Холодными шагами, горячими следами

      У Пети перед глазами — все та же картина. Почти идентичная, будто фильм сняли с паузы. Маленький Петя — в этот раз еще старше — стоит перед Ильей, стеной защищает его от пристальных невидимых глаз. А Илья — тоже постарше, выше и худее — сидит на льду, обхватив руками колени, не видя его, видя только людей вокруг сквозь плотную пелену горьких слез. Они текут из глаз по щекам, капают за ворот куртки.       Петя тянет к нему руку, предлагает помощь, но это бесполезно. Илье неважно, Илья не видит, не хочет принимать помощь.       Но Петя, даже маленький, всегда был решительным.       Поняв, что предлагать бесполезно, он берет все в свои руки: вместо того, чтобы безрезультатно стоять с вытянутой рукой, объезжает его со спины и, наклонившись, вдруг обхватывает за плечи. Илья замечает его только тогда: крутит головой, пытаясь увидеть, брыкается, размахивая руками. А Петя просовывает ладони подмышками и с силой тянет Илью наверх, ставя на ноги. Ему сложно, потому что он, хоть и выше, все равно слабее.       Илья вырывается, резко оборачиваясь, и недовольно пятится, смотря на Петю. Петя больше не держит, он молча смотрит Илье в глаза. А люди пялятся на них обоих, ожидая продолжения, но Илья их уже не замечает, смотрит только на Петю.       Петя наблюдает за ними со стороны, все еще приросший ко льду, и он чувствует, что хочет сделать его младшая копия, за секунду до. Маленький Петя хочет потянуться, хочет подойти ближе, хочет вытереть слезы с щек Ильи, хочет поддержать и помочь. И Петя это делает: правда шагает ближе, кладет одну руку на щеку, стирая слезы большим пальцем, вторую — на плечо. Петя хочет развернуть Илью и потянуть за собой, показать, что кататься совсем несложно, и что падать совсем нестрашно, и несуществующие лица вокруг — всего лишь преграда, всего лишь глупая, ненужная помеха. Они не видят, только смотрят, только пялятся и ничего не делают — не могут.       Но Илья, стоит только Пете подойти чуть ближе, стоит только задержать руки чуть дольше, снова брыкается, снова пятится и сбрасывает Петины руки. Он смотрит вокруг, смотрит на не уходящих немых зрителей испуганными глазами, тянет руки к себе, будто чего-то стыдится, будто за что-то оправдывается. Ему не за что и не перед кем, но он делает, и Петя — что взрослый, что юный — не понимает, почему.       Но Илья пугливо смотрит на Петю — совсем короткий, мимолетный взгляд — и оборачивается, спешно отталкивается, едет вперед. Он торопится уйти, торопится скрыться, и у него, конечно, не получается. Он поскальзывается и снова падает, снова ударяется коленями, снова слезы текут из его зажмуренных глаз.       Петя не уходит, не предает и не отказывается от своей затеи, он снова подкатывается ближе, снова нависает над Ильей. Илья чувствует, видит его сквозь закрытые веки, открывает глаза и видит. Видит Петю прямо перед собой, видит толпу за его спиной, неотрывно следящую за происходящим.       Петя улыбается.       Илья не знает, что делать.

***

      Петя разрешил задавать вопросы — и Илья это делает. Спрашивает все, что приходит на ум, чтобы не прощаться, чтобы не дать Пете подумать, что он правда может быть против, чтобы ничего не испортить. Но Петя все равно прощается быстро — смотрит на часы и спохватывается: ему же пора в институт. И они прощаются. Илья, непрерывно держа в голове Эмбер и ее попытки в его просвещение, напоследок говорит, что ничего не изменилось. Что он не стал смотреть на него по-другому. Петя усмехается: кажется, ему это и не нужно.       А вот Илье нужно — нужно написать Эмбер.       Она учила никогда и никому не рассказывать о чужой ориентации, не спросив заранее разрешения. Илья всегда следовал этому правилу, потому что учитывать чужое лично пространство его учили еще с детского сада. Но Эмбер на то и Эмбер — не рассказывать никому, кроме нее. Поэтому Илья не юлит, пишет прямо и сразу, чтобы она даже не думала его игнорировать:

      Petr told me he was gay. Ten minutes ago.

      What am I supposed to do?

Aren't you shocked?

      No.

Don't tell me you knew.

      Yeah, I did.       Возможно, это закономерно. Эмбер не могла не догадаться, что ему нравятся парни. Это же Эмбер. Илья не должен злиться на нее — ему не на что, — но он все равно злится. За то, что не сказала? Ну, она поступила благоразумно, подумала о Петиной безопасности и последовала своим принципам. Но Илья все равно злится. Возможно, даже не на нее — на себя. За то, что не понял раньше, не догадался сам и вел себя как слепой, невнимательный друг.       И, может быть, за то, что факт того, что Петя — гей, все-таки что-то меняет. Он пока плохо понимает, что именно, но надеется, что это не вспышка неоправданного неприятия к другу.

What am I supposed to do then?

      You are not homophobic, are you?

You know I'm not.

      Well, what's wrong then? Has something changed?

Idk.

      Oh. So it means yes.

It means I don't know.

      Well. Tell me if you understand something. I wanna hear it first.

Hear what?

      Но Эмбер уже выходит из сети. Илья уверен, что специально. Илье хочется придушить ее при первой же возможности.       Илья долго не может заснуть, думая о том, что Петя ему рассказал и что теперь изменилось. Он катает в голове мысли, прокручивает их разговор и вспоминает последние несколько месяцев — давал ли Петя понять? Говорил ли что-то двусмысленное? Вел себя как-то… иначе? Кажется, в Пете нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысли, и при этом есть сразу все — весь Петя, от длиннющих мощных ног и до таких же длиннющих, всегда идеальных волос.       Петя не похож на любого другого парня, которого Илья когда-либо знал. Петя спокойный и рассудительный, невозмутимый. Сначала Илье казалось, что он просто не любит показывать эмоций при других — ему быстро стало понятно, что Петя просто… такой. Это его естественное, природное, но здоровое безразличие. Будто он заранее смирился со всем, что может произойти, просчитал все варианты, продумал каждое свое слово, каждую шутку и каждый шаг и теперь просто плывет по течению реки, готовый к любому исходу.       Петя и правда как река. Что в поведении, что во внешности: длинный и плавный, гибкий и пластичный — видна работа тренеров. Спокойный, невозмутимый, подгоняемый ветром. Волнение начинается только тогда, когда Петя выходит на лед — легкий ветерок превращается в бурю, а река ускоряется, вода плещется, волны хлещут и выходят из берегов. Петя отдается музыке, движения, образу и самому себе полностью, забывается и иногда, возможно, слишком сильно вживается в роль. Или специально выбирает героев, которые уже на него похожи? Нужно будет спросить. Нужно будет пересмотреть его программы. Нужно будет…       Голова трещит от неожиданного потока перебивчивых мыслей, усердно работает, переваривая, тело не может расслабиться — Илья не может уснуть. Он проверяет телефон: почти два. Мисти с обоев смотрит прямо на него — настоящая лежит преспокойно в своей лежанке, свернувшись калачиком. На экране очень вовремя загорается сообщение. От Пети. Легок на помине.       Извини, я совсем забыл, что у тебя ночь. Но я надеюсь, ты уже спишь. Спокойной ночи)

Уже сплю. Удачи на парах.

      В этот раз, стоит ему вырубить телефон и закрыть глаза, сон приходит моментально.

***

      Илья ничего не видит. Вокруг сплошная непроглядная чернота, и он не сразу понимает, что на глазах повязка. Все чувства обостряются — так, будто кроме ничего нет. Только ощущение одеяла под спиной, чье-то жаркое дыхание на голой коже, прямо у шеи, громкий сбившийся стук чужого сердца. Илья совсем нагой, с перевязанными глазами, распластанный на постели, пока над ним кто-то нависает. Но Илья не боится своего уязвимого положения. У Ильи в предвкушении покалывает пальцы.       Шепот — едва уловимый, неразборчивый, но знакомый — касается уха, горячий язык касается тонкой кожи на шее, ведет мокрую дорожку от уха до самой ключицы. Все тело тут же охватывает мурашками, дыхание учащается. Илья тяжело сглатывает. Шепот раздается у другого уха, в этот раз отчетливее — низкий, грубоватый голос. Не похож ни на одну девушку, которая у него была, но Илью не пугает и это. Он хватается за ниточку узнавания, пытается потянуть, проследить, вспомнить, но голос ускользает, увиливает, будто специально не дает себя поймать.       Чья-то теплая рука настойчиво и твердо касается плеча, и Илья на мгновение замирает. Прикосновение сухое, пальцы, хоть он их и не видит, шершавые, длинные — но совсем не женские. Сильная рука ощупывает грудь и торс уверенной, опытной хваткой, и Илья, кажется, не может не узнать эту хватку, шепот, тихое хриплое «Илья», срывающееся ему в уши.       Рука, будто владелец чувствует, что Илья понял, останавливается, дает право на выбор, на осознание, на решение. Но Илье не страшно. Возможно, Илья даже не удивлен. Илья судорожно выдыхает от того, как реагирует тело на осознание — как жар проходится от щек и до самых лодыжек, концентрируется большим теплым комком в груди, как заходится сердце и сбивается дыхание.       Илья выгибается, охотно подставляется под прикосновения. Руки — теперь обе — уверенно скользят по телу, очерчивают мышцы, живот, косточки на бедрах, но не ползут ниже, и Илья несдержанно мычит. Смешок раздается сверху, а потом чужие губы прислоняются к ключице — медленно, чувственно. Смазанные поцелуи ведут ниже, пока в ухе снова не раздается отчетливое хриплое «Илья». Илье хочется прижать чужую голову к себе, он тянется руками к волосам — не видит, но знает, что темные длинные волны мягкие, растрепанные, — но не может на нее наткнуться, не может потрогать, не может…       — Илья, — шепчут в очередной раз прямо на ухо, и Илья все-таки просыпается.       Он распахивает глаза, садится на кровати, судорожно приводя дыхание в порядок. На коже все еще чувствуются фантомные касания — дыхание, губы, руки. Илья моргает, оглядывая комнату — он один. Никаких незримых гостей, даже лежанки Мисти с Миу-Миу пустуют. Он один лежит на скомканном мокром одеяле, весь вспотевший, взбудораженный. Дрожащий и с явным стояком после сна, где его…       Какой кошмар. Он сам подставлялся под поцелуи, под руки и, если бы не проснулся, не против был бы зайти дальше, чем бы это «дальше» ни оказалось. И губы и пальцы, тело над ним были даже не женские, и не просто не женские, а… Какой кошмар.       Илья проверяет телефон. До будильника еще целых полчаса, уснуть заново у него все равно не получится, и он, откидывая голову на подушку, неловко лезет рукой под белье, обхватывая возбужденный член. Он мог бы пойти в душ и смыть свое возбуждение холодной водой вместе с остатками сна, но ему стыдливо хочется догнать образ из фантазии.       Он водит рукой спешно, ухватываясь за ускользающие ниточки сна, шепота, голоса, ощущений, и хоть все это размытое, нечеткое, оргазм настигает быстро. Он кончает с протяжным стоном, прикрыв глаза рукой.       В стыд окунает с головой, и Илья жмурится, стараясь сбросить с себя наваждение, глубоко дышит, считая в голове, чтобы успокоиться и проснуться. А потом на слабых ногах плетется в душ, чтобы вместе с образом из сна в слив ушла и память о неловком утре, и ненужные навязчивые мысли.       Ему не снились мокрые сны со старших классов, и уж тем более ему не снились сны, участником которых был бы… Гребаный Петя, все из-за вчерашнего! Это все из-за того, что он ему рассказал, из-за того, что Илья задумался об этом слишком сильно. Конечно, как еще его мозг мог переварить… И ничего такого в этом нет, просто его уставший организм дал сбой, и вместо одной из бывших девушек подставил… Петю, о котором он думал перед сном. Да может это вообще не Петя был, с чего он взял? Ну да, грубый голос, и что? Мало, что ли, девушек с низким голосом в мире?       Но холодный душ, как бы ему ни хотелось, не помогает выкинуть из головы ненужные мысли. Ни в течение дня, пока он усиленно отвлекает себя парами, но только ломает голову сильнее, ни вечером — уже ночью, когда он желает Пете доброго утра и отказывается от звонка. Пока он не может смотреть Пете в глаза, ему нужно время, чтобы выкинуть из головы сегодняшний день и разобраться с тем, а что вообще происходит.       Илья не знает, что делать.

***

      Целую неделю Илья видит Петю в своих снах — необязательно влажных, — не может выкинуть из головы и спрятаться от мыслей. Он правда пытается, видится с Эмбер чаще обычного, учится усерднее, тренируется до изнеможения и в чат заходит редко. Это, конечно, не помогает, потому что Петя всегда незримо рядом, всегда в его голове, за несколько месяцев он въелся в Илью неощутимым присутствием и теперь не оставляет его, когда так надо.       Эмбер все видит. Она ничего не говорит прямо, но Илья уверен, что она прекрасно понимает, кто преследует его во снах и из-за кого Илья как в воду опущенный — особенно рассеянный, непривычно нервный и вспыльчивый. Илья благодарен ей, что она не уходит, не осуждает, просто находится рядом и иногда так тонко намекает, что делать, что Илья советует ей менять квалификацию — страна теряет хорошего психолога. Однажды она советует ему не бегать. От себя все равно не сбежать, и, кажется, Илье самое время сесть перед своим отражением и залезть глубоко в голову, в память, открыть все давно запертые двери и встретиться с тем, чего он так опасается. Она обещает, что станет легче. Илья с трудом в это верит.       Петя тоже замечает его состояние и сначала безуспешно пытается выведать, в чем дело, но потом бросает эту затею. Просто старается писать, и Илье становится стыдно за то, что он так с ним поступает. Петя ведь сам ни в чем не виноват. Илье просто нужно разобраться, нужно понять, ему нужно время…       Илья находит их совместную фотку и пялится несколько минут, разглядывая Петю с головы до ног. Пытаясь понять, чего же в нем такого?       Или, может, что такого в Илье?       Илья вспоминает Олимпиаду. Вспоминает Петино поведение. То, как спокойно он реагировал на все вокруг, как держался Ильи и шутил, как становился разговорчивей. Как было тогда? Что тогда думал о нем Илья? Что Петя смешной, невозмутимый, умный и умеренно душный. Умеренно — потому что знал много, постоянно чем-то делился, но никогда не пытался кому-то что-то доказать. Петин ум вообще сильно подкупает — Илье кажется, что за месяцы дружбы с ним он узнал больше, чем за всю жизнь. У Пети в голове столько интересной информации, совсем разной, иногда, кажется, ему совсем не подходящей, и Илья не понимает, как столько всего умещается в его небольшой голове. В волосах, что ли, тоже можно информацию хранить?       Стал ли Петя умнее, чтобы думать о нем стало привлекательнее? Появилось ли в его непутевой — Илья врет, путевой, очень путевой — голове что-нибудь новое? Ну, вообще-то, да, наверняка, но Илья сомневается, что дело в этом.       Петя все еще такой же — такой же спокойный, такой же сообразительный и интересный, такой же мягкий и… мягкий! Какое не подходящее для парня слово и какое подходящее — для Пети. Ну конечно! Петя мягкий и пластичный, искусный и аристократично-грациозный, аккуратный и деликатный. Ну ведь совсем женские определения! Илья просто перепутал. Неосознанно. У Пети, вон, и волосы длинные… Вот и причина — он устал, и его уставшая голова просто приняла Петю за девушку, и поэтому он, весь такой элегантный, красивый, преследует его в мыслях и неприличных снах.       Осталось понять, как от этого избавиться.       Илья все еще думает, но трубки больше не бросает, а сообщения от Пети не игнорирует. Теперь он внимательно рассматривает Петю каждый раз, когда тот присылает фотографии или смотрит на него с экрана, о чем-то рассуждая, совсем как раньше. Только теперь Илья обращает внимание на мощные руки и бицепсы, выступающие из-под футболки, на щетину, которую Петя не всегда успевает сбривать, на густые темные брови — на все, что поможет напомнить мозгу, что перед ним парень.       Запоминать получается успешно. Выгонять из мыслей — нет. Теперь во снах на коже колючим царапает щетина, а запястья чужие руки с силой прижимают к подушке над головой.       Илья не знает, что делать.

***

      — Ты никогда не хотел побывать в России? — выдает однажды Петя, когда они снова болтают ни о чем.       Петя звонит, пока Илья с Эмбер, засев у него в комнате, смотрят сериал, и когда Илья хочет нажать на «decline», намереваясь написать Пете, что занят, Эмбер его останавливает — говорит, что скучает по «your Gumennik» и тоже хочет поговорить.       Правда, говорит она все равно редко, больше слушает, даже если не понимает, о чем они разговаривают. Иногда Петя благосклонно переходит на английский.       — Честно, нет. Это не моя Родина, я родился здесь, в Америке, а в России мне и делать нечего.       — Она тебе не нравится?       — Мне скорее нет до нее дела. Мне не за что ее любить и говорить спасибо.       — Ну, я ее люблю просто так, за то, что она есть. Несмотря ни на что, — Петя горько улыбается. — Не подумай, я понимаю, что ты имеешь в виду. Так же, как Америка — твоя Родина, Россия — моя. И мне сложно представить страну лучше для себя.       Кажется, ему правда интересно, что Илья думает. Даже если его мнение не совпадает с Петиным. Но Илья все равно спешит оправдаться.       — Я понимаю. Я от друга слышал, что он любит Россию не за то, какая она сейчас, а за то, какой она когда-то была и когда-то будет. И что он не о государстве, а только о стране. Но он ведь гражданин, он там родился, как и ты, а я — нет. И поэтому я никогда не видел, какой она когда-то была, и никогда не мечтал о том, какой она может быть. К тому же Россия очень гомофобная, — Илья сам не понимает, почему вместе со всем потоком его мыслей вырывается последнее предложение.       Петя усмехается:       — Ну, о последнем и не тебе беспокоиться.       И правда. Не ему. Его не должно это беспокоить так же, как не беспокоит все остальное. Илья косится на Эмбер — она строчит кому-то в телефоне, уже не следя за их диалогом.       — Тебе не обидно? — помолчав, спрашивает Илья.       — Иногда очень. Я не могу в собственной стране любить и быть любимым. Когда-то я очень много из-за этого плакал. — Илья на это удивленно поднимает брови, но Петя закатывает глаза: — да-да, не смотри так, меня это правда сильно беспокоило. Сейчас иногда тоже беспокоит, потому что с каждым днем с законами все хуже и хуже, но я постепенно смиряюсь. Я ведь ничего не могу с этим сделать. Вернее, я могу высказаться, даже рассказать о себе, но это ведь ничего не изменит. Никто не отменит закон, не вытравит гомофобию из каждого второго. А я просто лишусь карьеры. К тому же мне кажется, что гомофобия сейчас — побочная проблема. Пусть сначала войну закончат, а уж потом, лет через тридцать… — Петя задумчиво смотрит куда-то за кадр и крутит в пальцах ручку. Илье горько за ним наблюдать.       Но Пете, как и обычно, хватает секунды на раздумья, чтобы снова ободряюще улыбнуться — видимо, он еще не успел загнаться, но уже себя успокоил.       — На самом деле я верю, что скоро все закончится. Не живут столько люди, в конце концов, — он подмигивает, хитро ухмыляясь. — А остальное поправимо. Будет сложно, но мы справимся.       — Знаешь, если ты повторишь все это Эмбер, она тебе скажет, что твое высказывание изменило бы все для твоих фанатов. — Эмбер оглядывается, слыша свое имя, но Илья качает головой.       — Я думаю, она права. Но я пока не настолько смелый.       Петя отключается через десять минут — у него совсем ночь, и Илья не хочет, чтобы он просыпал.       — Ilia, — серьезно начинает Эмбер, когда Илья возвращается на кровать.       — I don't want you to say anything, — Илья закрывает глаза рукам, тяжело вздыхая.       — Yeah, yeah, I know, it's none of my business. But you are my friend. And if it is what it is, don't torture him. And yourself, too. Trust me, I know what I'm talking about; you're loosing so much when you're this stubborn, — она смотрит на него внимательно, прямо в глаза, и Илья, конечно, понимает, о чем идет речь.       Эмбер видит, все видит, понимает больше, чем сам Илья. Хотя Илья, конечно, тоже понимает. Теперь понимает. И ему придется признаться хотя бы себе. Как бы долго он ни бегал от правды, от себя не убежать.       Все нахлынывает волной, осознание бьет под дых, правда, все это время скрытая за прозрачной стеной, вырывается наружу. У Ильи сердце бьется с бешеной скоростью, голова трещит от нагрузки, руки дрожат от эмоций.       — I know. I know everything myself. I just need more time, — почему-то шепчет Илья и, кажется, он сейчас заплачет.       Эмбер смотрит на Илью долго, внимательно и кладет руку ему на плечо. Илья смотрит на свой телефон.       Он справится. Справится с новой правдой, справится с чувствами, справится с собой. И ему в этом помогут. Его не оставят в этом одного.       Кажется, теперь Илья знает, что делать.