Четверной на двоих

2019-2021 Март 2019. Возвращение домой. Самолёт приземлился в Москве в семь утра. Маша смотрела в иллюминатор на серое небо и думала о том, что дома всегда так — серо, холодно, привычно. Золотая медаль лежала в рюкзаке. Тяжёлая. Такая тяжёлая, что давила на плечо даже сквозь ткань. Она помнила тот вечер в Хорватии. Помнила, как стояла на пьедестале, как сердце колотилось от счастья, как Саша обняла её после объявления результатов, шепнув: «Ты крутая, Машка!». Помнила, как мама смотрела — с той самой редкой улыбкой, которую посторонние никогда не видят. В тот момент девочка была счастлива. Впервые за долгое время — по-настоящему счастлива. А потом она открыла телефон. В раздевалке, ещё в Загребе, пока остальные праздновали, она сидела в углу и смотрела в экран. Комментарии лились рекой, и каждый был острее лезвия конька. «Розова? Серьёзно? Трусова два четверных сделала» «Дочка тренера — позор спорта» «Золото куплено» «Без мамы ты никто» «Да у нее прыжки тяжеленные» Она читала это час. Два. Три. Каждое слово врезалось в кожу, оставляло невидимые шрамы. Она знала, что не надо читать. Знала, что это только боль. Но не могла остановиться. Как будто искала там что-то другое — оправдание, поддержку, доказательство, что она не зря вышла на тот лёд. Не находила. — Маш, ты чего там застряла? — Саша заглянула в раздевалку, запыхавшаяся, счастливая. — Пошли, там торт принесли! Тренеры разрешили! — Иду, — Маша улыбнулась и спрятала телефон. Торт был небольшой, чисто символический, с кремовыми розами. Саша отрезала себе кусок — маленький, всё-таки спортсменка, и с довольным видом отправила в рот. — М-м-м, вкусно. Маш, ты чего не ешь? Это ж победа. — Я не очень люблю сладкое, — Маша покачала головой, вспоминая все комментарии про её прыжки. Если она съест хоть кусочек, они точно напишут, что она толстая и ничего не умеет. — Совсем? — Саша удивилась. — А шоколад? — Горький могу. Иногда. — Ну, горький я не очень. Мне б молочный. Но я тоже стараюсь не злоупотреблять, — Саша пожала плечами. — Всё-таки сезон. Маша кивнула. Саша ела сладкое реже, чем раньше, это правда. Но у неё это выглядело легко — как осознанный выбор, а не как пытка. В машине по пути из аэропорта Этери говорила по телефону, обсуждала какие-то планы, интервью, сборы. Маша сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и молчала. За стеклом проплывали серые многоэтажки, люди спешили по делам, жили свои жизни. А ей казалось, что её собственная жизнь закончилась не сегодня, а вчера вечером, когда она впервые увидела те строчки. Дома она закрылась в своей комнате, достала телефон и открыла комментарии снова. Как будто надеялась, что они изменятся. Что кто-то напишет что-то тёплое, что перевесит всю эту ненависть. Не написали. — Маш, ужин! — голос Этери из коридора. — Иду. Она выключила телефон и вышла. Улыбнулась. Села за стол. — Ты какая-то тихая, — Этери внимательно посмотрела на дочь. — Всё хорошо? Ты же выиграла. — Да, мам. Всё хорошо. Просто устала. — Ладно. Поспишь — пройдёт.  Маша посмотрела в тарелку. Куриная грудка, гречка, овощи на пару. Всё правильно. Всё по плану. Она отрезала маленький кусочек, прожевала, запила водой. Половину оставила. — Мало ешь, — заметила Этери. — Нормально. Я на ужин всегда мало. Этери кивнула. Поверила. Маша не доела и ушла к себе. Закрыла дверь. Села на пол спиной к стене и просидела так до утра, глядя в одну точку и прокручивая в голове строчку снова и снова: «Без мамы ты никто». Ночь. Первая. Она нормально не спала третьи сутки. Глаза горели, голова гудела, но стоило закрыть глаза — перед ними всплывали строчки комментариев. «Дочка тренера», «повезло», «никто». Встала. Подошла к столу. Там лежала точилка — маленькая, металлическая, с острым лезвием внутри. Маша вытащила его. Просто посмотрела на него. Оно блестело в тусклом свете ночника. — А если бы меня не стало? — спросила она у пустой комнаты. Тишина. Она провела лезвием по внутренней стороне запястья. Легко, почти не касаясь. Тонкая белая полоска. Потом чуть сильнее — выступила кровь. Это было странное чувство. Не больно. Скорее... облегчение. Как будто вместе с кровью выходило всё то, что душило внутри. Вся та ненависть, которую она впитала через экран телефона, весь тот яд, который теперь тёк по венам вместо крови. Она смотрела на красную линию и впервые за долгое время почувствовала себя спокойно. Потом замотала руку бинтом — научилась ещё в прошлом году, когда растянула связки, — и легла спать. Утром — тренировка в «Хрустальном». — Что с рукой? — спросила Этери, увидев бинт. — Упала вчера. Поцарапала. — Аккуратнее надо, Мань, — Этери покачала головой. — Выходи на лёд, разминка через пять минут. На тренировке Маша прыгала чисто. Никто не знал. *** — Маш, — Этери заглянула в комнату вечером, после ужина. — Можно? Маша сидела на кровати, смотрела в телефон. Быстро заблокировала экран. — Да. Этери вошла, села рядом. Осторожно, будто боялась спугнуть. — Я волнуюсь за тебя. После чемпионата ты какая-то... не такая. — Какая? — Не знаю. Тихая. Грустная. — Этери помолчала. — Ты можешь мне рассказать, если что-то случилось. Я пойму. Маша смотрела на неё. Тёплый свет лампы, родное лицо, знакомые морщинки у глаз. На секунду ей захотелось упасть ей на колени и разреветься, как в детстве. Рассказать про комментарии, про ночи без сна, про лезвие, которое теперь всегда лежит в кармане. — Всё нормально, мам, — улыбнулась она. — Правда. Просто устала. — Ты уверена? — Ага. Этери вздохнула. — Если что — я рядом. Ты знаешь. — Знаю. Она поцеловала Машу в макушку и ушла. Маша смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри всё сжимается. «Не сейчас, — думала она. — Она не поймёт. Она подумает, что я слабая. А я не могу быть слабой. Я её дочь». Лето 2019. Межсезонье. Она научилась жить в двух мирах. Днём — лёд «Хрустального», прыжки, падения, мамин голос у бортика: «Выше! Резче! Соберись!». Днём она была спортсменкой. Сильной. Упорной. Той, кто встаёт после каждого падения. Перед каждым выходом на лёд — ритуал. Тональный крем, тонким слоем на внутреннюю сторону запястий, туда, где шрамы. Она научилась делать это быстро, почти незаметно. В раздевалке, когда никого нет. Никто не должен видеть. После тренировок они с Сашей иногда сидели в столовой, обедали и ели обычную еду — курицу, гречку, овощи. Саша могла позволить себе лишний кусок, но уже не налегала на сладкое как раньше. Тоже следила за формой, просто без фанатизма. — Слушай, — Саша ковырялась в тарелке. — А ты правда совсем не хочешь ничего вкусного? — Хочу, — честно ответила Маша. — Просто... я боюсь. — Чего бояться? Еды? — Боюсь, что если позволю себе лишнее, перестану прыгать. Что тело изменится, и всё... — она не договорила. Саша задумалась. Отложила вилку. — Странно это. Хотя я тоже боюсь, но... не так, наверное. Я просто знаю, что нельзя много, что форму держать надо. Но иногда можно. Чтоб мозг не сходил с ума. — А у меня мозг уже сошёл, — тихо сказала Маша и сразу пожалела. Саша посмотрела на неё внимательно. — Маш, ты странная последнее время. Очень. Ты в порядке? — В полном. Ешь давай, а то остынет. Саша не стала допытываться, но в глазах осталось беспокойство. *** Ночью — телефон и бесконечная лента комментариев. Она знала их почти наизусть, но всё равно перечитывала. Снова и снова. Как наркотик. Как самоистязание, от которого невозможно отказаться. Зачем она это делала? Если бы кто-то знал. А ещё — лезвие. Она делала это не каждый день. Иногда раз в неделю. Иногда чаще. Когда становилось совсем невыносимо. Когда внутри закипала такая боль, что её нельзя было удержать никакими другими способами. Она научилась выбирать места, которые никто не увидит. Чуть выше запястья, ближе к локтю. Там, где тональный крем ложится ровно и никто не догадается. Однажды после особенно тяжёлого дня — четверной тулуп никак не шёл, Этери кричала с бортика, что она «разваливается на льду», — Маша зашла в раздевалку «Хрустального», села на скамейку и долго смотрела на свои коньки. Потом достала лезвие. В какой-то момент она стала носить его с собой. Везде. Тот раз был глубже, чем обычно. Кровь текла сильнее, и пришлось потратить десять минут, чтобы остановить. Она сидела в туалетной кабинке, прижимала к руке бумажные полотенца и смотрела, как они пропитываются красным. «Ты никто, — думала она. — Ты просто никто. Без мамы ты никто». *** Снова мама — Маш, можно? — Этери постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Маша сидела на подоконнике, смотрела в окно. Быстро закатала рукава. — Что? — Я разговаривала с твоими тренерами по ОФП. Они говорят, ты худеешь слишком быстро. — Я в норме. — Ты не в норме. Я вижу. — Этери подошла ближе. — Ты плохо спишь? Ешь нормально? — Да. — Не ври мне. — Я не вру. — Маша, посмотри на меня. Маша подняла глаза. В маминых — тревога, усталость, любовь. — Я просто хочу, чтобы ты была здорова. Понимаешь? Медали — это ерунда. Ты — главное. — Я здорова. — Тогда сходим к врачу. Проверимся. — Нет. — Почему? — Потому что не надо! — Маша повысила голос. — Потому что я сказала, что всё нормально! Почему ты мне не веришь? Этери отшатнулась. — Я верю. Я просто... — Тогда оставь меня в покое. Этери постояла ещё секунду, потом вышла. Маша закрыла дверь, села на пол. «Она не отстанет, — думала она. — Будет лезть, пока не узнает. А когда узнает — разочаруется. Я не могу. Не могу». Лезвие. Декабрь 2019. Чемпионат России. Красноярск. Лёд, софиты, крики трибун. Первый взрослый. Перед короткой программой Маша сидела в раздевалке, наносила тональный крем на запястья. Руки чуть дрожали и голова кружилась. Волнение? Недосып? Недоедание? Она уже не различала. Она съела маленький кусочек горького шоколада, сахар помогал прийти в себя. Маша вышла на короткую и упала с тройного акселя. Впервые за долгое время — чистое падение. Она встала, доехала программу, улыбнулась в конце. За кулисами Этери молчала. Это было хуже любых слов. В произвольной она собралась. Четверной тулуп — чисто. Тройной аксель — чисто. Но было поздно. Четвёртое место. Она смотрела на табло и чувствовала странное облегчение. «Вот видите, — думала она, обращаясь к невидимым комментаторам. — Я не дочка тренера. Я просто четвёртая. Вы довольны?» Саша выиграла и она была за неё очень рада. В раздевалке Маша поздравила её. — Ты только не кисни? Бывает. Все падают, — отвечает на поздравление Трусова. — Ага, — Маша улыбнулась. Тренированная улыбка. — Я в порядке. — Слушай, может, закажем пиццу в номер? — Саша заговорщически понизила голос. — Тренеры не узнают. Расслабимся немного. — Я не хочу, — Маша покачала головой. — Ну Мааааш, — Саша надула губы. — Ну пожалуйста. Ты вообще никогда не ешь ничего такого. Ну отпразднуй мою победу. — Прости. Я поем в номере. У меня есть йогурт. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты как будто не живёшь, — тихо сказала она. — Ты как робот. Прыгаешь, ешь по расписанию, не радуешься даже победам. — Я радуюсь. — Не похоже. Маша промолчала. — Маш, — Саша взяла её за руку. — Если что-то не так, ты скажи. Я рядом. — Всё хорошо, Саш. Правда. Саша не поверила, но кивнула. Февраль 2020. Первенство России среди юниоров. Она выиграла. Чисто. Легко. Без вопросов. Но на пьедестале, под гимн, она думала только о том, что это «юниоры». Что это не считается. Что настоящие победы там, где Саша с Аленой, там, где взрослые. Вечером в номере она открыла комментарии. Снова. «Юниорки — детский сад» «Конкуренции ноль» «Взрослые её съедят» «Во взрослых провалилась, вот и вернулась» Она отложила телефон и долго смотрела в потолок. Потом достала лезвие. Март 2020. Юниорский чемпионат мира. Таллин. Саши и Алены не было. Они уже ушли во взрослые. Вместо неё — Камила. Маленькая, тонкая, с огромными глазами и невероятным скольжением. Камила прыгала четверной — один, но какой! — и катала так, что зал замирал. Перед прокатами всё как всегда: хорошо замазать шрамы и горький шоколад. Маша вышла на лёд и сделала своё дело. Четверной тулуп. Тройной аксель. Четверной сальхов. Всё чисто. Камила ошиблась на четверном, упала. Золото. Снова золото. Второй год подряд. На пьедестале Маша смотрела на Камилу, которая стояла рядом с серебром и улыбалась так искренне, что у Маши защемило сердце. — Ты красиво катала, — сказала Камила после церемонии. — Я хочу так же научиться. — Научишься, — Маша улыбнулась, её удивили эти слова. — Ты талантливая. — Давай сфоткаемся? — Конечно. Они сделали селфи с медалями на телефон Камилы. Маленькая девочка прижалась к ней, счастливая, сияющая. А Маша думала: «Она ещё прыгнет всё. И тогда я проиграю». Вернувшись в номер, она первым делом открыла комментарии. «Валиева красивее» «Розовой опять повезло» «Юниорки — не уровень» «Да она ели прыгает вообще» «Подождите, когда она выйдет во взрослые — там её порвут» Она перечитывала их, сидя на полу в ванной, чтобы никто не слышал. Лезвие оставило новый след. Тонкий, ровный, почти аккуратный. Она смотрела на кровь и думала: «Хотя бы это у меня получается идеально». Апрель–август 2020. Межсезонье. Это случилось в конце апреля, на обычной тренировке. Она заезжала на четверной тулуп — элемент, который делала тысячу раз. Но что-то пошло не так. Потеряла равновесие в воздухе, упала жёстко, на бок. Встала, отряхнулась, поехала снова. Упала опять. И ещё раз. И ещё. — Хватит на сегодня, — сказала Этери после десятого падения. — Завтра продолжишь. Ты просто устала. Маша кивнула и ушла в раздевалку. Она сидела на скамейке и смотрела на своё тело. Синяки. Шрамы. Уродливые следы падений. Ей казалось, она выглядит недостаточно хорошо. Слабо. Тогда она впервые задумалась о еде всерьёз. «Может, если я буду есть меньше, стану легче, и прыжки будут получаться лучше?» На следующий день она съела только половину завтрака. Тулуп пошёл лучше. Через неделю она оставила только завтрак и обед. Прыжки стали выше. Через месяц она ела один раз в день и дольку шоколада перед тренировкой. Традиция, чтобы не терять сознание. И прыгала чисто. А потом шоколад перестал справляться. Случился обморок. Прямо на льду, во время прогона. Она просто отключилась на секунду, упала. Этери подбежала, помогла подняться и отвела в раздевалку. — Ты что, вообще есть перестала? — спросила она жёстко, но с беспокойством в голосе. — Я ем, — соврала Маша. — Теперь будешь есть при мне. Три раза. Иначе сниму с соревнований. Маша кивнула. Дома состоялся разговор. Этери долго говорила о нужде еды в жизни спортсмена, о соотношении кбжу, пытаясь донести до дочери, что голодовка это не выход. — Маш, у тебя просто не будет сил. Это не шутки. Ты поняла меня? — Ага, прости. Я буду больше есть, правда. А ночью она снова достала лезвие. Ей было просто больно. «Я такая дура, неблагодарная дочь, — думала она, глядя на кровь. — Я заставляю маму нервничать. Я слабачка». Быть слабой больше не хотелось, не перед всеми. Чтобы не падать в обморок, пришлось есть больше, два раза в день, но по полпорции. Организм справлялся. Шрамов становилось всё больше. Она научилась прятать их под длинными рукавами даже летом, в жару. На вопросы «не жарко?» отвечала: «Привыкла». Перед каждой тренировкой — тональный крем. Этери ничего не замечала. У неё было куча дел, были другие ученики, другие победы, другие заботы. Она видела дочь на льду — сильную, собранную, идеальную. Она не видела дочь ночью. *** Однажды она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на закат и считала шрамы. Левой рукой трогала правую. Раз, два, три, четыре... Она сбилась после пятнадцати. «Сколько ещё, — думала она. — Сколько ещё нужно выиграть, чтобы стать настоящей? Сколько ещё не есть, чтобы быть лёгкой? Чтобы они перестали писать это всё?» Ответа не было. Май 2020. Разговор на кухне. — Маш, можно? — Этери заглянула в комнату. — Я приготовила ужин. Спустишься? — Не хочу. — Пожалуйста. Хотя бы немного. Посиди со мной. Маша вздохнула, встала. На кухне Этери поставила перед ней тарелку. Села напротив. — Я знаю, что ты что-то скрываешь, — тихо сказала она. — Я мать. Я чувствую. — Я ничего не скрываю. — Маша. — Этери взяла её за руку. — Посмотри на меня. Маша подняла глаза. — Что бы это ни было — мы справимся. Вместе. Ты не одна. У Маши защипало в носу. На секунду показалось — сейчас сорвётся. Расскажет всё. Про шрамы, про ночи, про комментарии, про лезвие. — Мам, я... Она замерла. Представила, как мама смотрит на её руки. С ужасом. С жалостью. С мыслью: «Какая же ты слабая, моя дочь». — Ничего, — она улыбнулась, — вкусно, спасибо. Этери смотрела на неё долгим взглядом. — Если не сейчас — значит, потом. Я подожду. Маша кивнула и уткнулась в тарелку. Лето 2020. Отдаление. Она научилась прятаться. Не только шрамы — себя целиком. Этери пыталась снова и снова. — Маш, может сходим в кино? — Я устала. — Маш, давай приготовим что-нибудь вместе? — Не хочу. — Маш, можно я просто посижу с тобой? — Я хочу побыть одна. — Маш, я люблю тебя. — Я знаю, мам. Каждый раз — стена. Каждый раз — улыбка и закрытая дверь. Этери не знала, что делать. Она советовалась с другими тренерами, читала статьи про подростковый возраст, пыталась давить меньше, пыталась быть мягче. Ничего не работало. Однажды ночью она стояла под дверью Машиной комнаты и слушала тишину. Ей казалось, что за этой дверью происходит что-то страшное, но она не знала, как войти. — Маш? — тихо позвала она. — Ты не спишь? Тишина. Потом: — Сплю. — Можно войти? — Завтра, мам. Я очень устала. Этери прижалась лбом к двери. — Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной. За дверью Маша сидела на полу и смотрела на свежие шрамы. «Прости, мама, — думала она. — Прости». Сентябрь 2020. Новый сезон. Первый взрослый. Она вышла в первый взрослый сезон с тремя четверными — тулупом, лутцем и сальховом, и стабильным тройным акселем. Перед каждым стартом — тональный крем на запястья и шоколад. Спасительное комбо. После каждого проката — проверка, не видно ли шрамов. Еда была строго по расписанию. Завтрак — овсянка на воде. Обед — курица и овощи. Ужин — только вода. Чемпионат России 2021 Соревнования прошли как в тумане. Маша помнила только лёд, прыжки и цифры на табло. Первое место. Она выиграла. В раздевалке к ней подходили, поздравляли. Она улыбалась и кивала. А внутри было пусто. Холодно. Как будто кто-то выключил свет. Саша была там. Саша заняла второе. — Поздравляю, Машка! — Саша обняла её. — Ты реально крутая. Четверные — огонь. — Спасибо, Саш. Ты тоже. — Пошли поедим чего-нибудь? — Саша подмигнула. — Я знаю одно место, там делают потрясающие десерты, есть даже без сахара. — Я не могу, — Маша покачала головой. — У меня режим. — Вечно у тебя режим. Ладно, тогда просто посидим? Они посидели в кафе, Саша заказала себе маленький кусочек пп-чизкейка — действительно маленький, почти детский, Маша — зелёный чай без сахара. — Ты серьёзно даже кусочек не попробуешь? — Саша пододвинула тарелку. — Не хочу. — Маш, это ненормально. Ты вообще когда последний раз ела что-то вкусное? — Я ем вкусное. Горький шоколад. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты худая. Очень худая. Ты в порядке? — В полном. — Смотри, я просто... — Саша замялась. — Я знаю, как бывает. У нас в сборной были девочки, которые... ну, ты понимаешь. Я сама стараюсь следить, но без фанатизма. Спортсменка должна есть, иначе сил не будет. — Со мной всё хорошо, Саш. Правда. Саша не поверила, но промолчала. Вернувшись в номер, Маша проверила запястья — тональный крем чуть стёрся, но шрамы не видно. Завтра надо будет нанести потолще. А ночью она стояла в ванной перед зеркалом и плакала. Даже без особой причины. Из-за всего. Она хотела тот проклятый чизкейк, она хотела не обращать внимание на все эти дурацкие комментарии, она хотела просто спокойно уснуть. Она хотела, но не могла. Она долго смотрела на лезвие. Оно стало почти родным. Единственное, что приносило облегчение. Новый шрам лёг ровно рядом с остальными. Март 2021. Чемпионат мира. Стокгольм. Она летела туда, не чувствуя ничего. Тренировки, отель, лёд, снова тренировки. Автоматизм. Она превратилась в машину, которая делает прыжки. Тело работало само, пока голова была где-то далеко. Она опять почти не ела. Утром — овсянка. Днём — яблоко. Вечером — вода. Только перед стартом — два квадратика шоколада, обязательно. Чтобы не упасть. Перед короткой программой она долго замазывала шрамы. Слой за слоем, пока кожа не стала идеально ровной. Никто не должен видеть. Короткая программа — чисто. Перед произвольной — снова шоколад, два квадратика. Проверка запястий — всё чисто. Произвольная — чисто. Четверной тулуп. Четверной сальхов. Тройной аксель. Четверной лутц. Всё, что у неё было. Всё, чему её научили. Саша прыгнула четыре четверных. Это был прокат, после которого весь мир должен был аплодировать стоя. Но она завалила короткую. Судьи поставили Машу выше. Она стояла на пьедестале, слушала гимн и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Золото чемпионата мира. Взрослого. Настоящего. Она смотрела на Сашу, которая стояла рядом с серебром и улыбалась — через силу, но улыбалась. И Маша вдруг поняла, что завидует. Не золоту. Не медали. А тому, что Саша может улыбаться. В номере она открыла телефон. «Позор судейству» «Трусова обворована» «Саша — легенда» «Розова — дочка, это всё решает» «Золото не её» Она читала это часами. А потом — новые шрамы. Апрель 2021. Возвращение домой. Москва встретила её холодом и бесконечными интервью. — Как вы оцениваете свою победу? — Что чувствуете, обойдя Трусову? — Не считаете ли, что судьи были к вам благосклонны? Она отвечала правильно. Улыбалась правильно. Смотрела в камеры правильно. Дома она закрывалась в комнате и не выходила часами. Этери стучала: — Маш, ужин. — Не хочу. — Маш, открой. — Я сплю. Она не спала. Она лежала и смотрела в потолок. Руки болели. Шрамов стало много. Она перестала их заматывать бинтами. Однажды, проходя мимо, Этери бросила: — Ты чего в кофте с длинным рукавом? Весна же. — Холодно, — ответила Маша. Этери кивнула и ушла по своим делам. Маша лишь смотрела ей вслед. Май 2021. Межсезонье. Она сидела в своей комнате, смотрела в окно и считала дни до летних сборов. Почти все девочки разъехались с семьями в отпуск, а Маша продолжала тренировки. Телефон пиликнул. Саша прислала смешного кота. «Смотри, на тебя похож, такой же серьёзный))» Маша улыбнулась. Впервые за долгое время. «Я не серьёзная, я задумчивая» «Ага, щас. Как тренировки?» «Нормально. А ты?» «Морально готовлюсь к новому сезону. Хочу пять четверных в произвольной сделать. Ты как? Четверной аксель ещё учишь?» Маша замерла. Четверной аксель. Тот прыжок, о котором она мечтала. Тот, который сделает её легендой. «Учу. Тяжело идёт» «У тебя получится, ты же Машка Розова))» Она смотрела на экран и чувствовала что-то тёплое внутри. Крошечное, почти незаметное, но настоящее. «Спасибо, Саш» «За что?» «За то, что ты есть» Пауза. Потом Саша прислала кучу сердечек. Маша отложила телефон и посмотрела на свои запястья. Тонкие белые линии. Она давно сбилась со счёта. Пятнадцать? Двадцать? Какая разница. «Может, не всё потеряно», — подумала она. Но сразу же отогнала эту мысль. Лето только начиналось. Впереди были месяцы тренировок, подготовки к новому сезону, к Олимпиаде. Она оделась и поехала на тренировку. Потому что не умела иначе. Но ночью она снова сидела в ванной. Июнь 2021. Точка невозврата. Признание. Было далеко за полночь. Маша сидела на полу в ванной, прижимая к груди окровавленное полотенце. Она потеряла счёт времени. Потеряла счёт шрамам. Руки были в крови — сегодня она зашла слишком далеко. Глубже, чем обычно. Сильнее, чем обычно. Кровь не останавливалась. Пришлось прижать полотенце сильнее, потом ещё сильнее. Голова кружилась. В глазах темнело. Она смотрела на красные разводы на белом кафеле и думала: «Вот оно. Дальше так нельзя». — Маша? Голос из-за двери. Мамин голос. Испуганный, сонный. — Маша, ты там? Я слышала шум. Маша замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. — Всё нормально, мам. Иди спать. — Открой дверь. — Мам, правда, всё хорошо. — Маша, открой дверь. Сейчас же. Шаги. Этери дёрнула ручку. Дверь была заперта. — Маша, что там происходит? Открой, или я выломаю дверь. Маша смотрела на свои руки. На кровь, которая всё ещё сочилась. На шрамы — старые, новые, совсем свежие. «Если я открою, — думала она, — всё изменится». Она встала. Пошатнулась. Прислонилась к стене. Отперла замок. Дверь распахнулась. Этери замерла на пороге. Она смотрела на дочь. На её руки. На кровь. На полотенце, которое уже не спасало. На лицо — белое, как мел, с огромными глазами. — Маша... — голос сорвался. — Машенька... Она шагнула внутрь, взяла её за плечи, усадила обратно на пол. Сама села рядом, дрожащими руками забрала полотенце, посмотрела на порезы. — Боже... — прошептала она. — Боже, Маша... — Прости, — всхлипнула Маша. — Прости, мам. Я не хотела. Я просто... я не знала, как ещё. Я не знала, как сказать. Этери молчала. Она доставала аптечку, доставала бинты, перекись. Руки тряслись, но она делала своё дело — обрабатывала, перевязывала, как учили когда-то давно, на курсах первой помощи. Маша смотрела, как мама перевязывает ей руки, и плакала. Плакала так, как не плакала никогда — навзрыд, не стесняясь, не прячась. — Мам, мне так больно, — шептала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я не могу больше. Этери закончила перевязку, подняла глаза. В них стояли слёзы. — Почему ты не сказала раньше? — Боялась. Думала, ты подумаешь, что я слабая. Что я тебя подведу. Что ты разочаруешься. — Глупая, — Этери прижала её к себе. — Глупая моя девочка. Ты думаешь, я могу в тебе разочароваться? Ты — моя дочь. Ты — всё, что у меня есть. Они сидели на полу в ванной, обнявшись, и плакали. Кровь на полу, бинты на руках, разбитая ночь за окном. — Маш, — тихо сказала Этери, гладя её по голове. — Если тебе так плохо... если это всё приносит такую боль... может быть, это не надо? Может быть, хватит? Фигурное катание... оно того не стоит, если ты себя так убиваешь. Маша замерла. Подняла голову, посмотрела на мать. — Ты серьёзно? — Я серьёзно. — Этери вытерла слёзы. — Я тренер, да. Я знаю, чего стоит большой спорт. Но я ещё и мать. И для меня важнее, чтобы ты была живая. Здоровая. Счастливая. Если лёд тебя убивает — уходи. Маша молчала. Долго. Очень долго. А потом покачала головой. — Нет, мам. Я не могу. — Почему? — Потому что я люблю его. Лёд. Это единственное место, где я... где я настоящая. Где я забываю про всё. — Она посмотрела на свои перевязанные руки. — Я не хочу уходить. Я хочу научиться жить с этим по-другому. Этери смотрела на неё. На свою дочь — израненную, сломленную, но всё ещё готовую бороться. — Ты уверена? — Уверена. — Тогда... — Этери глубоко вздохнула. — Тогда мы будем делать это по-другому. Вместе. Ты не одна, слышишь? Никогда больше не одна. Маша кивнула и уткнулась носом в мамино плечо. — Я люблю тебя, мам. — И я тебя, глупая. Очень. Они просидели на полу до рассвета. Говорили — про всё. Про комментарии, про ночи, про лезвие, про еду, про страх. Маша рассказывала, Этери слушала. Слушала и гладила по голове. — Завтра, — сказала Этери, когда за окном начало светать. — Завтра мы пойдём к врачу. К хорошему. А потом — будем жить дальше. — А лёд? — Лёд подождёт. Он никуда не денется. Маша закрыла глаза. Впервые за два года — спокойно. Утром Этери принесла завтрак. Овсянку с фруктами и маленький кусочек горького шоколада. — Ешь, — сказала она. — А потом пойдём к врачу. Вместе. И Маша ела. Впервые за два года — не одна. Впервые за два года — без страха.