Сирин

      Бас добирается раньше людей.       Он лежит под кафелем у входа и поднимается вверх: сначала в ступни, потом в колени, дальше в рёбра. Дверь в зал открывается рывком, и вместе с музыкой в лицо бьёт тёплая, вязкая смесь запахов: сладкий алкоголь, перегретый пластик, дым, пот, шлейф дешёвого парфюма.       Пол липкий. Нет, он не просто липкий, он цепляет подошвы, забирает шаг, шепчет в кожу: «Оставайся». И люди остаются.       Свет внутри не освещает. Он режет.       Стробоскопы дробят темноту на короткие кадры: губы, плечо, чужая улыбка, стекло в руке, конденсат на бокале, блеск украшений. На секунду выхватывает ногти, крепко сжимающие стакан, белую полоску на запястье от часов, виски, по которым катится солёная влага. Хромированные шесты ловят вспышки и возвращают их обратно в глаза. Зеркальный шар под потолком искажает зал: одно лицо становится десятью, один жест размножается до ста.       Дым держится низко. Он цепляется за ресницы и волосы. От него щиплет глицериновой сладостью горло. Внутри становится сухо.       Кто-то смеётся. Кто-то смотрит так, будто выбирает товар, с внимательным прищуром. Чужие руки поднимают бокалы, подносят телефоны, поправляют ремни, сжимают купюры. Купюры всегда держат двумя пальцами, как грязную салфетку.       На возвышении, в самом центре света, стоит он.       Подиум поднят всего на полметра, но этого хватает, чтобы создать иллюзию витрины. Свет бесстыдно выхватывает тело из дыма. Тёплая кожа в янтарном оттенке прожекторов, крепкий верх, сильные бёдра. Короткие светлые волосы, обесцвеченные до почти белого, намеренно небрежно лежат на голове. На ключице тонкой линией — тату-перо. Оно вспыхивает и гаснет вместе со стробом. Пирсинг в брови также ловит блики.       Сирин танцует вызывающе, точно не для себя. Это работа.       Движение отточено: поворот, остановка, шаг, прогиб. Никаких лишних жестов или случайностей. Лицо держит хитрую, пошлую улыбку. В глазах, когда свет успевает их поймать, то пусто, то мелькает тонкая язвительная насмешка, адресованная не одному человеку, а всему залу сразу.       Софит над ним белый и холодный, даже если светит янтарём. Он не греет. Он делает уязвимым.       Раз-два-три-четыре.       Музыка перестаёт быть просто звуком. Она управляет мышцами. Входит под кожу и дёргает тело за нитки.       Раз-два-три-четыре. Стоп. Плечо назад. Поворот. Улыбнулись.       Сирин слышит зал фоном: гул, хлопки, смех, чужое дыхание. Главное у него внутри, в счёте. Если держать счёт, можно держать всё остальное. Если отпустить, начнёт всплывать то, что не оплачено.       Он ведёт взглядом по ближайшим к нему гостям.       Лицо «у меня бизнес», живот «могу себе позволить», взгляд «я имею на тебя право». Они смотрят на него так, будто он уже часть продолжения их вечера с коктейлем, столиком, кроватью и задним сидением машины. Кто-то уже держит купюры.       Есть и другие. Глаза живые, но усталые. Им вроде интересно, но потом они опустят взгляд в бокал и отойдут.       Охрана. Стоят в полумраке, где свет ломается о дым. Плечи широкие, челюсти сжаты. Они почти не смотрят на него. Вглядываются в танцпол, выходы, почти не моргают.       — Здравствуй, зрительный зал. Сегодня в программе снова я, — думает он и внутренний голос тонет в шуме.       Раз-два-три-четыре.       Пальцы скользят по бедру, по линии кожаных джоков. Свет тут же делает это жестом для всех. Он делает так, чтобы они думали, что им дали.       В груди тянет, как если бы под рёбра кто-то ввинчивал тонкий шуруп. Тело напоминает, что оно ещё и живое. Со своим голодом.       Он на секунду скребёт большим пальцем по шарику пирсинга в брови. Металл холодный, успокаивает. Почти.       Раз-два… три…       Вспышка.       Запах опилок и пота. Высоко — купол, тёмно-синий, как ночное небо, только без звёзд.       Тросы.       Шорох мата под ногами.       Чужая ладонь на запястье.       Секунда.       Потом — хруст.       Ощущение, будто в теле кто-то переломил пружину. Крик вылетает не из горла, а из живота.       Строб.       Он возвращается резким ударом по щеке. Свет бьёт в глаза, заливает сцену, выжигает прошлое до белого пятна. На секунду улыбка срывается.       — Не выпадай, Сеня, — говорит он себе. — Ты здесь красивый. Сирин… ну-же!.. Лети.       Раз-два-три-четыре. Вдох на восемь.       Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь.       Мышцы подчиняются. Лицо снова собирается. Улыбка возвращается на место, быстро, чтобы никто не увидел настоящего. Он чувствует как шрам на голени начинает ныть.       Он делает движение чуть более провокационным. Чуть ниже садится в бёдрах. Чуть дольше держит паузу. Чуть медленнее ведёт руками по торсу. Без желания, но прибавка к чеку будет.       Он находит глазами одного. Случайного. Или не случайного, просто такого, кто не прячет взгляд.       Контакт держится секунду. Две.       В этих секундах он продаёт тебе ощущение, что ты особенный. Он умеет. Для этого его и держат в свете.       Он улыбается именно этому человеку. Смотрит прямо. Делает вид, что видит. Скорее для себя самого. Чтобы раззадорится. И тут же понимает: ничего. Внутри только счёт и пустота, как вылизанный пол перед открытием.       Раз-два-три-четыре. Стоп. Поворот. Рука вверх.       Свет снова меняется. Ослепляет. Делает уязвимым. И одновременно даёт власть: если тебя видят, значит, ты существуешь. Если свет погаснет, останется Сеня. А Сеня, по ощущениям этого зала, никому не нужен. Сирин нужен. Сирин продаётся.       Музыка выходит на последний удар. Тело собирается в один узел. Он знает, куда поставить стопу, как вывернуть плечо, как замереть так, чтобы залу понравилось.       Последний аккорд.       Он замирает в позе, вытянутый, сильный, красивый до тошноты. Свет бьёт в лицо так, что в глазах на секунду белеет. Зал зашумел одобрительным свистом, хлопками, похабными выражениями. В этом шуме нет ни одного звука, который держала бы его по-настоящему.       И потом свет гаснет.       На долю секунды наступает другая темнота, без строба, без «кадров». В ней слышно собственное дыхание и то, как кровь медленно бьёт в виски.       Вместе со светом гаснет и улыбка. Она просто исчезает по щелчку. Сирин спускается с подиума по ступенькам, и в полумраке его лицо становится другим: чужим, усталым, злым. Глаза не блестят. Челюсть сжата так, что кажется, можно услышать хруст.       Он отходит от софитов в сторону.       Дверь в гримёрку закрывается, и звук из зала не исчезает сразу. Он ещё пару секунд живёт в костях, вшитый в позвоночник. Потом остаётся тишина в которой слышно, как кто-то шуршит пакетом, капает вода из крана и гудит вытяжка.       Помещение маленькое. Узкое. По стенам зеркала в лампочках. Они дают уставший свет, который не украшает. Здесь тот же запах пота и спирта сидит в воздухе густым слоем. Ещё пахнет гримом. Пластиком. Разогретой синтетикой.       Сеня проходит к зеркалу, садится на табурет. Колени расходятся сами, тяжесть тела опускается вниз.       В отражении не тот, кто был на подиуме.       Подводка потекла, оставила тёмные дорожки. Пот на висках блестит. Зрачки широкие. От адреналина или от того, что внутри уже начинает скребсти, ему плевать. Важно другое: маска ещё держится, но видно, что она треснула.       Он смотрит на себя, как на чужого. Не моргая.       Пальцы медленно тянут за край костюма. Тёмная ткань липнет к коже. Сеня снимает её с усилием, по частям, аккуратно. Где-то шуршит молния. Где-то щёлкает застёжка. Кожа под костюмом холоднее воздуха, и от этого по спине пробегает мелкая дрожь.       Он складывает всё на край стола. Не бросает. В надежде, что этот порядок может удержать голову от развала.       Внутри голос, сухой и злой, комментирует: «Красивая птичка. Клетка позолоченная. А кормят дерьмом».       Он вытягивает шею, разминая мышцы, и чувствует, как в горле стоит сухость. Пить хочется так, будто ему песка насыпали под язык. Он тянется к бутылке воды, делает два глотка, и вода падает в желудок тяжело.       Сзади хлопает ящик. Кто-то матерится вполголоса.       — Сеня, ты сегодня злой, — говорит один из танцоров.       — Он не злой, он… — хмыкает другой. — Улыбку выдаёт только за бабки.       Сеня не оборачивается. Смотрит в зеркало.       — Скажи спасибо, что вообще выдаю, — отвечает он. Сипловато. — Кому не нравится, пусть идёт любоваться на столбы. Там реклама стоматологии. И вообще, я уже отработал.       Кто-то смеётся. Кто-то хлопает его по плечу, аккуратно: тронешь не туда, и укусит.       — Слушай, — продолжает первый, — один клиент спрашивал тебя. В вип просил. Прям конкретно хотел.       — Передай, что я кусаюсь, — Сеня наконец поворачивает голову, бросает взгляд поверх плеча. Улыбка на полсекунды появляется и сразу становится колючей. — И это дорого.       — Все вы кусаетесь, — бурчит администратор, доставая из шкафчика дезодорант. Пшик-пшик. Сладкая химия пытается задавить живое. Не выходит.       Они говорят ещё что-то: про бармена, про охрану, про «сегодня народ щедрый», про то, что «в зале опять кто-то устроил драку».       Обычная закулисная жизнь. Сеня кивает в нужных местах, вставляет одну-две реплики, но остаётся отдельно,.       Он слышит их. Но он уже не здесь.       Потому что тело начинает напоминать о себе сильнее.       Руки. Сначала просто сухость в ладонях, потом лёгкий тремор, такой мелкий, что его можно списать на усталость. Только он не списывает. Он знает. Он видит это в зеркале,.       Сеня тянется к спортивной сумке под столом. Достаёт её на колени. Молния звучит нарочито громко.       Он роется внутри спокойно. Даже педантично.       Телефон. Ключи. Влажные салфетки. Пачка жвачки. Пластырь. Пара купюр, смятых и тёплых от кармана.       Он переворачивает всё это и ждёт, что нужное само найдётся. Не находится.       Сеня роется глубже. Быстрее. Пальцы начинают цепляться за ткань, мешаться друг другу. Он вынимает всё на стол. Снова заглядывает внутрь. Выворачивает внутренние карманы. Проходит по швам, надеясь, что его спасение зацепилось там.       Пусто.       Он перетряхивает сумку. Раз. Два. Три. Ткань хлопает о его колени, как ладонь по щеке. Ничего не выпадает. Только воняет потными трусами, смазкой.       На секунду он замирает.       Прямо так. Плечи опущены. Глаза в зеркало. Дыхание короткое, неглубокое. Потом он очень медленно, контролируемо кладёт сумку на место. Туда же, под стол. Точно. Ровно, делая вид, что всё нормально.       Только желваки заходили. Костяшки побелели, когда он сжал кулак. Ногти врезались в ладонь, и это хотя бы ощущалось настоящим.       Док. Сука. Вчера сказал, что до послезавтра хватит. Сегодня — пусто.       Внутренний голос не кричит. Он слишком занят тем, чтобы не дать телу сорваться. Сеня заставляет себя вдохнуть медленно.       Раз-два-три-четыре…       Сбивается на «три», потому что пальцы дрожат сильнее, и от этого злость поднимается в горло горячей волной.       Заново.       Раз-два-три-четыре… пять… шесть… семь… восемь.       Выдох.       Он чувствует, как по коже идёт мелкий озноб. Тело показывает, что ему плохо. Плечи стягивает. Кожа на предплечьях покрывается мелкими мурашками. Он проводит ладонью по шее.       Дверь в зал открывается.       На пороге появляется Док.       Игорь Мелехов выглядит так, будто вообще не знает о том, что такое толкать наркоту. Дорогая, неброская одежда сидит идеально. Чистые ногти. На руках перчатки, чёрные, тонкие. Улыбка мягкая, сочувствующая. И именно поэтому хочется избавить от неё его лицо.       — Ну что, мы уже закончили выступление? — тихо говорит он.       Сеня не встаёт. Не делает резких движений. Просто смотрит в зеркало, и в отражении видит, как Док подходит сзади.       — Потерял? — Док кивает на открытую сумку под столом. — Я же говорил: рассчитывать надо. Ты же не маленький.       Сеня чувствует, как его плечи напрягаются ещё до касания. Док кладёт ладонь туда, ближе к шее. Но не удерживает.       Сирин внутренне сжимается, но не сбрасывает руку. Показывать слабость ему не хочется.       — Игорь, — голос у Сени выходит сиплым, сухим. Он ненавидит это. — Я сегодня отработаю. Дай просто…       Док чуть наклоняется к уху.       — Я бы помог, ты знаешь. Мы же не враги. — Он говорит «мы» так, будто у них общая судьба и общая ответственность. — Но товар не бесплатный, Сеня. И… твой счёт. Ты когда последний раз смотрел, сколько должен?       Сирин сглатывает. Горло не помогает. В зеркале он видит собственные глаза, от которых хочется отвести взгляд, но он не может. Это значит признать, что Док прав.       — Ты сам прекрасно знаешь, — Сирин пытается улыбнуться, но получается не улыбка, а гримаса. — Я же тут не отдыхаю.       — Вот именно, — Док кивает. — Сеня, этом и проблема. Ты никогда не отрабатываешь до конца.       Фраза звучит ласково. Но в ней удар под дых. И следом сразу тишина, чтобы удар дошёл дальше под рёбра.       Сирин чувствует, как в животе что-то опускается вниз, тяжёлое. Он стискивает зубы так, что челюсть сводит. По спине снова проходит дрожь. Он не знает, от чего больше: от публичного унижения или от того, что голод одерживает победу над телом.       Док отходит к столику. Достаёт из кармана визитку. Кладёт её на край зеркала так, чтобы она была в поле зрения. Потом достаёт маленький пакетик. Почти невесомый. Кладёт рядом.       — Это чтобы дотянул до завтра, — говорит он буднично, как будто речь о таблетке от головы. — Мне правда жаль тебя. Но мы взрослые люди. Мы понимаем правила.       «Жаль». Сирин слышит это слово, и ему хочется плюнуть.       — Не теряйся, Сеня, — бросает он на выходе. — Мы же команда. Ты, я… и «Фауст». Все при деле.       Дверь закрывается.       Остаётся тишина, в которой лампочки у зеркала начинают казаться слишком громкими. Они гудят. Или это кровь гудит в висках. Сирин сидит и не двигается целых три секунды.       Он берёт пакетик. Пальцы дрожат уже не скрываясь. Пластик шуршит. Этот звук режет по нервам.       В другой руке он берёт визитку. Сминает её медленно, с усилием, будто хочет раздавить не бумагу, а человека. Бумага сдаётся легко. Люди, к сожалению, не так.       Озноб проходит по телу мелкими волнами. Он кутает плечи в собственные руки, но это не греет.       Он моргает, свет от зеркала вытягивается полосами-прутьями. Клетка. Позолоченная, да. И он сам когда-то разрешил поставить в неё замок.       — Сеня, тебе через сорок, — бросают из угла.       Он кивает, даже не глядя. Пальцы сами находят резинку для волос, которую он никогда не носил, длина не позволяла, но держит «на всякий». Сжимает и отпускает. Руки ещё его.       Сирин убирает комок визитки в карман. Пакетик, после короткой паузы, прячет в сумку, но не глубоко. Так, чтобы достать на ощупь, не думая. Думать сейчас вредно для здоровья.       Тут же достает обратно.       Он встаёт. Табурет скрипит. Звук кажется слишком громким.       У шкафчика он открывает дверцу и достаёт второй комплект. Не такой блестящий. Больше чёрного. Грубая ткань, ремни, застёжки. Практично.       Он натягивает его быстро, грубо. Ремни режут кожу на плечах, но он подтягивает их сильнее, потому что так легче держаться в теле. Щёлкают застёжки. Металл холодит пальцы. В зеркале снова собирается «Сирин» — образ, который можно вывести на свет.       И только когда он заканчивает, приходит поздняя, раздражающая мысль: «дрожь никуда не делась».       Он берёт бутылку воды, делает глоток. Вода не помогает. Ещё глоток. Не помогает тоже.       Коридор к залу длиннее, чем был. Или это он стал тяжелее. Сирин идёт и считает шаги, чтобы не слушать, как внутри всё трётся и скребёт.       Раз-два-три-четыре…       пять-шесть-семь-восемь.       У дверей в зал он останавливается. Сирин стоит секунду и понимает: сейчас будет либо нормально, либо заметно.       Он отходит в угол, туда, где тени гуще. Достаёт пакетик.       Дальше начинается номер.       Сирин заходит в зал.       Свет бьёт сразу. Он ослепляет, но уже знакомо. Дым цепляется за ресницы. Бас снова собирает внутренности в один узел. Подиум там же. Клетка там же. Всё на месте. Мир не рушится. Рушится только он.       Первые движения идут на автомате. Импровизация здесь давно перестала быть ею. Плечо. Бёдра. Рука на шест. Поворот. Паузу держать ровно столько, сколько надо, чтобы зал успел захотеть.       Он чувствует, как мышцы работают правильно. Без его непосредственного участия. И в этом есть что-то страшное: ощущение, что он смотрит на себя, как на видеозаписи и не может повлиять на происходящее.       Лица вокруг расплываются. Мозг перестаёт цепляться за детали. В первом ряду кто-то поднимает бокал. Кто-то держит телефон. Кто-то смеётся. Всё размазывается запотевшим рисунком на стекле.       Сирин ловит чей-то взгляд и не понимает, чей. Может, того же, что в первый раз. Может, нового. Зал становится одним большим ртом, который хочет. Не важно чего. Важно, что хочет.       Он улыбается. Улыбка приклеена. Только внутри пусто как в яме. Музыка толкает дальше. Он толкает себя.       Раз-два-три-четыре. Стоп.       Поворот. Улыбка.       Рука вниз. Медленно.       Смотри в глаза. Не моргай.       Свет срывает его куда-то не сюда.       Он не в клубе.       Он в цирке.       Запах опилок бьёт в нос так ярко, что хочется чихнуть. Воздух холоднее. Пахнет железом, канатом, потом и чем-то сладким, детским: карамелью, которую кто-то ест в первом ряду. Над головой купол, тёмный, высокий, как небо, которое нельзя достать. Свет сверху белый и жестокий, выхватывает тумбу, на которой стоит он, мальчишка. Худой, легкий, в блестящем трико.       Под ним высота. Настоящая.       И голос внутри:       — Не бойся, Сеня. Ты птица. Птицы не боятся высоты.       Это сидит в позвоночнике.       Сеня-мальчишка смотрит вниз. Внизу мат. Люди. Лица, которые ждут. Секунда. Ещё секунда.       Потом движение. Прыжок. Канат. Вращение.       Что-то идёт не так. Не просто «Упс», а так, когда ломается судьба.       Боль приходит быстрой вспышкой. Потом звук. Хруст. Внутри него. Мир переворачивается. Темнеет. Купол падает на него сверху. Крик выходит сам, без разрешения.       И темнота.       Сирин моргает и понимает, что он снова в клубе.       Но ноги в этот момент делают шаг не туда. Бёдра уезжают. Каблук стрипа цепляет край подиума. Пол липкий. Свет бьёт в глаза.       Он спотыкается.       На секунду тело не понимает, где верх. Где низ. Где шест. Где воздух.       Он почти падает. Почти.       Внутри всё сжимается в один ледяной ком. Сердце делает удар, который больно отдаёт в горло.       Сирин ловит равновесие чудом. Той самой дрессировкой, которая когда-то спасала от смерти и сейчас спасает от позора. Он хватается за шест, пальцы скользят по хрому, ладонь мокрая.       Зал реагирует мгновенно.       Кто-то хохочет коротко, громко. Кто-то наоборот ахает. Кто-то кричит что-то невнятное. Телефонные экраны вспыхивают: люди любят падения. Даже если человек не падает, им всё равно приятно думать, что мог.       Сирин чувствует, как по спине проходит холодный пот. Улыбка остаётся на лице, потому что у неё нет выбора. Она приклеена. Но в глазах, если бы кто-то смотрел внимательно, сейчас был бы не секс, а ужас. Чистый, детский. Тот самый, с тумбы.       Он продолжает номер.       Руки двигаются. Ноги делают шаги. Бёдра рисуют линию. Тело работает. Но внутри всё кричит:       Ты сейчас упадёшь. Ты снова упадёшь. Они будут смотреть. Они будут смеяться. И ты ничего не сможешь.       Он снова считает.       Раз-два-три-четыре…       пять-шесть-семь-восемь…       Сбивается на «шесть». Снова.       Раз-два-три-четыре…       пять-шесть-семь-восемь…       Музыка подходит к финалу. Она обрывается резко,.       Сирин замирает в позе. Свет бьёт в лицо. Он не моргает. Потому что если моргнёт, темнота вернётся. Потому что если моргнёт, он снова окажется на тумбе.       Тишина в голове на секунду становится идеальной. Пустой. Страшной.       Потом накрывает гул. Грязный, далёкий.       Он сходит с подиума.       Ноги ватные. Колени чужие. В глазах темнеет, а свет превращается в пятна. Он делает шаг, второй, держится толи за перила, толи за странных шершавых и липких людей, и понимает одну простую вещь: пакетик, чтобы протянуть до завтра, дал сил только на то, чтобы выйти в клетку, а дальше уже ощущается как приговор, который уже подписан, просто дата не проставлена.       Музыка остаётся там, за дверью. Но тело уносит её с собой, как занозу.       Сирин ведёт ладонью по стене. Стена трёт кожу, оставляет на пальцах пыль. Его шатает так, что шаги приходится ставить твёрже, впечатывая, хоть и сил нет. Колени подламываются. Бёдра тянут вниз.       Двери по бокам открываются и закрываются. Мимо проходят люди. Они смотрят на него коротко, безразлично.       Никто не помогает.       Сирин толкает дверь туалета плечом. Внутри свет. Зеркало с пятнами, раковина с треснувшим краем. Запах хлорки смешан с чужой блевотой, и от этого тошнота поднимается сразу.       Он подходит к зеркалу.       Отражение чужое. Бледное лицо. Размазанная тушь под глазами. Губы сухие, серые. Зрачки всё ещё слишком широкие. Там только усталость и страх, который не успел спрятаться.       Сеня смотрит в эти глаза секунду, две, и в следующий момент его выворачивает.       Он вцепляется в край раковины. Рвёт резко, больно. Горло режет кислотой. По вискам выступает пот. В ушах гудит. В голове на секунду становится чисто и пусто. Он сплёвывает. Вода из крана льётся тонкой струёй. Он умывается, размазывая грим ещё сильнее, и от этого становится только хуже.       Сирин выходит из туалета, держась за косяк. Коридор встречает его темнотой. Он сползает по стене и садится прямо на пол. Холод через ткань пробирается к коже. Это неприятно, но хотя бы реально.       Телефон в руке тяжёлый и непонятно откуда взявшийся. Сеня не помнил, как заходил в гримёрку, но, видимо был там. Он включает экран.       Сообщение от Дока всплывает сразу: «Подумай над моим предложением, Сеня. Я жду. Ты же знаешь, я всегда готов помочь. Только помощь, сам понимаешь, не бесплатная. До завтра».       Сирин читает. Потом ещё раз. Потом просто смотрит на экран, пока буквы не расплываются. Экран гаснет, но слова остаются, как клей на коже.       Он снова зажигает экран. Открывает контакты. Они вроде и есть, но позвонить некому.       Свет из приоткрытой двери ложится полосой на пол и разрезает его лицо пополам. Один глаз попадает в свет, и в нём снова появляется тот Сирин. Другой остаётся в Сеней.       Где-то далеко снова грохочет музыка. Сирин закрывает глаза. Вдох получается коротким, рваным. И он начинает считать, потому что счёт единственное, что ещё держит мир.       — Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… во…       Голос обрывается.