Холодными шагами, горячими следами

      Это неправда. Илья знает, что делать.       Теперь Илья с Петей, неотрывно глядящие друг на друга, совсем подростки, почти их с Ильей настоящего возраста. У Пети из-под шапки выглядывает тугой хвост, пряди у лица выбились из прически. Он все еще улыбается, его рука — уверенная, почти взрослая — прямо перед глазами Ильи, Петя ждет, сколько нужно, ждет, пока Илья схватится, ждет, пока сам решится. Теперь Петя знает, что он это сделает.       У Ильи на светлой макушке сливаются снежинки, а в глазах, еще не высохших после слез, блестят фонари. Он во все глаза смотрит на Петю, замерший в нерешительности, переводит взгляд то на его руку, то в глаза. Но за спину ему больше не смотрит. Не видит зрителей, не замечает их настойчивого невидимого взгляда — теперь есть только Петя, протягивающий ему руку, и больше ничего вокруг.       И Илья осмеливается. Он не оглядывается, обращает внимание только на Петю перед собой и тянется к нему. Крепко обхватывает теплые пальцы и чувствует, что его удержат, его поднимут, не дадут упасть. Он может положиться.       Петя тянет его на себя, поднимает на ноги и не отпускает руку даже когда Илья уже уверенно стоит на коньках, не планируя падать. Илья не против. Петя отворачивается и подбадривающе влечет Илью за собой, и они вместе делают несколько шагов по льду. Илья не отнимает глаз от Пети, доверяет полностью, знает, что может. И Петя ведет, ускоряется, протягивает Илью мимо расступившейся толпы, следящей за ними невидящими лицами. Илья на них не оглядывается, Илья их игнорирует, Илья — только для Пети. И Петя только для Ильи.       Они ловко катятся по дворовому катку, объезжая посетителей, и смотрят друг на друга, Петя улыбается. Они на скорости врезаются в бортик поля, цепляясь за сетку, путаются в ногах и руках, сгибаются, пытаясь не упасть, но Илье больше не страшно. Не страшно упасть, не страшно опозориться и показаться глупым — потому что это неважно. Никто вокруг не важен, важен только он и Петя, чей заливистый смех раздается совсем рядом, прямо над ухом.       Кажется, это первое, что Петя, наблюдающий за ними со стороны, слышит от них, и он улыбается, потому что ему тоже больше не нужно бояться — ни за себя, ни за Илью, ни за них обоих.       Илья подхватывает Петин смех, заливается вместе с ним, и они хватаются друг за друга, и все остальное уже не важно.       Толпа, прилипшая к одному месту, наконец-то оживляется, снова приходит в движение и, будто ничего не произошло, дальше кружит по льду. Им, слепым зрителям, сторонним наблюдателям, нет больше до Пети с Ильей никакого дела, и звук рассекающих лед коньков снова наполняет каток.       Петя думает, что на этом все.       Но чей-то оклик раздается из-за спины.

***

      Июнь проходит напряженно: Петя сдает сессию. Сам он по этому поводу нисколько не беспокоится, зато Илья — еще как. Он, конечно, прямо об этом не говорит, но пишет чаще обычного, постоянно спрашивает, постоянно желает удачи. Петя на это только смеется и качает головой.       Илья постепенно свыкается с новым положением дел. Теперь он, хоть все еще не до конца уверен в том, что правильно себя понимает, не боится видеть Петю во снах, не выгоняет из головы, не дистанцируется. Может, только ведет себя чуть более задумчиво, все еще присматривается, привыкает, смиряется. Эмбер постоянно с ним — молчаливой поддержкой, иногда психологической помощью, иногда просто отвлекающей спутницей.       Илья понемногу думает, как и когда рассказать Пете. Сложно сказать, что останавливает его сделать это в первый же попавшийся момент. Страх, понятное дело, но… ну, это же Петя. Вариант не рассказывать ему Илья даже не рассматривает. Во-первых, потому что понимает, что ему нужна поддержка, и одной Эмбер хоть и за глаза, поделиться с кем-то еще так и тянет. Тем более Петя и правда успел стать для него очень важным человеком. А Петя мало того, что поймет и примет, он обязательно найдет нужные слова, чтобы зудящее беспокойство в груди Ильи улеглось. Это же Петя — всегда спокойный и рациональный, знающий, что делать. Петя, который, как Илья понял, осознал все еще в детском возрасте и прожил с этим знанием всю жизнь. Петя, который каждый день рискует, просто живя в опасной стране, но все равно не падает духом. Петя точно найдет решение.       А во-вторых… теперь Илья замечает больше. Теперь он знает, обращает внимание и понимает, что все сложнее, чем ему казалось. Раньше ему казалось, что это просто Петя такой — такое у него поведение, такой характер, так он ведет себя с людьми. Но теперь, когда у него есть причины задумываться, он наблюдает за их взаимоотношениями с Владом, иногда слушает от Эмбер о том, как он общается с Аделией, вспоминает Софу и Мишу с Олимпийских игр. И, кажется, Петя так себя с людьми не ведет.       Илью пугает мысль о том, что он вообще об этом задумывается — допускать, что Петя правда может… испытывать к нему что-то похожее, что и сам Илья… местами, конечно, приятно, но Илья не любит лишний раз надеяться. Потому что надежды часто склонны рушиться. А с Петей… Петю, кажется, понять может только сам Петя, никогда нельзя знать точно, что у него в голове — может, он правда просто выбрал такой стиль общения именно с Ильей. В конце концов, Илья знает только одного Петиного друга и видит его не так часто, чтобы знать наверняка — может, в более свободной обстановке Петя на самом деле ведет себя с ним так же. Да и Илья ведь из Америки, может, Петя просто решил, что с ним можно свободнее, с ним можно раскованнее.       У Ильи много вопросов и сомнений, которые он опасается задавать Пете напрямую. Это… непривычно, потому что раньше он не боялся спрашивать у него ничего. Теперь ситуация изменилась, и новые переменные мешают Илье решить уравнение — или хотя бы рискнуть подставить вместо икса недостающие значения. Но он обещает себе, что при более удобном случае обязательно это сделает.       Случай подворачивается быстро.       Петя сдает сессию — на отлично, разумеется. Илья поражается, как он умудряется успевать все на свете — еще и с ним, Ильей, общаться едва ли не каждый день. В звонке Петя хвастается ему небольшим шоколадным тортиком, подаренным Владом в честь завершения учебного года, и говорит, что сам Влад — вместе с Ваней и Дашей — зайдут к нему попозже и помогут не набрать лишние килограммы.       — Жалко, что я ничего не могу тебе подарить, — шутит Илья, наблюдая, как Петя отправляет вилку в рот. Честно говоря, он задумывался над тем, чтобы заказать что-нибудь на Петин адрес, но с оплатой возникли проблемы. Российской карты у него все-таки нет, а просить Аделию или Влада помочь было… стыдновато. — Ты заслужил. Много работал.       Петя смотрит в камеру задумчиво пару секунд, жуя торт, а потом вдруг хитро улыбается.       — Почему же, можешь… — а потом сразу же серьезнеет: — Илья, давай встретимся. Где-нибудь на нейтральной стороне, куда я смогу долететь. У тебя ведь тоже каникулы, — и смотрит на Илью так, что даже через экран видно, как он на самом деле этого хочет. — Я правда соскучился.       Илья прикидывает и думает, что в этом нет никакой проблемы. Что он без проблем долетит куда угодно, хоть в саму Россию, чтобы снова увидеть Петю вживую. И, может быть, наконец-то обо всем ему рассказать — он же себе обещал.       — Значит, все-таки Стамбул? — улыбается Илья в камеру, с замирающим сердцем наблюдая, как расцветает Петя.       Он пишет Эмбер, как только они прощаются.

We're meeting with Petr next week. In Istanbul.

I think I'm gonna tell him.

      Миу-миу, свернувшаяся у него на кровати под боком, неспокойно тычется мокрым носом ему в бедро, ее стеклянные глаза проницательно смотрят на Илью — так осознанно, понимающе, что он жалеет, что иногда называет ее глупенькой.       — You two will have to live with Amber for some time, — он чешет ее по пушистой голове, а Миу-миу одобрительно мяукает в ответ. — Right, how could you be against…

***

      Когда Илья идет на первую встречу, у него до смешного сильно дрожат ослабевшие колени и трясутся руки, а стоит ему завидеть Петю издалека, на лицо лезет глупая улыбка. Петя его нервов то ли не замечает, то ли делает вид, что не замечает. Он сжимает Илью в объятиях крепко-крепко, гладит руками спину и тычется носом в светлую макушку. Задерживается явно дольше, чем стоило бы, но Илья не против.       Они гуляют по Стамбулу плечом к плечу, то и дело случайно стукаясь мизинцами. Или не случайно. Потому что Петя руку не одергивает, не отходит, не отшатывается. У Ильи сердце замирает, а у Пети постоянно теплые руки — в Турции летом в целом температура поднимается до тридцати с плюсом. Илья смотрит на Петю едва ли не неотрывно, пытается наглядеться вдоволь, напитаться Петей, чтобы потом, уже дома, не так тосковать, ожидая встречи. Петя часто смотрит на Илью в ответ. Они встречаются взглядами, и Илья с каждым разом испытывает себя — как долго сможет не отводить глаза? Сам Петя глаза первым никогда не отводит.       Петя говорит много, рассказывает о Турции так, будто уже успел погулять здесь и изучить все источники, хотя приехал на день позже Ильи. Он говорит: «Мне нравится изучать культуру стран, все уникальные, все интересные», — и Илья ему верит, с удовольствием слушает и надеется, что им еще удастся побывать в других странах.       Они ходят в местные кафе и рестораны, Петя водит Илью по музеям и смотреть на храмы, рассказывает про архитектуру.       — Ты разве не христианин? — спрашивает Илья, когда Петя взахлеб пересказывает историю Голубой мечети.       Петя только смеется и говорит:       — Я… я люблю эстетику религиозных символов. Никто не может запретить мне восхищаться мечетями, дацанами или синагогами. Я вообще люблю искусство, — он пожимает плечами. — А религия в целом… Неважно, короче. Вот Саша, например, буддизмом и синтоизмом увлекся после какого-то школьного проекта, мы даже в наш Петербургский дацан ходили. Там сложное название, я не вспомню, но было красиво.       Илья помнит имя Саша. Петя с момента своего каминг-аута упоминал его еще несколько раз, а Илья все никак не решался спросить про него. И сейчас он, помня свое обещание самому себе, решается все-таки развить тему — с замершим тревожным комком под сердцем.       — Ты мне про Сашу так и не рассказал.       — А ты хочешь? — Петя оборачивается и наклоняет голову.       — Хочу. Мне интересно.       — Мне просто и рассказать особо нечего. Мы… ну, не встречались, как ты понял. Нам просто нравилось проводить вместе время, и мы наслаждались друг другом. Не думали о чем-то серьезном.       — В твоем стиле.       — Ну может быть, — Петя смеется. — Мы пару лет были… вместе. Ты понял, в общем. Ничего плохого не произошло, просто в конце концов устали друг от друга и разошлись. Я ему благодарен за опыт и хорошее время. Да и он много чему меня научил. Короче говоря, это позитивная история.       — А кроме Саши? Был кто-то? — Илья закусывает губу.       Фактически, ничего такого в этом вопросе нет — всего лишь дружеское любопытство. Но это со стороны. А Илья знает, почему ему так интересно. И от этого становится неловко.       — Такого не было. Отношений тоже. Это, во-первых, очень много времени требует, а я хочу концентрироваться на тренировках. И учебе. У меня они в приоритете. Во-вторых, я не уверен, что могу прям влюбиться. Не знаю, как это. А вступать с таким подходом в отношения с кем-то, кто нацелен на что-то серьезное, было бы неправильно. Хотя… честно говоря, я с недавних пор немного сомневаюсь в своих ощущениях, так что кто знает.       Илья порывается спросить, что значит последняя фраза, но Петя быстро продолжает тему.       — А еще… сам понимаешь, Россия. Быть у нас в серьезных однополых отношениях как минимум сложно. Как максимум — опасно. Да и находить кого-то сложно, ни у кого ведь на лбу не написано: «Я гей», — он смеется, хотя Илье кажется, что это совсем не смешно. Это грустно. — Это надо сначала очень аккуратно разузнавать, да и то не все сознаются. А еще отхватить можно. В общем, сложно.       Илья не находит, что на это сказать. Он рад, что Петя избежал негативного опыта отношений. С другой стороны, разве так ли это хорошо, если отношений не было вообще? И со всеми перечисленными условиями все и правда очень сложно.       — Это грустно, — искренне сочувствует он.       — Ну, насчет последнего пункта, да. Но я уже говорил, однажды все это кончится. Возможно, я даже застану.       — А ты никогда не хотел… ну, переехать, например? Получить гражданство толерантной страны, жить свободно?       — В школьные годы задумывался об этом. Но, понимаешь, переезд в другую страну дарит мне свободу взамен на что? Я российский фигурист. Я выступаю за Россию. Переезд будет означать переход под другой флаг — как у Софы, к примеру. А я не хочу. Моя страна — Россия, и я хочу жить там, мне другая не нужна. Мне нужно, чтоб меня моя страна полюбила, а не чья-нибудь чужая. Да и переезд в другую страну — это оставить всех своих родных и друзей, да в целом оставить все, всего себя. Я так не хочу.       Илье становится тоскливо. Пете можно помочь, Петя и сам это знает, но он сознательно выбирает… не страдать, конечно, но ничего не менять. Это не плохо. Это стойко и мужественно, честно. Но Илья удивляется: совсем не в Петином стиле — с его безразличием, с его принципами.       — Я никогда не был на твоем месте, мои родители переехали еще до моего рождения, так что я никогда не считал себя русским и никогда не чувствовал такого. Ты сам понимаешь, я с самого начала в… privileged position. Но… я не призываю тебя ничего делать, не призываю предавать свои принципы, ты поступаешь справедливо, патриотично. Очень патриотично, я ни у кого, кроме русских, не видел такого патриотизма. Не тот, о котором у вас по телевизору говорят, а другой, настоящий. Он особенный. Так вот я ни к чему не призываю, просто хочу, чтобы ты знал, что в случае чего ты все-таки можешь рассчитывать на мою поддержку. И на нашу поддержку, ты должен знать, что у нас есть charities, которые помогают комьюнити с переездом, — Илья хлопает Петю по плечу.       Он прекрасно знает, что ему не нужна лишняя поддержка, знает, что Петя сам сможет справиться со всем, если захочет, но ему нужно, чтобы Петя правда знал, что к нему можно обратиться.       — Я все понимаю. Вряд ли мне когда-нибудь понадобится. Но спасибо. Мне важно слышать это от тебя.

***

      Весь последний день у Ильи подкашиваются коленки, трясутся руки и тревога гуляет по груди, тяжеля дыхание. Не потому, что не хочется расставаться, а потому, что сегодня последний шанс рассказать обо все Пете. И ему придется это сделать, как бы он ни откладывал, потому что признаваться в таком по телефону — глупо и по-детски, а ждать следующей встречи, которая случится дай бог когда-нибудь, он не собирается. Просто не выдержит.       Петя валяется на его кровати в отеле, пялясь в потолок, пока Илья тревожно ходит по комнате, подбирая слова. Получается с трудом.       Он поглядывает на Петю исподлобья, раздумывая, а правильно ли вообще поступает, но сомнения отметает быстро: это просто страх. Конечно, он поступает правильно, потому что Петя тоже на него смотрит. Петя тоже следит за каждым его движением, разглядывает губы и пялится на шею. Петя тоже касается его при любом удобном случае, обнимает крепче, чем стоило бы, и пожимает руку мягче, аккуратнее. Петя флиртует и шутит, сам смеется и улыбается, делится с Ильей тайнами и рассказывает обо всем, что знает. Конечно, Илья поступает правильно.       Тревожная тошнота подступает к горлу. Живот скручивает неизбежностью. Сердце отстукивает в ускоренном ритме.       — У тебя голова не кружится? — спрашивает Петя в своем шуточном, но обеспокоенном тоне. Он садится на кровати.       — Подожди. Я хочу сказать кое-что очень важное. Я собираю мысли.       — Собираешься с мыслями?       — Ну да.       Петя терпеливо ждет, не отводя проницательного взгляда. Петя скоро прожжет в нем дыру.       Илья садится на кровать, складывая руки в замок, нервно раздирает ранки на кутикуле. Слишком похожая поза часто бывает у отца. Только отец не нервничает, отец просто задумчив и хмур.       — I was trying to find the right words in Russian, but it's too difficult to say. When I was thinking of how it would be in Russian, it sounded unnatural and untruly. Let me say it in English, it's much easier. Will you understand?       Петя кивает: поймет, конечно поймет.       — I've been thinking of it for about three months already, and nothing seems to be changing; it's just getting deeper and deeper. I've never felt this before. No, I mean, I thought I'd never felt. But it turned out I had. All my life it was hidden somewhere deep inside me, and I just wasn't attentive enough. I didn't pay much attention to my feelings. Recently something happened. You, actually. You happened. And I got a chance to think, — у Ильи холодеют сжатые пальцы. Он все еще бегает. — Well, yeah, I should stop beating around the bush. What I'm tryna say is… is that I probably feel pretty much like you do. I mean, about… men.       Он опасливо оборачивается на Петю. У него не дрожит ни один мускул, он невозмутимо смотрит только на Илью, все еще внимательно и серьезно. Вслушивается в то, что Илья говорит? Он вообще понимает?       — Isn't it too hard to understand?       — Нет-нет, я понимаю тебя. Я слушаю. Продолжай.       — Well, yeah. As I said, I had a lot of time to think of it. Actually, I even asked Amber for advice. She said I must tell you. She said I must stop wasting time. But it's hard for me, you know, I've just realised I like… men, and I need time to get used to it, to admit it. So I'm… I'm still not sure how I feel. And I'm afraid, to be honest. And you're so calm and okay about yourself, and I thought telling you might help. Because you will say something silly or supporting or funny or rational, as you always do. And you surely know better what to do and how to act. Isn't it too hard again?       Илья не может прочитать эмоцию на Петином лице. Он задумчивый, решительный, озадаченный, заинтересованный — и все это за раз. Петя смотрит на Илью неотрывно, тихо и стойко, совсем не как Илья: Илья теребит свои пальцы, часто-часто моргает и глубоко дышит. Грудь вздымается высоко и тяжело, пока он пытается успокоить тревожное беспокойство в животе.       — Я могу говорить по-русски? — выдает Петя после молчания, и из Ильи вырывается нервно-напряженный смешок.       — Конечно.       — Значит, ты впервые осознал, что тебе нравятся парни, да?       — Yeah, thank you for retelling my story, — саркастично усмехается Илья. Грубовато. — Sorry, I'm nervous.       — Значит, тебе кто-то понравился? Какой-то парень?       — Oh, yeah, — спохватывается Илья. Он так и не сказал главного. — That's the main point. It's you, — говорит, будто сдирает пластырь, и замирает.       Петя не меняется в лице ни на секунду. Такой же привычно невозмутимый, с нечитаемым лицом. Илью подташнивает.       — Say something.       Петя моргает и оживляется, будто приходя в себя, и Илья не удивился бы, если бы сейчас он сказал что-то типа: «А, чего ты говорил? Я не слышал». Но Петя всегда слушает. Даже если кажется, что нет.       Он подползает ближе. Очень близко, но в своем стиле — оставляя шанс на отступление. Илья инстинктивно хочется отшатнуться. Илья сдерживается.       — Я надеюсь, что ты не шутишь. Потому что я собираюсь тебя поцеловать.       У Ильи сердце пропускает удар. Петя оставляет между их лицами жалкие сантиметры, у Ильи мутит взгляд, и все, что он может видеть — Петины приоткрытые губы. он чувствует его горячее дыхание.       — У тебя последний шанс отказаться, — Петя шепчет и правда ждет, все еще допуская, что Илья может передумать.       Разве он может передумать?       У Пети губы мягкие и нежные: Петя пользуется гигиеничкой, Илья знает. У него сердце ухает куда-то вниз, он прикрывает глаза, отвечая. Петя уверенный, он сминает губы Ильи аккуратно, но настойчиво, и руку кладет ему на щеку — так чувственно, так ласково, что у Ильи в груди все трепещет, словно крылья бабочки заходятся мелкой дрожью. У Пети рука теплая, как и губы. Илье хочется раствориться в нем полностью, хочется прижаться ближе к теплому телу, слиться в одно. Он обязательно это сделает. Чуть-чуть попозже.       Петя отрывается и смотрит прямо в глаза — долго и проницательно. Его рука все еще на щеке Ильи, и он слегка ее сжимает — и действие все равно такое нежное, будто весь Петя на самом деле состоит из этой нежности, аккуратности, будто боится сломать и разрушить. Глупый. Это Илье нужно бояться разрушить.       — Знаешь, зря ты сказал об этом только сейчас. Я вечером уезжаю, — вдруг усмехается Петя.       — Не хотел в случае чего гулять один. А ты, кажется, вообще не собирался говорить.       — Зато теперь у нас есть все время мира.