Сирин

      Дверь квартиры закрылась не с первого раза.       Сеня вставил ключ, провернул, потянул на себя, но пальцы сорвались. Со второго раза замок щёлкнул. Он постоял не двигаясь.       В прихожей пахло пылью, старым кондиционером и чем-то своим, домашним. Здесь не было перегара, мужского парфюма, мокрой кожи диванов, дым-машины. Здесь не нужно было держать лицо. Только вот оно почему-то всё равно держалось. Как свело.       Сеня медленно прислонился спиной к двери. Ненадолго. Просто чтобы понять, где именно сейчас болит тело. Ошибка была в самой постановке вопроса. Болело не «где-то». Болело всё сразу, но в разных местах по-своему, будто каждый кусок плоти решил высказаться отдельно.       Он закрыл глаза.       Тихо.       Никто не стучит. Никто не зовёт. Никто не торопит на второй выход. Никто не говорит спокойным голосом, сколько теперь стоит его смелость. Красота. Почти роскошь.       Сеня открыл глаза и оттолкнулся от двери. В коридоре пришлось снять обувь, держась рукой за стену, потому что наклониться оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Правая нога выскользнула быстро. Левая застряла на секунду, и от этого короткого, смешного усилия где-то внизу живота и в пояснице прострелило так резко, что у него перед глазами побелело.       — Сука, — сказал он в пустоту.       Голос прозвучал хрипло и слишком тихо. Квартира проглотила его без интереса.       Он прошёл в комнату, по дороге сдёрнул с себя куртку и бросил на стул. Потом посмотрел на неё секунду, будто ждал, что она сейчас встанет и сама всё решит: найдёт деньги, свернёт шею Марату, заткнёт Дока, отменит неделю. Куртка, как и все остальные неодушевлённые твари, оказалась бесполезной.       Телефон он кинул на стол. Рядом высыпал из карманов мелочь, ключи, зажигалку, смятый чек. Сеня посмотрел на них и вдруг понял, что до сих пор держит в руке остаток ткани от костюма. Порванный край зацепился за запястье и ехал с ним всю дорогу домой.       Он резко сорвал его и швырнул на пол. Ткань упала бесшумно.       Ванная встретила жёлтым светом и собственным отражением. Сирин машинально поднял взгляд и тут же пожалел. Губа припухла. На скуле уже темнел след. Подводка, которую он так тщательно восстанавливал перед вторым выходом, размазалась не в трагичную эстетику, а в усталую, грязную хрень. Шея в красных следах от ткани и чьих-то пальцев.       Он отвернулся, взгляд не успел зацепиться глубже.       Сначала умыться. Всё остальное потом.       Кран скрипнул. Вода ударила в раковину слишком громко. Сеня стянул с себя остатки одежды медленно, зло, с паузами там, где ткань липла к коже или движение отзывалось болью. Остановился, когда ладонь легла на живот. Неприятно. Вспышками. Давлением. Неправильной памятью мышц.       Он вцепился пальцами в край раковины и несколько секунд смотрел на слив. Белая эмаль, пятно от ржавчины у крепления, волос на дне. Нормальные, бытовые вещи. Хорошие. Спокойные. Не лампа. Не стеллаж. Не пыль.       Он включил душ.       Горячую воду выставил сразу. Хотелось, чтобы кожу обожгло. Вода пошла по плечам, по спине, по шее. Сирин зашипел сквозь зубы.       Мыться пришлось как технику чинить. По частям. Осторожно там, где нельзя давить. Жёстко там, где хотелось содрать с себя всё сразу. Он намылил руки, смыл. Намылил ещё раз. Потом ещё. То же самое с ногами. Ягодицами. Животом. На третий раз кожа уже скрипела, а ощущение грязи никуда не делось.       Прекрасно. Значит, проблема не в коже. Какая неожиданность.       Он упёрся лбом в холодную плитку и стоял так, пока вода текла по спине. Закрытые глаза сразу подбросили электрический гул. Потом резинку на пачке денег. Потом голос, спокойный: «У тебя неделя».       Сирин резко оттолкнулся от стены, будто от неё и ударило. Поскользнулся и жёстко вписался спиной в почему-то холодный металл ванной. Ударил кулаком по плитке, руку прострелило к плечу. Он сгорбился, упираясь лбом в колени и разрешил себе заплакать.       — Заткнись, — сказал он сам себе или своей памяти.       Грудь резко поднималась и так же опускалась. В глазах влажный и солёный жар смешивался с такой же горячей водой. Кожа уже совсем была красной, но боль на мгновение прошла. Так длилось несколько минут.       В голове быстро промелькнула грязная мысль, которая заставила его резко схватить бритву с края ванной. Он пару раз повертел её в руке и тут же убрал обратно. Взгляд зацепился за пену для бритья.       Сеня встал. Выдавил совсем чуть-чуть и намазал ей лицо. Снова взял станок. Он был старым, и не тем, каким он всегда брился. Волосы под ним не резало, а драло. Оставалась кровавая роса и микропорезы. Вполне себе понятная боль, которую он выбрал сам. Не навязанная кем-то.       Воду выключил слишком быстро. Тишина после душа оказалась ещё хуже, потому что в ней было слышно собственное дыхание. Неровное. Злое. Живое, к сожалению.       Он обмотал полотенце вокруг бёдер не вытираясь и вышел в комнату. Пол под ногами был прохладный. Домашний. Мирный. Такой мирный, что хотелось что-нибудь разбить просто из принципа.       На полке у окна стояла коробка с мелочью: зарядки, старые цепочки, серёжка без пары, флешка, косметика, которую он почти не использовал, будучи Сеней, пачка таблеток от головы, полупустой флакон духов, пара дешёвых колец, которые хорошо смотрелись в свете ламп, но в ломбарде их бы разве что из жалости взяли. Сеня сел на край дивана и подтянул коробку к себе.       Сначала деньги.       Из сумки, из куртки, из карманов джинсов, из жестяной банки на кухне, куда он иногда кидал мелкие остатки «на чёрный день», который теперь обещал стать неделей.       Купюры он разглаживал пальцами и складывал по номиналу. Монеты ссыпал отдельно. Считал молча. Потом второй раз. Потом вбил сумму в телефон.       Мало.       Не просто мало. Оскорбительно мало.       Сирин закрыл глаза и ещё раз прогнал в голове цифры, уже не наличные, а всё вместе: сколько получает за обычную смену, сколько может вытащить за неделю, если пахать без сбоев, сколько съедают проценты, сколько надо на минимальную жизнь, чтобы не сдохнуть между выходами. Цифры получались даже красивые. Слишком, чтобы быть правдой. Любой бухгалтер бы прослезился. Но разница сумм вела в одно место: в задницу. Причём в очень конкретную.       Он поднялся, подошёл к комоду и выдвинул нижний ящик. Там лежало то, что можно было назвать предметами не первой необходимости, если очень постараться соврать самому себе. На самом деле там лежало всё, что когда-то было куплено для простого человеческого удовольствия, а не реальных потребностей.       Часы. Не люкс, но не дешёвка. Кольцо. Серебро, настоящее. Два флакона парфюма получше. Наушники. Старый фотоаппарат-полароид, которым он почти не пользовался, но почему-то таскал с квартиры на квартиру уже который год. В отдельном мешочке цепочка. Не золотая. Просто любимая.       Он сел обратно на пол, окружённый вещами.       Часы можно продать. Наушники тоже. Фотоаппарат, наверное, уйдёт, если не жадничать. Цепочку... он взял её, покрутил в пальцах и положил отдельно, не к общей куче, а ближе к себе.       Не это. Пока не это.       Телефон снова в руку. Сайты объявлений. Ломбард рядом. Круглосуточный выкуп техники. Перекупщик. Комиссионка. Он быстро открывал, закрывал, листал, прикидывал. Рука, которой держал телефон, подрагивала мелко и бесила. Сеня переложил смартфон в другую ладонь.       Срок: неделя.       Обычной работой не закрыть.       Продажей барахла не закрыть тоже, если только не вынести из квартиры всё, включая себя.       Занять? У кого. У кого, блять, в его жизни есть лишние деньги и желание связываться с ним без процента, повода и крюка? У клуба? Смешно. У знакомых? Чтобы потом слушать, как они по кусочкам вынимают из него подробности или намёки на благодарность?       Нет.       Он ткнул в заметки и начал писать сухой список.       Продать: часы; наушники; духи; фотоаппарат?       Вопросительный знак после фотоаппарата раздражал. Сирин удалил его и поставил восклицательный.       Под списком появилась вторая строчка:       Поднять быстро: доп. выходы? VIP; частники? занять?       На слове «VIP» он завис. Просто на буквах. Три буквы. Нормальные. Безобидные. Но рука с телефоном вдруг сжалась слишком сильно, а в голове без спроса вспыхнуло: дверь, тихо закрывшаяся как у сейфа.       Сирин отбросил телефон на диван.       — Нет, — сказал он резко.       Он встал слишком резко и тут же пожалел. Тело напомнило, что резких движений сегодня не будет. Сеня, стиснув зубы, дошёл до кухни, открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл. Есть не хотелось. Точнее, организм, может, и хотел, но мозг посчитал это издевательством.       На столешнице стояла кружка с вчерашним кофе, засохшим по краям. Он вылил остатки в раковину, набрал воды из-под крана и выпил жадно, пока живот не свело прохладой. Хотелось смыть изнутри всё, что там накопилось: перегар Марата, аптечную чистоту Дока, собственную слабость, этот липкий стыд от того, что мозг в такие моменты всё равно считает деньги.       Запомни, что тебя кормит.       Сирин поставил кружку так резко, что она стукнула по столу.       — Пошёл ты на хуй, — уже громче сказал он.       Голос отозвался в кухне и наконец-то прозвучал живее. Злость была лучше любого обезболивающего.       Он вернулся в комнату, на ходу натягивая футболку. Ткань коснулась кожи, он поморщился, но оставил. Сеня снова сел на пол среди вещей, взял телефон и открыл калькулятор.       Общий долг.       Минус то, что уже есть.       Минус то, что можно вытащить с продаж.       Минус предположительно с недели работы.       Цифра осталась. Большая. Тупая. Живая.       Он уставился на неё. Цифра напора не испугалась. Осталась такой же большой.       Обычной работой не закрыть.       Сирин опустил голову и потер лоб. Пирсинг в брови неприятно дёрнуло, и он убрал руку.       Значит, не обычной.       Быстро. Грязно. С риском. Иначе не успеть.       Сеня протянул руку, взял часы и положил их в отдельную кучку. Потом наушники. Потом духи. Потом после короткой паузы фотоаппарат.       — Извини, — сказал он тихо.       Себе прошлому, наверное. Тому, который зачем-то верил, что вещи могут быть просто вещами, а не резервным фондом. Он потянулся к цепочке, но не тронул. Пальцы легли рядом и остались.       Пока нет.       Телефон опять оказался в руке. Сирин открыл черновик нового объявления, потом закрыл. Открыл заметки. Написал ещё одну строку: «Если не хватит после продаж, искать быстрые деньги».       Он долго смотрел на эти слова. Потом добавил ниже:«Без доверия. Без авансов. Без ебаных добрых дел».       Последняя строчка была глупой и слишком эмоциональной. Он хотел стереть её, но не стал.       Снаружи завыла сирена где-то далеко. Сеня поднял голову, прислушался и только потом понял, что сидит на полу, обложенный своим барахлом, как торгаш на выезде, с мокрой головой, с которой капало на плечи, с больным телом, с калькулятором, и пытается составить план, как не сдохнуть за неделю.       Хорошая жизнь. Прям зависть берёт.       Он медленно выдохнул, подтянул к себе часы. Работать надо было уже сейчас. Пока память не полезла обратно. Пока страх ещё можно было переупаковать в действия.       Сирин открыл поиск ломбарда и начал читать условия выкупа.

***

      Кирилл вернулся домой уже под утро.       Дверь он открыл тихо. Будто Егор уже здесь, в соседней комнате, и его можно разбудить. Хотя в квартире никто не спал, никто не дышал, никто не шевелился. Только холодильник гудел на кухне и где-то в стояке шла вода.       Он закрыл за собой дверь, снял куртку, бросил на стул. Потом постоял в прихожей, не включая верхний свет. Полумрак был лучше.       В сумке лежали деньги с прошлого боя. Кирилл прошёл на кухню, включил свет над столом и высыпал их.       Купюры легли неровной стопкой. Он сразу разделил их пальцами, разгладил, пересчитал один раз. Потом второй.       Мало.       Не ноль. Но мало.       Он опёрся ладонями о стол и посмотрел на деньги. Потом сел. Стул под ним сухо скрипнул. На кухне всё звучало слишком отчётливо. Холодильник, батарея, собственное дыхание.       Кирилл открыл телефон. Старый банковский перевод, заметки, сумма, которую он уже откладывал. Потом ещё одна. Просто куски реальности.       Сколько уже есть.       Сколько не хватает.       Сколько должно было прибавиться на следующем бое.       Сколько срезали.       Он знал эти цифры и без экрана. Но всё равно смотрел, будто так можно было отыграть назад сам вечер. Не влезай в випку. Не реагируй на звук. Не смотри на дверь. Иди мимо. И получи свою полную сумму. Всё просто.       Вот только когда он дошёл до этого места в мысли, внутри сразу встало то, что он уже успел возненавидеть.       Не прошёл бы.       Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед глазами тут же встала та комната. Рука на чужом предплечье. Эта борцовская «втулка» в зрении. Мокрый диван. Шум дыхания в тесном помещении.       Глаза Сирина, когда тот обернулся после драки. Ничего из того дерьма, которое в кино показывают после спасений, чтобы зрителю было удобно жрать попкорн. Там было другое. Холодная, злая ясность: ты влез, и мне стало хуже.       Кирилл открыл глаза и уставился в стол.       — Охуеть, — сказал он тихо.       На подоконнике лежала пачка старых бинтов и банка магнезии. Он потянулся к ней, открыл, понюхал. Сухой спортивный запах, знакомый, тупой, нормальный. Лучше, чем клуб. Лучше, чем перегар. Лучше, чем дорогой табак из кабинета Шкипера. Он закрыл банку и поставил обратно.       Телефон в руке снова ожил. В закреплённых сверху висел чат с Егором.       Последнее сообщение было коротким, вчерашним: «Ну что?».       Кирилл провёл большим пальцем по экрану, открыл переписку.       Выше было старое: «Скоро»; «Я заберу тебя»; «Немного осталось»; «Потерпи».       Слова как гвозди. Сам вбивал. Сам теперь на них и садись.       Он положил телефон на стол экраном вверх и сжал переносицу. Давить было бессмысленно, но привычно. В голове сразу всплыло то, что он старательно не называл вслух: опять не успел. Опять не хватает. Опять кто-то решил за него, сколько стоит его время, его лицо, его удары, его обещания.       И дело даже не в одном дне, не в том, что сегодня или через неделю. Дело в том, что каждая такая недостача снова делала его человеком, который почти. Почти вытащил. Почти собрал. Почти дошёл.       Кирилл взял телефон и всё же ответил: «Не сегодня».       Посмотрел на фразу. Стер. Слишком жалко. Написал заново: «Задержусь».       Подумал. Отправил.       Через несколько секунд появилась отметка «прочитано». Потом долго ничего. И только потом: «Понял».       Вот и весь разговор. Без упрёков. Без истерик. Если бы Егор начал орать, было бы проще. Орать в ответ Кирилл умел. А на это что отвечать? «Спасибо за понимание, которое я не заслужил»?       Пиздец.       Кирилл поднялся, открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл. Есть не хотелось. Хотелось либо спать трое суток, либо ломать что-нибудь тяжёлое. Ни то ни другое сейчас не решало вопрос с деньгами.       Он налил воды в стакан, выпил залпом и остался стоять у мойки, глядя в тёмное окно. В стекле отражалась кухня и он сам. Большой, тяжёлый, с каменным лицом, будто вообще ничего не произошло.       Не надо было лезть.       Шёл бы мимо. Позвал бы охрану. Или вообще не открывал бы дверь. И сумма на столе в следующий раз была бы другой. И сообщение Егору было бы другим. И Шкипер не смотрел бы своей довольной рыбьей рожей.       Кирилл поставил стакан в раковину и упёрся ладонями в край мойки.       Перед глазами снова встало лицо Сирина. Уже не внизу, у подсобки. Порванный верх костюма. Губа. Ровный взгляд. И это почти незаметное движение уголка рта, от которого внутри сразу всё свело.       Кирилл скрипнул зубами.       — Да пошёл ты, — сказал он отражению или тому взгляду.       Но фраза прозвучала в пустой кухне так, будто он сам себя и послал.       Он вернулся к столу, собрал деньги обратно в стопку и отодвинул к краю. Потом взял блокнот, который валялся под подоконником, открыл с середины и быстро записал сумму, которой теперь не хватает.       Ещё один бой.       Через Шкипера? Долго. И после сегодняшнего ещё и под его условия.       Нет       Значит, искать самому. Через зал. Через бойцов. Через тех, кто знает полуподвалы, нелегальные сетки, договорняки, бои без лишних вопросов.       Хуйня идея.       Рабочая.       Он закрыл блокнот, положил сверху ладонь и несколько секунд просто сидел, глядя в одну точку. В квартире снова стало тихо. Только батарея щёлкнула, как будто подтверждая решение.       Ещё один бой.       Он встал из-за стола, забрал деньги, убрал их в верхний ящик комода. Выключил свет на кухне и прошёл в комнату. У стены стояла груша. Тёмная, молчаливая.       Он снял футболку, обмотал кисти старыми бинтами, затянул узлы зубами. Потом встал напротив мешка и несколько секунд просто смотрел.       Первый удар был слишком сильный.       Потом второй.       Третий.       Груша пошла назад и вернулась, как маятник.       Кирилл бил коротко, тяжело, чтобы из тела вышло хоть что-то лишнее: злость, бессилие, раздражение от собственного тупого «не сегодня», лицо Шкипера, взгляд Сирина, эта стопка денег на столе, которая должна была быть толще.       Через пару минут дыхание стало глубже. Через пять вспотела спина. Через семь костяшки под бинтами начали ныть.       Кирилл упёрся лбом в кожаную поверхность мешка, тяжело выдохнул и закрыл глаза.       В следующий раз не полезу.       Мысль пришла автоматически. Он даже не успел ей поверить. Сразу вслед за ней всплыло то же, что и раньше, только ещё яснее.       Полезешь.       Он оттолкнулся от груши, сорвал бинты с рук и бросил их на подоконник. Потом пошёл в душ, уже зная, что потом поедет в зал и начнёт искать бой.       Потому что Егор всё ещё не здесь. Потому что денег всё ещё не хватает. Потому что после таких вечеров у нормальных людей, наверное, включается осторожность, а у него почему-то ход бульдозера на полную.       Вода зашумела в ванной.       Потом разделся и пошёл смывать с себя этот мерзкий длинный день.