Четверной на двоих

Они сходили к психологу три раза. Первый раз Маша просидела почти сорок минут молча. Смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отошли от угла, и молчала. Женщина напротив — взрослая, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и спокойными руками, сложенными на коленях — не торопила. Только иногда переводила взгляд с Маши на часы и обратно. А потом Маша разревелась. Не красиво, не тихо — навзрыд, как ребёнок, у которого отобрали игрушку. Плечи тряслись, она закрыла лицо руками и не могла остановиться. Психолог протянула салфетки — просто протянула, ничего не говоря. — Это нормально, — сказала она, когда Маша немного затихла. — Плачь столько, сколько нужно. Здесь никто тебя не осудит. Маша кивнула, шмыгнула носом. Вытерла слёзы. — Извините, — сказала она хрипло. — Не за что извиняться. Второй раз Маша говорила. Долго, почти без остановки. Про комментарии, про лезвие, про ночи без сна, про то, как ненавидела себя каждую секунду. Психолог слушала, кивала, иногда задавала вопросы — тихо, осторожно, будто боялась спугнуть. — Ты веришь, что они правы? — спросила она в какой-то момент. Маша замерла. — Не знаю. — Она сцепила пальцы в замок, разжала, снова сцепила. — Иногда кажется, что да. — А если подумать? Спокойно, не торопясь? Маша молчала долго. Смотрела в пол, на свои руки, на салфетку, которую всё ещё сжимала в кулаке. — Наверное, нет, — сказала она наконец. — Наверное, я просто привыкла так думать. Психолог кивнула. — Это важно — понимать разницу. Между тем, что ты думаешь, и тем, что ты привыкла думать. Третий раз был самым коротким. Маша пришла, села на диван, поправила край футболки. Помолчала. — Я, кажется, начинаю понимать, что я не виновата, — сказала она. — В чём? — Во всём. В том, что они писали. В том, что я... ну, делала. Психолог улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ. — Это большой шаг. — Да. — Ты хочешь ещё приходить? Маша задумалась. Посмотрела на часы на стене — они всё так же тикали, громко, равнодушно. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, нет. — Почему? — Просто... не хочу. Психолог кивнула. — Если захочешь — ты знаешь, где меня найти. — Да. Спасибо вам. Они попрощались. Маша вышла в коридор. Этери сидела на неудобном пластиковом стуле, подперев щеку рукой, и листала телефон. Увидела дочь — сразу встала, сунула телефон в карман. — Ну как? — Нормально. — Пойдём? — Пойдём. В машине молчали. Маша смотрела в окно, барабанила пальцами по подоконнику. Этери иногда бросала на неё короткие взгляды, но ничего не спрашивала. Уже подъезжая к дому, Этери вдруг сказала: — Ты ещё пойдёшь к ней? Маша помолчала. Посмотрела в окно, на подъезд, на скамейку у дома. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, нет. — Почему? — Не знаю. Просто... не хочу. Этери кивнула. Ничего не сказала. Припарковалась, заглушила двигатель. — Ну, пойдём, — сказала она и первой вышла из машины. Дома Маша разулась в прихожей, прошла в свою комнату. Закрыла дверь. *** Она села на подоконник. Как тогда, два года назад. Как тогда, когда всё только начиналось и она ещё не знала, чем это закончится. За окном был обычный двор. Дети играли в песочнице — двое мальчишек лет пяти, они строили куличики и спорили, у кого лучше получается. Бабушка сидела на лавочке, вязала что-то, изредка поглядывала на них. Собака бегала за мячиком — рыжий спаниель, которого Маша часто видела из окна, он вечно носился как угорелый, радостный, беззаботный. Маша смотрела на них и не видела. В голове крутилось. Слова психолога. Свои слова. Те комментарии, которые она помнила наизусть. Лицо мамы в коридоре — она так и сидела на этом неудобном стуле все сорок минут, пока Маша была в кабинете. И этот вопрос в машине. «Ты ещё пойдёшь к ней?» «Не знаю. Наверное, нет». «Почему?» Почему? Она и сама не знала. Просто чувствовала, что хватит. Что больше не надо. Что всё, что можно было сказать, она сказала. А остальное... остальное она не хотела говорить чужому человеку. «Если захочешь — ты знаешь, где меня найти». Да. Знает. Она посмотрела на свои руки. На запястья. Тонкие белые линии — старые шрамы. Она почти не замечала их теперь. Просто часть тела. Как родинки. Как веснушки, которые появлялись летом. «Ты веришь, что они правы?» Нет. Не верит. Уже не верит. «А если подумать?» Она думала. Два года думала. Хватит. За окном ребёнок заплакал — упал, наверное. Бабушка подскочила, подхватила его на руки, прижала к себе, зашептала что-то. Он сразу затих, уткнулся лицом ей в плечо, шмыгал носом. Маша смотрела на них. Вот так должно быть. Чтобы кто-то подхватывал, когда падаешь. Чтобы не больно было. У неё это было. Мама всегда была рядом. Она сама отталкивала. Маша поёрзала на подоконнике. Солнце светило в глаза, пришлось прищуриться. Захотелось есть. Не потому что голодная, а просто... захотелось. Странно. Обычно она не хотела есть. Совсем. Еда была просто топливом, необходимым для тренировок. Она не приносила удовольствия — только чувство вины, если съедала лишнего. А сейчас захотелось. Чего-нибудь. Она представила еду. Курицу? Нет. Овощи? Нет. Что-то... другое. И вдруг вспомнила. Каша. Манная. С комочками. Которую мама варила, когда она была маленькая. Которую она ненавидела, но всё равно просила каждое утро. Потому что мама варила. Вкус. Горячая, сладкая, противные комочки, которые мама почему-то никогда не могла разбить. И мама стояла рядом, улыбалась и говорила: «Ешь давай, комочек моя». Маша улыбнулась. Странно, что она вспомнила именно это. Из всего, что было. Она спрыгнула с подоконника, открыла дверь и пошла на кухню. *** Этери стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Услышала шаги, обернулась. — Проголодалась? — Не знаю. — Маша села на табуретку, поджала под себя ногу. — Мам, а помнишь, как я в детстве просила тебя варить манную кашу? Этери усмехнулась, не оборачиваясь. — Помню. Ты её ненавидела, но каждое утро просила. — Потому что ты её варила. — А, ну тогда понятно. Маша помолчала, покрутила в руках ложку, лежащую на столе. — Сваришь? — Сейчас? — Ага. — У меня курица на плите. — Курица подождёт. Этери обернулась, посмотрела на неё долгим взглядом. Покачала головой, но полезла в шкаф за крупой. — Только не жалуйся, что с комочками. — Я на них выросла. — На комочках? — На твоей любви. — Маша скривилась и закатила глаза. — Боже, как пафосно. — Сама начала. — Я дура. — Я знаю. — Этери подмигнула. Когда каша была готова, Этери поставила тарелку перед Машей. Села напротив, подпёрла щеку рукой. Маша попробовала. Скривилась, зажмурилась, но прожевала. — Всё так же ужасно. — Но ешь? — Но ем. — Маша засмеялась. — Зачем? Маша задумалась. Повертела ложкой в тарелке, размазывая кашу. — Не знаю. Наверное, потому что это ты. Этери ничего не сказала. Просто сидела и смотрела, как она ест. *** На следующее утро Маша спустилась на кухню. Этери уже сидела за столом с чашкой кофе. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли. Маша села напротив, налила себе чай. Долго держала кружку в ладонях, грея руки. Смотрела в окно, на дождь, на мокрый асфальт. — Ты какая-то тихая сегодня, — сказала Этери, отпивая кофе. — Всё хорошо? Маша помолчала. Потом повернулась к маме. — Да. Всё хорошо. Просто задумалась. — О чём? — Обо всём. — Маша пожала плечами. — О том, что было. О том, что сказала психолог. О тебе. — Обо мне? — Ну да. — Маша улыбнулась чуть-чуть. — О том, что я сейчас могу сидеть с тобой и не притворяться. — А раньше притворялась? — Раньше — да. Всё время. Улыбалась, шутила, делала вид, что всё хорошо. А внутри... ну, ты знаешь. Этери кивнула. — А сейчас? — А сейчас не надо. — Маша посмотрела на неё. — Я могу быть любой. Грустной, тихой, задумчивой. И ты не бесишься, не лезешь, не требуешь, чтобы я улыбалась. — А ты хочешь улыбаться? — Иногда да. Иногда нет. — Маша задумалась. — Но знаешь, что смешно? Я сейчас правда стала чаще улыбаться. Не потому что надо, а потому что... ну, легче стало. — Легче? — Ага. Когда перестала врать — легче стало. И перед тобой, и перед собой. Этери смотрела на неё долгим взглядом. Потом улыбнулась. — Я рада. — Правда? — Правда. — Спасибо, мам. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не бесишься, когда я тихая. — Я и раньше не бесилась. — Раньше я думала, что бесишься. — Это ты просто не видела, как я бешусь по-настоящему. — Этери усмехнулась. — Я могу быть очень страшной. — Верю. — То-то же. Маша засмеялась и отпила чай. *** На четвёртый день после того разговора Маша сидела в гостиной и листала телефон. За окном снова моросило. Она листала ленту, смотрела на чужие фотографии, чужие улыбки, чужую жизнь, и ничего не чувствовала. Взгляд упал на пианино в углу. Оно стояло здесь всегда. Сколько Маша себя помнила — тёмное дерево, пожелтевшие клавиши, ноты на подставке, которые никто не открывал. Раньше, в детстве, она на нём играла. Каждый день. Потом спорт забрал всё время, и пианино просто осталось стоять. Она подошла. Провела пальцем по клавишам. Звук был глухой, расстроенный — на инструменте не играли годы. — Хочешь, настроим? Маша обернулась. Этери стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Можно? — Конечно. — Этери подошла ближе. — Это же твоё пианино. — Помню. — Маша кивнула. — Я думала, оно просто стоит. — Оно и стоит. Десять лет уже. — Почему не продали? — А зачем? — Этери пожала плечами. — Думала, может, вернёшься когда-нибудь. Маша посмотрела на неё. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Этери усмехнулась. — Я вообще вещи не выбрасываю. Вдруг пригодятся. — Как пианино? — Как пианино. Как твои первые коньки. Как рисунки, которые ты в садике рисовала. — Они тоже есть? — В коробке. Под кроватью. Маша не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на маму. — Ладно, — сказала Этери. — Я позвоню мастеру. Настроит. — А если я уже ничего не вспомню? — Вспомнишь. — Этери подошла к пианино, провела рукой по крышке, сдула пыль. — Пальцы помнят то, что голова забывает. — Откуда ты знаешь? — Я тренер. — Этери подмигнула. — Я про мышечную память всё знаю. Маша улыбнулась. Села на круглый стульчик. Попробовала клавиши ещё раз — глухо, некрасиво. — Ничего не помню. — Попробуй что-нибудь простое. Гамму. — Какую? — Любую. Маша вздохнула, положила руки. Начала играть гамму до мажор. Медленно, коряво, пальцы путались, но звуки складывались. — Ну вот, — сказала Этери. — А говорила — не помню. — Это гамма. Её даже дети играют. — Значит, ты не хуже детей. Маша закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Попробовала ещё раз. Получилось чуть лучше. — Слушай, — сказала Этери, садясь в кресло напротив. — А сыграй что-нибудь. Что помнишь. — Я ничего не помню. — Ну хоть что-то. Маша задумалась. Закрыла глаза. В голове всплыло — не мелодия даже, а просто ощущение. Руки сами легли на клавиши. «К Элизе». Самое простое, что она когда-то знала. Пальцы дрогнули, пошли не туда. Она выругалась сквозь зубы, начала снова. Медленно, с ошибками, но мелодия проступала — узнаваемая, родная, из другого времени. Она играла минуты две, не больше. Закончила и выдохнула. — Криво, — сказала она. — Зато твоё. — Кривое — оно и есть кривое. Неважно чьё. — Важно. — Этери посмотрела на неё. — Если криво, но ты играешь — значит, ты живая. А если идеально, но не ты — то какая разница? Маша задумалась. — Я не знаю, что ты сейчас сказала. — Я тоже. — Этери усмехнулась. — Но звучит красиво. — Ты издеваешься? — Немного. Маша покачала головой, но улыбнулась. — Я хочу играть. Каждый день. Немного. — Играй. — Но тренировки... — Найди время. — Этери отмахнулась. — Полчаса перед сном. Это не помешает. — Правда? — Правда. Музыка — это тоже про лёд. Про ритм, про душу. — Ты всё можешь превратить в тренировку. — Я тренер. — Этери развела руками. — Это моя работа. — А сейчас ты кто? — Сейчас я мама. — Этери встала, подошла, положила руку ей на плечо. — И я говорю: играй. Ради себя. Не ради спорта. Маша посмотрела на свои руки. На клавиши. На маму. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что не сказала «это ерунда, занимайся спортом». — Я могла бы. — Этери скривилась. — Но я же не полная дура. — Ты моя любимая дура. — Пошла ты. — Сама пошла. Этери засмеялась и ушла на кухню. А Маша осталась сидеть за пианино. И сыграла гамму ещё раз. Потом ещё. Пальцы вспоминали. *** Маша зашла в раздевалку и сразу влетела в привычный хаос. Саша сидела перед зеркалом и красила губы. Ярко-розовые. Судя по красной полосе на подбородке, процесс шёл не очень. — О, явилась! — Саша обернулась и размазала помаду ещё шире. — Живая? — А ты на лицо своё посмотри, — Маша кивнула на зеркало. — Ты чего там красила, губы или щёки? — Блин! — Саша схватила салфетку, начала оттирать подбородок. — Вечно с этой помадой проблемы. Она живёт своей жизнью. — Может, проще без неё? — Не-а. — Саша мотнула головой. — Я так красивее. — Ты и так красивая. — Знаю. — Саша подмигнула. — Но с помадой — ещё красивее. Маша закатила глаза, но улыбнулась. Камила подняла взгляд от книги: — Машка, привет. Как отдыхалось? — Нормально. — А чего так скучно? — Камила прищурилась. — Должна быть история. — История — я кашу ела. Целый месяц. — Кашу? — Саша скривилась. — Фу. — Манную. С комочками. Мама варила. — А, ну тогда ладно. — Саша кивнула с серьёзным лицом. — Мамина каша — это святое. Это не считается за обычную еду. — А за что считается? — За ритуал. Типа жертвоприношения. — Кого? — Себя любимой. Все заржали. — Ладно, — Камила захлопнула книгу. — Я печенье привезла. Итальянское. Настоящее. — Опять итальянское? — Маша приподняла бровь. — В этот раз правда настоящее. Мне передали. — Кто? — Тайна. — Ты тёмная лошадка, — сказала Маша. — Я загадочная. Саша наконец оттерла помаду, повертелась перед зеркалом, осталась довольна. Подошла к Маше, обняла её со спины, чуть не задушив. — Скучала, дура. — Пусти, задушишь. — Не задушу. — Саша разжала руки, но осталась стоять рядом. — Ты живучая. Я проверяла. *** На льду Маша преображалась. Собранная, жёсткая, злая. Четверной аксель не давался — она падала снова и снова. — Давай ещё раз, — Этери стояла у бортика, скрестив руки на груди. — Я устала. — Знаю. Ещё один. Маша разбежалась, прыгнула — недокрут, падение. Лёд встретил жёстко, привычно. — Да ёбаный в рот! — она стукнула кулаком по льду. — Язык! — Прости. Но реально ёбаный в рот, мам. — Вставай. — Я ненавижу этот прыжок. — А он тебя любит. — Этери усмехнулась. — Поэтому и не даётся. — Чего? — Любит — значит, хочет, чтобы ты его заслужила. Маша посмотрела на маму снизу вверх, выдохнула, улыбнулась. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Этери подмигнула. — Вставай давай. Саша подъехала к бортику, протянула бутылку с водой. Маша сделала большой глоток, вытерла рот тыльной стороной ладони. — Ты псих, — сказала Саша, глядя на неё. — Я знаю. — Прыгнешь когда-нибудь? — Прыгну. — Маша усмехнулась. — Или убьюсь. — Убиваться не надо. — Саша отобрала у неё бутылку, отпила сама. — Нам ещё на Олимпиаду. — А, точно. — Маша хлопнула себя по лбу. — Ну тогда прыгну. Саша хмыкнула, отдала бутылку обратно. — Ты как вообще? Нормально отдохнула? — Ага. — Ладно, потом расскажешь. Пошли вечером чай пить? Камилка печенье притащила. — Опять? — Итальянское. — Она уже говорила. — Ну и хорошо. Придёшь? — Приду. *** Они собрались в комнате Саши — Маша, Саша, Камила и ещё пара девочек. На столе печенье, конфеты, зефир и загадочная коробка с надписью «Не открывать до темноты», которую тут же открыли. — Ты чего, в город ездила? — ахнула одна из младших, разглядывая пирожные. — Не ездила. — Саша замотала головой, но глаза её хитро блестели. — Мне передали. — Кто? — Добрые люди. — А тренеры? — А тренеры спят. — Точно спят? — Не знаю. — Саша развела руками. — Но если нет — нам всем крышка. — Тогда надо есть быстро, — резюмировала Маша и потянулась за пирожным. — Чтобы в случае чего, умереть счастливыми. — Философ, — усмехнулась Камила. — Я такая. Камила разливала чай. Кто-то включил музыку на телефоне, негромко, чтобы не привлекать внимание. — Маш, расскажи что-нибудь смешное, — попросила одна из младших, усаживаясь поудобнее. — Смешное? — Маша задумалась, покрутила в руках пирожное. — Ну, была история. Мы с мамой решили блины печь. — И? — И чуть кухню не спалили. Первый блин прилип к потолку. — Как? — Честно, не знаю. — Маша развела руками. — Он просто взял и полетел. Мама говорит, это он от страха. — От страха? — Ну да. Увидел, кто его готовит, и решил сбежать. Все заржали. Саша чуть не поперхнулась чаем. — А второй? — Второй мы съели. Точнее, попытались. Он был резиновый. — Резиновый? — Ага. Как мячик. Если бы уронили, он бы отскочил. — Боже, Машка, — Камила вытирала слёзы. — У тебя талант. — Какой? — Истории рассказывать. — Это да. — Маша кивнула с важным видом. — Я вообще многогранная. В дверь постучали. Все замерли. — Это кто? — прошептала Саша. — Не знаю. — Маша приложила палец к губам. Стук повторился. — Открывайте, — раздался голос из-за двери. — Уже поздно. Саша подошла к двери, приоткрыла. В коридоре стояла Этери, скрестив руки на груди. — Полпервого ночи, — сказала она, обводя взглядом комнату. — А вы тут сидите. — Мы просто чай пьём, — быстро сказала Саша. — Вижу. — Этери посмотрела на пирожные, на конфеты, на зефир. — Чай они пьют. — Этери Георгиевна, мы уже расходимся, — встряла Камила. — Вот и правильно. — Этери кивнула. — Завтра тренировка в семь. Чтобы все были на месте. — Будут, — пообещала Маша. Этери посмотрела на неё, чуть смягчилась. Потом перевела взгляд на стол, взяла одно пирожное. — Вкусное? — спросила она. — Итальянское, — ответила Саша. — М-да. — Этери откусила кусочек. — Действительно вкусное. Ладно, даю вам ещё пятнадцать минут. Потом чтобы все по комнатам. Я проверю. — Есть, капитан, — козырнула Маша. Этери закатила глаза, но улыбнулась и вышла. Дверь закрылась. Все выдохнули. — Она... она взяла пирожное, — сказала одна из младших. — Она всегда берёт, что хочет, — усмехнулась Маша. — А почему не ругалась? — Потому что добрая. — Этери Георгиевна — добрая? — Иногда. — Маша пожала плечами. — Просто скрывает. Девочки переглянулись, потом начали собираться. Кто-то допивал чай, кто-то заворачивал печенье, чтобы унести с собой. — Ладно, я пошла, — Камила встала, потянулась. — Завтра действительно рано вставать. — Иди. — Пока. Одна за другой девочки разошлись. В комнате остались только Маша и Саша. Саша сидела на кровати, поджав под себя ноги. Маша — на стуле, крутила в руках пустую кружку. — Ты чего не идёшь? — спросила Саша. — Не хочу. — Оставайся. — Места мало. — Поместимся. *** Утром Маша вышла в холл и увидела Этери, которая стояла у окна с чашкой кофе. — Мам, — позвала она. Этери обернулась. — Можно поговорить? — Конечно. Они вышли на улицу. Утро было свежим, пахло хвоей и росой. — Ты чего такая серьёзная? — спросила Этери. — Да не серьёзная. — Маша замялась. — Просто... знаешь, я тут с девочками общаюсь, и мне кажется, стало легче. — В каком смысле? — Ну... раньше я тоже с ними общалась, тоже смеялась, шутила. Но внутри как будто играла роль. Надо быть весёлой — я была весёлой. Надо поддержать — поддерживала. А сейчас... сейчас я правда весёлая. Не потому что надо, а потому что мне весело. Этери смотрела на неё внимательно. — Это хорошо. — Да. — Маша кивнула. — Я думаю, это потому что я перестала врать. Себе, тебе... всем. И легче стало. Даже с ними. Не надо притворяться, что я какая-то другая. Я просто есть. Этери улыбнулась. — Ты выросла. — Наверное. — Или просто стала собой. — Это одно и то же? — Почти. Маша посмотрела на неё, улыбнулась. — Спасибо, мам. — За что? — За то, что ты есть. — И ты есть. — Этери обняла её. — И это главное. *** Утром в столовой было шумно, как всегда. Гремели подносы, кто-то звал официантку, кто-то жаловался на овсянку. Маша сидела с девочками, ела свою порцию. Рядом Саша ела — нормально, спокойно, без лишних движений. — Слушай, — сказала Саша, отрываясь от тарелки. — А ты правда на пианино играешь? — Правда. — Круто! — глаза у Саши загорелись. — А сыграешь нам когда-нибудь? — В холле есть пианино. Могу после тренировки. — О, давай! — оживилась Камила. — Все пойдём слушать! — Только не смейтесь, — Маша подняла ложку, как указку. — Я плохо играю. Предупреждаю сразу. — Не будем, — пообещала Саша, но глаза её говорили обратное. — Врёшь. — Немного. Все засмеялись. *** После тренировки они пошли в холл. Пианино стояло в углу, старое, но ухоженное — видно, что за ним кто-то следил. Маша села на круглый стульчик. Попробовала клавиши — звук был чистый, настроенный. — Ого, — сказала она удивлённо. — Тут лучше, чем у меня дома. — Играй давай, — подбодрила Саша, усаживаясь на пол прямо рядом с пианино. — Не томи. Маша закрыла глаза на секунду, выдохнула. Положила руки на клавиши. «К Элизе» полилась медленно, осторожно, но чище, чем в первый раз. Пальцы уже не так сильно дрожали, музыка лилась почти без запинок. Маша сама удивилась — откуда-то всплыло, вспомнилось, вернулось. Девочки собрались вокруг. Кто-то сел на пол, кто-то стоял, опершись о стену. Камила замерла с открытым рот. Когда она закончила, в холле было тихо. Слышно было, как где-то далеко гудит холодильник. — Вау, — выдохнула Камила. — Это было красиво. Реально красиво. — Я же говорила, что не умею. — Ты умеешь. — Саша ткнула её в плечо. — Просто не веришь. Маша встала, театрально поклонилась. — Спасибо за внимание! Маша Розова для вас играла, старалась, но не очень. — Ты молодец, — сказала Саша, поднимаясь с пола. — Реально. — Спасибо. Подошёл Сергей Дудаков, который случайно проходил мимо и задержался. — Розова, у тебя энергии на троих. Откуда берёшь? — Солнечные батареи, Сергей Викторович. — Маша подмигнула. — Заряжаюсь на сборах. Он хмыкнул и пошёл дальше, но было видно, что ему понравилось. Саша закатила глаза. — Ты неисправима. — Я знаю. — Маша улыбнулась. — Это мой талант. *** Internationaux de France. Гренобль. Самолёт приземлился в Гренобле под мелким противным дождём. Маша смотрела в иллюминатор на серое небо и зевала, прикрывая рот ладошкой. В отеле пахло свежей выпечкой. Она вдохнула поглубже, зажмурилась от удовольствия. — Хочу круассан, — сказала она, разворачиваясь к Этери. — После соревнований. — Обещаешь? — Обещаю. На разминку вышли за час до старта. Лёд оказался чужим — скользким, быстрым, непривычным. Маша сделала несколько кругов, привыкая, хмурилась, пробовала скольжение. Короткая программа прошла чисто. Тройной аксель, каскад, вращения. 82.47. Первое место. После проката, в микст-зоне, журналисты обступили её плотным кольцом. Маша поправила куртку, убрала выбившуюся прядь волос за ухо. — Маша, с победой! Как впечатления от первого старта сезона? — Нормально, — она пожала плечами. — Лёд немного другой, но в целом всё хорошо. — Какие планы на произвольную? — Работать. Делать своё дело. Этери стояла в стороне, скрестив руки на груди. Произвольная тоже прошла чисто. Четверной тулуп, четверной сальхов, тройной аксель. Золото. В раздевалке Маша написала Саше: «Золото взяла» «Поздравляю, дура» *** Gran Premio d'Italia. Турин. Турин встретил их солнцем и прохладным ветром. В перерыве Маша уговорила Этери выпустить её в город — хотя бы на полчаса. — Только быстро. — Я мигом. О她 прошлась по узкой улочке, заглянула в витрину с пиццей, постояла у фонтана. Никто не узнавал, не тыкал пальцами, не просил фото. На лёд вышла спокойной, почти расслабленной. Короткая — 83.12, первое место. Произвольная — 163.45, первое место. Ещё одно золото. В микст-зоне снова вопросы. — Маша, два этапа подряд — это впечатляет. В чём секрет? — В работе. Много тренировалась летом. — А как расслабляетесь? — Играю на пианино. Если есть возможность. Этери стояла в стороне, кивнула. *** Финал Гран-при. Япония. Япония встретила их неоновыми вывесками и вежливыми улыбками. В холле отеля стояло пианино — чёрное, блестящее, у огромного окна с видом на ночной город. Маша заметила его сразу и замерла. — Ого. — Сыграешь? — После. Короткая программа была вечером. Маша вышла на лёд и сделала своё дело. Тройной аксель, каскад, вращения. 84.91. Личный рекорд. Первое место после короткой. — Ты чего творишь? — спросила Этери в зоне kiss and cry. — А что? — Личный рекорд. На финале. — Само как-то. Саша подошла после проката. У неё было второе место. — Ты офигела? — А что? — Личный рекорд. На финале. — Короче, я завтра тебя сделаю. — Посмотрим. Утром она вышла на лёд и просто летела. Четверной лутц — чисто. Четверной сальхов — чисто. Тройной аксель — чисто. Четверной тулуп — чисто. Золото. Саша — серебро, Камила — бронза. На пьедестале они стояли втроём. — Ты красава, — шепнула Саша. — И ты. — Я тебя догоню. — Догоняй. Вечером они с мамой сидели в холле у пианино. Маша играла что-то простое, медленное. Пальцы сами находили клавиши. — Красиво, — сказала Этери. — Криво. — Зато твоё. Маша закончила. Помолчала. Потом повернулась на стульчике, поджала под себя ногу и посмотрела на маму. Взгляд был тёплым, чуть вопросительным, в уголках губ пряталась неуверенная улыбка. Она смотрела так, как смотрят, когда очень хотят услышать что-то важное, но боятся спросить прямо. — Мам, а ты гордишься мной? Этери посмотрела на неё в ответ. В глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное, но она ничего не сказала — только чуть приподняла уголок губ, и в этом движении было столько тепла, что Маша сразу поняла ответ. — Ладно, — сказала она и улыбнулась уже по-настоящему, светло и открыто. — Я поняла. *** Москва встретила их снегом и морозом. Маша вышла из машины, вдохнула холодный воздух и улыбнулась. — Дома хорошо, — сказала она. — Ага. После победы в Финале Гран-при хотелось летать. Четверной аксель — тот самый, над которым она билась всё лето, который снился по ночам и никак не давался в руки — теперь казался почти реальным. Почти достижимым. — Я хочу попробовать, — сказала она, завязывая шнурки на коньках. — Аксель? — Этери стояла у бортика, скрестив руки. — Ага. — Осторожнее. — Я всегда осторожная. — Врёшь. Маша засмеялась и выехала на лёд. Она разминалась дольше обычного — слушала тело, проверяла каждое движение. Лёд был хорошим, привычным, родным. Вдох — и она пошла в разбег. Прыжок. В воздухе всё было как надо — оборот, второй, третий, четвёртый... но приземление вдруг стало жёстким, нога подломилась, и она рухнула на лёд, даже не успев сгруппироваться. — Ай! Да блять! — Маша! Этери подбежала через секунду, упала на колени рядом. В глазах — страх, который она пыталась спрятать за привычной тренерской собранностью. — Что? Где болит? — Нога... не знаю... — Маша пыталась говорить, но голос срывался, дыхание перехватывало. — Не могу встать. — Не двигайся. Врачи осмотрели, покрутили, поцокали языками. Вердикт: растяжение связок. Неделя покоя. Никаких прыжков. — Нет, — сказала Маша. Голос прозвучал чужим, тонким, почти детским. — Через две недели чемпионат России. — Ты будешь выступать. — Этери говорила твёрдо, но рука, которой она гладила Машу по плечу, дрожала. — Без риска. — А если не хватит? — Хватит. Ты сильная. — Я не сильная. — Маша покачала головой, и в этом движении было столько отчаяния, что Этери на секунду закрыла глаза. — Я устала. — Знаю. — Она обняла её, прижала к себе. — Но ты справишься. В раздевалке Маша сидела на скамейке и смотрела на свою ногу, замотанную эластичным бинтом. Белая, толстая, бесполезная. — Мам, — сказала она. Голос дрогнул. — М? — Я не хочу плакать. — Так не плачь. — Не получается. И разревелась. Этери села рядом, обняла, прижала к себе. Ничего не говорила. Просто гладила по спине, как в детстве, когда Маша падала с качелей и разбивала коленки. Только тогда коленки заживали за неделю, а сейчас... — Я так готовилась, — всхлипывала Маша, уткнувшись носом в мамино плечо. — Я столько работала. А оно... — Я знаю. — Это нечестно. — Знаю. — Почему со мной всегда что-то случается? — Не всегда. — Этери покачала головой. — Просто сейчас случилось. — А если я не успею? — Успеешь. — А если нет? — Значит, будем работать дальше. — Я не хочу работать дальше. — Маша подняла голову, посмотрела на неё красными, опухшими глазами. — Я хочу сейчас. Этери вздохнула, прижала её крепче. — Я знаю, Маша. Я знаю. *** Неделя без прыжков Первые три дня Маша просто каталась. Без прыжков, без амплитуды, просто скольжение. Этери стояла у бортика и смотрела. Иногда подсказывала что-то про вращения, про дорожки. Иногда молчала. На четвёртый день Маша подъехала к бортику. Посмотрела на маму устало, но в глазах уже не было той отчаянной боли — только усталость и лёгкая грусть. — Я не могу так. — Можешь. — Я хочу прыгать. — Я знаю. — Это невыносимо. — Знаю. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Вечером они сидели в номере. За окном был Питер — они приехали заранее, чтобы привыкнуть ко льду. Маша смотрела на Неву, на огни, на людей вдалеке. — Мам, а ты веришь, что я справлюсь? — Верю. — Правда? — Правда. — А если нет? — Тогда я буду рядом. Маша повернулась к ней. Посмотрела долгим взглядом, в котором было и сомнение, и надежда, и благодарность. — Ты всегда рядом. — Да. — Это хорошо. — Я знаю. *** Чемпионат России. Декабрь 2021. Питер встретил их морозным утром и скользкими тротуарами. Маша вышла из машины, прихрамывая чуть заметно — нога ещё напоминала о себе, но уже не болела по-настоящему. — Нормально? — спросила Этери, глядя на неё. — Нормально. — Врёшь? — Ну так, — улыбнулась Маша  Этери ничего не сказала, только взяла её под руку, когда они пошли ко входу. Разминка прошла спокойно. Маша пробовала прыжки — лутц шёл, сальхов шёл, аксель шёл. Тулуп решила не рисковать. — Умница, — кивнула Этери с бортика. Короткая программа началась ровно в семь вечера. Маша вышла на лёд под вторым номером. Улыбнулась судьям — официально, спокойно, заняла начальную позу. Музыка полилась. Тройной аксель — чисто. Каскад — чисто. Вращения — чисто. Она закончила и подняла глаза на табло. 83.47. Второе место после короткой. Камила была первой, Саша — третьей. В раздевалке Саша сидела мрачнее тучи, ковыряла носок конька. — Я идиотка, — сказала она, не поднимая головы. Маша подошла, села рядом. Посмотрела на неё — не сверху вниз, а просто рядом, как равная. — Ты не идиотка. — Я упала. — Бывает. — У меня бывает как-то уж слишком часто. — Забей, ты все равно красотка, все бы уже сдались, а ты нет, — Маша чуть наклонила голову, заглядывая ей в лицо. — Ты всех сделаешь в произвольной. Саша подняла глаза. В них была злость, но злость не на Машу — на себя. — Ты как? — спросила она. — Нормально. — Нога? — Держится. — Завтра догонишь? — Постараюсь. — Я тоже. Саша отвернулась, но уголок губ дрогнул — кажется, улыбнулась. *** На произвольную Маша выходила с чётким планом: никакого риска. Лутц, сальхов, аксель — всё, что не больно. Тулуп — только если нога позволит. Она вышла на лёд и сделала своё дело. Лутц — чисто. Приземление мягкое, нога держит. Сальхов — степ-аут. Аксель — чисто. Лучший за сезон, кажется. Тулуп она прыгнула, но с недокрутом. Степ-аут, руки в стороны, гримаса досады. Закончила. Посмотрела на табло. Камила откатала чисто — золото. Саша прыгнула четыре четверных — три чисто, один с падением. Серебро. Маша — бронза. На пьедестале она стояла между Камилой и Сашей. Улыбалась. Фотографы щёлкали. — Ты как? — спросила Саша, когда спустились. — Нормально. — Не обидно? — Немного. — Маша пожала плечами и посмотрела на неё. Взгляд был тёплым, без тени зависти. — Но ты молодец. — Спасибо. — Правда молодец. Саша хмыкнула, но в глазах мелькнуло что-то благодарное. — Я знаю. *** Чемпионат Европы, Таллин Маша вышла на лёд снова — нога почти не беспокоила, но страх остался где-то глубоко внутри. Короткая — чисто. Второе место после Камилы. Саша — третья. В раздевалке Саша молчала. Маша подсела к ней. — Саш. — М? — Всё будет хорошо. — Откуда знаешь? — Знаю. Произвольная — чисто. Лутц, сальхов, аксель. Тулуп не прыгала — берегла ногу. Саша прыгнула свои четверные — чисто, мощно, красиво. Камила откатала идеально. Итог: Камила — золото, Маша — серебро, Саша — бронза. После объявления результатов Саша заплакала. Прямо в зоне ожидания, не стесняясь, не прячась. Маша подошла к ней. Сначала просто встала рядом. Потом, когда Саша не обернулась, тронула за плечо. — Саш... — Я... я опять третья. — Саша говорила, и слёзы текли по щекам, размазывая остатки туши. — На Европе. Третья. — Ты прыгнула четыре четверных. — Но медаль — бронза. Маша взяла её за плечи, развернула к себе. Посмотрела прямо в глаза — серьёзно, твёрдо, без скидок. — Медаль — медаль. А ты — легенда. Саша подняла на неё глаза. В них было сомнение, боль, надежда. — Правда? — Правда. — Спасибо. Маша улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ. Они обнялись. Прямо в зоне ожидания, при всех.