие на доисторических черепах, и пустые коробки из-под пиццы, сложенные в кривую башню. Воздух был наэлектризован гулом кулеров и пах озоном, пылью и чем-то кислым, как пролитое пиво. На чём-то, что когда-то было диваном, распласталось тело. Толстое, обрюзгшее, заросшее седой щетиной. Оно было одето в растянутую футболку с надписью «There's no place like 127.0.0.1». Тело спало, издавая хриплые, булькающие звуки. Я брезгливо пнул его по жирному боку. — Эй, Цзи Лян. Подъём. Тело недовольно замычало и перевернулось на другой бок. Я пнул сильнее, но уже целенаправленно — в пятку. Вынул из кармана маленький подарок для него, махая перед его лицом. — Я сказал, подъём, старый хрен. Работа есть. Он наконец разлепил опухшие, покрасневшие глаза. Несколько секунд тупо смотрел в потолок, затем медленно повернул голову. Его взгляд блуждал, пока не сфокусировался на пакетике в моей руке. И в его глазах, заплывших жиром, вспыхнул огонёк. Осознание. — Маленький Мо? — просипел он, пытаясь приподняться на локтях. — Какими судьбами в моей скромной обители? Я опустился рядом с ним на корточки, стараясь не касаться грязной обивки. Улыбнулся ему самой своей фальшивой, дружелюбной улыбкой. — Да вот, мимо проезжал. Решил старого друга проведать. Годы идут, а ты всё не меняешься, Цзи Лян. Такой же молодой и красивый. Да и глянь, лекарство тебе принёс. Он хрюкнул, то ли от смеха, то ли от кашля. Но свинячьи глаза неотрывно мерзко следили за каждым движением руки. — Ври больше. Что надо? Я медленно поставил упаковку на пол, но в пределах своей досягаемости. Этот ублюдок был готов за дозу лезть и в пентагон, и в унитаз. — Сначала дело, — сказал я, улыбка сползла с моего лица. — Потом пир. Он насупился, тяжело кряхтя, сел. Почесал свой огромный живот. — Я вроде все твои хвосты подчистил. В университете тебя больше никто не ищет. Что ещё? — Личное, — я снова улыбнулся, широко, хищно. — Есть у меня невеста. Любимая. А я, знаешь ли, парень старомодный, ревнивый. Хочу знать, с кем моя пташка летала, пока меня рядом не было. Понимаешь? Он хмыкнул, и его лицо расплылось в сальной, понимающей ухмылке. Он-то уж точно понимал. Вся его нынешняя жизнь состояла из копания в чужом грязном белье. — Понимаю. Я встал, засунув руку в карманы, пока он тяжело поднимался с дивана и шаркал к своему трону — продавленному офисному креслу перед батареей мониторов. — Не стой над душой, — проворчал он, усаживаясь. Его пальцы, толстые, как сардельки, забегали по клавиатуре с неожиданной, виртуозной скоростью. — Это не за пять минут делается. Мне нужен доступ к закрытым базам данных сотовых операторов, логи мессенджеров, в государственные архивы, банковские транзакции, социальные сети… Ты хоть представляешь, какой это геморрой? Особенно если объект чистоплотный. — Чу Ваньнин, — перебил я его. — Тридцать четыре года. Профессор физики в университете «Т». Живёт один. Мне нужно знать всё. Был ли у него кто-то за последние года. С кем он встречался. Кого любил. С кем спал. Имена. Адреса. Фотографии. Понял? Он присвистнул, не отрываясь от монитора, на котором уже замелькали строки кода. — Профессор? Птичка высокого полета. Такие обычно следов не оставляют. Зайди… — он задумался, — послезавтра к вечеру. Раньше не обещаю. — Отлично, — сказал я, направляясь к выходу. — Эй! А аванс?! — крикнул он мне в спину. — Мотивация, все дела! Хотя бы пылинку! Обещаю, от аванса работать буду быстрее! Я замер в дверях, и по лицу мгновенно расплылась улыбка. Театрально обернулся, ногтем взгрёб немного порошка и сверху насыпал на грязный пыльный стол. Белый порошок рассыпался как маленький снегопад. Или как пыль, медленно кружась в искусственном свете монитора. Цзи Лянь спохватился и инстинктивно попытался лизнуть стол, однако таки сохранил своё и так утраченное достоинство под моим, явно веселящимся, взглядом. Я почти шёпотом ответил, перекатывая в пальцах маленький, ценный пакет. — Послезавтра. Весь пакет твой, если результат меня устроит. Чем подробнее отчёт, тем больше грамма сверх уговора, понимаешь?