Холодными шагами, горячими следами

      Илья быстро втягивает Петю в их случайно образовавшуюся компашку. И хотя большую часть времени Петя выполняет роль молчаливого наблюдателя, знать, что тебя всегда ждут, все равно приятно. Когда Петя ехал на Олимпиаду, он совсем не планировал заводить друзей: ему хотелось откатать программу, погордиться собой и погулять по Милану, наделав новых фотографий для Инстаграмма. Но Илья вовремя подвернулся под руку — под конек, — и поэтому теперь вместо тихих одиноких прогулок Петя добрую половину времени проводит за играми с другими фигуристами. У них осталось не так много времени вместе, и он изо всех сил старается приобщиться — потому что Илье хочется, чтобы Петя приобщался.       Осталось только научить их не втягивать его в каждую вторую встречу и объяснить, что он не фанат больших компаний. Хотя на это времени вряд ли хватит.       «Уно» становится ежедневной традицией: под полночь они уже сидят у Миши в номере с разноцветными картами в руках и с кружками на столике — кто с газировкой, кто с соком, кто с чаем или отвратительным растворимым кофе. Его под неодобрительные взгляды и показательные «фи» и «ugh» пьет только Миша. Поначалу он отчаянно отстаивает свои вкусовые предпочтения, но очень быстро сдается: против него одного целых шесть настойчивых оппонентов.       Один раз Софа приносит бутылку виски, но Петя благоразумно остается в этот вечер в номере. И все равно под утро удостаивается компании Малинина, который сначала долго стучится к нему в дверь, а когда Петя все-таки просыпается и впускает его внутрь, почти трезвым голосом выдает:       — Без тебя было скучно.       А потом просится остаться у него. Остаток ночи Илья преспокойно сопит рядом с Петей, забрав себе все одеяло, а Петя, вдоволь на него насмотревшись, спокойного и безмятежного, впервые за несколько месяцев не видит во сне ничего.       Он ловит на себе пристальный взгляд Эмбер чаще всего: она заинтересованно глядит на них с Ильей, когда они, отсев от остальных, болтают о своем на не понятном ей русском, с ног до головы рассматривает Петю каждый раз, когда встречает, и как-то особенно внимательно вслушивается в его речь. Несколько раз Петя невольно все-таки думает об Илье с Эмбер, но быстро отбрасывает эту глупую идею: в этом нет совсем никакого смысла, и Илья уж точно ее не привлекает. Значит, причина в другом.       — Why do you look at me like this? — спрашивает он однажды, решив не мучить себя ненужными домыслами.       Она долго смотрит ему в глаза, кажется, о чем-то размышляя. А потом хитро улыбается.       — Birds of a feather flock together.       Петя хмурится, разбирая слова.       — I don't know this phrase.       — Look it up. I'm always here for you to talk, by the way. Just in case, — и уходит, оставляя Петю в замешательстве.       И когда он все-таки лезет в гугл, все встает на свои места.       Аделия обращается к нему чаще — теперь не только по делу, но и просто так, почти по-дружески. Рядом с Эмбер и Алисой она неожиданно расцветает и из тихой, почти незаметной девушки превращается в душу компании. Пете приятно за этим наблюдать: хорошо, когда близкие находят себе нужных людей. Аделия заслуживает того в полной мере. Иногда она хвастается ему, что ей на пару с Ильей удается учить Алису с Эмбер русскому, и от этого у Пети почему-то теплеет на душе. Когда из каждого угла без умолку кричат, что все вокруг вас ненавидят, невольно начинаешь в это верить. Может, местами они правы, вот только задумались бы, кто в этом виноват. То, с каким энтузиазмом девушки тянутся к русскому языку, напоминает, что все поправимо, что людей — настоящих, разумных — не обмануть.       Мише не нужно даже усилий прикладывать, чтобы понравиться, — он одним своим существованием сплачивает несплачиваемых вокруг себя, освещает пространство вокруг себя почти видимым позитивом и сглаживает все конфликты. Он общается, кажется, с каждым человеком на этой планете: каждому второму при первой же возможности пожимает руку и ведет такие светские беседы, будто знаком всю жизнь. Петя поражается его естественной заводной натуре и, кажется, иногда не нарочно сравнивает с Сашей. Без подтекста, конечно. Просто не подметить их схожесть невозможно.       Миша часто примыкает к нему на завтраке и так незаметно раскрывает всю свою подноготную, что со временем начинает казаться, будто Петя знает его всю свою жизнь. Будто Миша теперь настолько понятный, что можно предугадать его реакцию на любое событие, заранее понять, что он ответит или расскажет; но даже раскрыв о себе все в подробностях, он умудряется удивлять: никогда не соответствует ожиданиям, ведет себя спонтанно, произвольно — игральный кубик, у которого, вроде, всего шесть граней, а все равно нельзя знать заранее, что выпадет.       Софа отправляет ему мемы. Много мемов. Сначала писала ему в Инстаграмме, а потом вынудила все-таки открыть тик ток впервые за долгое время. Иногда Петя об этом жалеет, потому что теперь он погружен во все, что в интернете говорят о нем. И об Илье. О них с Ильей. Хотя из новоиспеченных приятелей Софа нравится ему больше всех — после Ильи, конечно. Софа почти не разговаривает с ним в жизни, чаще держится Миши, не донимает ненужными расспросами, но создает теплый и доверительный настрой. А мемы… да так ли Петя, в общем-то, против? Иногда полезно знать, что говорят в интернете, чтобы знать, что лишний раз не стоит говорить. Или наоборот — стоит говорить.       От того, как много всего оказывается у них с Софой в личке, Петя невольно задается вопросом: а попадается ли все это Илье? Он ведь постоянно в сети, постоянно что-то выкладывает, постоянно что-то листает и смотрит. Не видит? В этом Петя очень сомневается. Профессионально игнорирует? Пете хочется на это надеяться.       — Последнюю и расходимся. Мне еще вещи собирать, — Миша зевает, перетасовывая карты, и запоздало поворачивается к Эмбер с Алисой: — the last game.       Завтра он уезжает, и это… удручает. Время прошло слишком быстро, и за Мишей потянутся остальные: Софа уедет с разницей в день, за ней — Петя с Аделией. Одним рейсом, даже местами рядом, чтобы не так одиноко. Илья улетит в Америку через неделю, и только Алиса с Эмбер останутся на неопределенный срок. Петя неожиданно осознает, что будет тосковать — немного, но точно будет. Да, на этих Олимпийских играх он занял всего шестое место, не получил ни золота, ни даже меди, но время, проведенное здесь, — одно на миллион, и такого больше не повторится. Петя не привык скучать по людям, не привык уделять чему-то такое внимание и придавать особое значение, но сейчас, кажется, можно. Оно того стоит. Они того стоят.       Но Петя, конечно, больше беспокоится не о них. Если можно назвать то, что он чувствует, беспокойством. Совсем скоро они с Ильей окажутся на разных концах земли, на разных материках, разделенные океаном и часовыми поясами. Пете не хочется, чтобы их общение заканчивалось, но так, кажется, бывает только в фильмах. Илье нравится с ним общаться, это видно, но долго ли это продлится? Петя, конечно, не будет долго мучиться и скучать, свыкнется быстро и переключится на учебу, а потом и вовсе забудет, оставив приятным воспоминанием. Настолько, насколько в их случае это вообще возможно: интернет их явно не забудет ближайшие пару месяцев, и ему придется еще немного поглазеть на Илью в своем инфополе. Но от того, что Илью, возможно, придется оставить всего лишь мимолетным знакомством, тоскливо. Ему бы по-настоящему хотелось остаться хотя бы приятелями.       — Red. Петь, прости, — озвучивает Софа, выкладывая «плюс четыре».       У Пети нет шансов выиграть: у него уже веер на руках, следующие четыре карты утяжеляют стопку, Петя раскладывает их по цветам. Илья, сидящий от него по левое плечо, довольно выбрасывает красную шестерку и заявляет:       — Uno.       Петя чувствует его теплое колено своим и почти не думает о том, что он сейчас проиграет, а Илья — в очередной раз выиграет. У Ильи и так больше пятидесяти процентов всех побед — то ли природная удача на его стороне, то ли звание «стратега» отдано не тому.       В следующий раунд Илья выкидывает последний синий «пропуск хода» и потягивается, разминая мышцы.       — I'll leave you, guys. Have a nice play. And night, — Илья встает с кровати, расправляет плечи, смотрит за темное-темное окно.       — Спокойной ночи, — Петя, вслед за остальными, прослеживает его взглядом, отвлекаясь от игры.       — Спокойной.       Илья направляется к двери, но неожиданно меняет курс и подходит к Пете со спины, неприятно тыкая под ребра. Петя дергается, выкрикивая недовольное «эй!», раздается смех.       — Вот от этих избавляйся побыстрее, — он указывает куда-то в веер его карт, но Петя не смотрит. Тепло тела Ильи сочится сквозь одежду, Петя ежится от непрошенных мурашек — контраст открытого окна. Илья подмигивает и все-таки уходит, махнув в комнату на прощание.       Петя ожидаемо проигрывает.       — Meet you tomorrow before I leave, — Миша провожает их из комнаты, бесконечно зевая. Несмотря на весь его энтузиазм, устает он тоже быстрее всех — умудряется растратить все силы за день. Но нормально спать не спешит. Удивительный человек.       Софа с Петей живут выше остальных: на седьмом, предпоследнем этаже. Три этажа они едут одни, Петя планирует и дальше молчать, смотря в ковровый пол. Софа постукивает носком ботинка, залипая в телефоне, пока они не выходят из лифта, ступая в длинный коридор.       — Ты поедешь завтра в аэропорт провожать Мишу? — Софа заполняет тишину.       Миша никого не приглашал, он обещал, что, если кто-нибудь придет его провожать, он заплачет. А Софа пообещала показать ему фак с земли. Миша сказал, что на взлетную полосу ее не пустят, но обещал внимательно смотреть в иллюминатор.       — У меня тренировка утром, не получится. Но он хотел зайти ко мне.       — Он ко всем зайти хотел, — Софа вдруг усмехается, смотрит на Петю такими глазами, как когда она поспорила с Алисой, что сможет простоять на руках дольше, и выиграла. — Соперник твой, смотри-ка.       В глуби коридора, привалившись к стене у Петиного номера, стоит Илья, уткнувшись в телефон. Ждет его.       — Соперник? — переспрашивает Петя удивленно.       — Ну да. Жаркий, — она прыскает, а Петя, догнав, закатывает глаза. Хотя смущенная улыбка все равно лезет на лицо.       — Софа, — он укоризненно качает головой.       — А что? Тоже русский, тоже Илья…       — Он американец. Родился в Америке, а в России даже не был никогда.       — Зато по-русски говорит. Хотя с трудом. Еще и лед…       Петя цокает и думает, что ему, вообще-то, нравится, как Илья говорит по-русски. Его акцент — его изюминка. То, что отличает его от других фигуристов. На русском он не говорит — мурчит. А даже если не знает определений и путает слова в предложениях — кошкам все равно не положено говорить. А Илья, заслышав голоса, обращает на них внимание, отрываясь от телефона.       — Ну давайте, еще увидимся, — она невозмутимо улыбается, когда они проходят мимо Ильи и Петя останавливается, шаря руками по карманам в поисках карточки.       — Доброй ночи, — бросает Илья, и Софа уходит дальше по коридору.       — Чего хотел? — Петя отпирает дверь и пригласительно распахивает ее перед Ильей, но он качает головой.       — Пойдем гулять.       Петя скептично поднимает брови.       — Полтретьего ночи. У меня завтра тренировка утром.       — Да, у меня тоже тренировка утром, я с тобой. Все равно пошли, если что — вместе проспим.       На самом деле Петя совсем не против потратить одну ночь на Илью вместо сна. Петя очень не против потратить одну ночь на Илью вместо сна.       — Пойдем. Кофту возьму, — Петя еще раз смотрит на Илью. В одном свитшоте и джинсах. — Ты в этом пойти собрался?       — Ну да, а что не так? — Илья пожимает плечами, как будто пойти в таком на улицу ночью — на самом деле хорошая идея.       — Совсем дурак? — он роется в лежащем на полу чемодане и выуживает толстовку — черную, самую обычную. Он носил ее в первые дни.       — Ну что ты обзываешься…       — На, не хватало тебе замерзнуть.       Илья ловит толстовку и насмешливо поднимает на Петю глаза.       — Ну ма-ам…       — Даже не начинай!       На улице повсюду горят огоньки, здания подсвечиваются лампочками — красиво. Они уже видели ночной Милан, но вот так гулять под утро особенно атмосферно. Вокруг ни души, только они с Ильей в тишине спящего города. Почти интимно.       Илье идет Петина толстовка. Хотя это глупо — она самая простецкая, купленная за дешево в случайном магазине. Просто Илье, кажется, идет все.       — О чем с Софьей разговаривали? По-моему, у тебя хорошо получается ее смешить.       — Ее кому угодно получается смешить. Не принимаю это на свой счет.       — Я слышал свое имя.       — А, это она про… — Петя задумывается на секунду, но все-таки заканчивает свою мысль: — про «Жаркое соперничество», — и с любопытством смотрит на Илью. Знает ли?       — «Жаркое соперничество»? Я не очень понимаю…       — «Heated rivalry», — поясняет Петя. Ну конечно, американец.       — А-а, — тянет Илья, — это про этих.       На слове «этих» у Пети противно колет где-то в груди. Он с подозрением косится на Илью — тот невозмутимо смотрит по сторонам. Он не скалится, не морщится, не звучит отвращенно. А Петя не уверен, что хочет продолжать диалог. Не уверен, что хочет знать, что Илья вкладывает в слово «этих» — такое по-настоящему русское, вписанное в культурный код.       Петя не расстроится, если узнает, что Илья вкладывает в это слово именно то, что в большинстве своем вкладывают у Пети на Родине. Ну, может, разве что совсем чуть-чуть. Не расстроится, потому что на другое и не надеялся — как не надеялся ни на что другое, предпочитая избавить себя от лишних разочарований. Потому что Илья с самого начала был незначительной, мимолетной симпатией, от которой Петя не ожидал большего. То, что у них вообще получилось подружиться, — исключение из правил, неожиданность, аномалия. Просто узнавать, что кто-то, кто стал для тебя близким, кто-то, в ком ты привык видеть свет, оказывается может быть неидеальным… отрезвляюще. Хорошее слово.       И Петя приходит к выводу, что это не страшно. Это ожидаемо. Он привык — одним человеком больше, одним меньше. А знать наверняка безопасно и полезно.       — Не смотрел? — Петя надеется, что пауза не затянулась.       — Нет.       — Не поддерживаешь?       Илья поворачивает голову к Пете и поднимает бровь — почему-то Пете трудно считать эмоцию. Скептически? Просто вопросительно? Раздраженно?       — Слушай, меня однажды чуть не отменили за неудачную шутку и до сих пор называют хомо… гомо… гомофобом, да? Короче, это сказалось на моей карьере, так что я не могу сказать, что не поддерживаю.       Неожиданно машина с громким свистом рассекает молчаливую улицу, ставя в их разговоре точку. Пете кажется, что он все-таки слышит в голосе Ильи насмешку. Но он все равно не понимает, что Илья имел в виду, и это… неприятно. Петя любит, когда ему не приходится ломать голову, чтобы что-то — а главное кого-то — разгадать. Но Илья не говорит прямо. Или говорит, просто это Петя его не понимает?       Теперь идти рядом с Ильей кажется нечестным. Неправильным. Петя недоговаривает, и если раньше в этом не было ничего необычного, сейчас оно кажется неуместным. Петя всерьез задумывается, стоит ли ему попридержать свой каминг-аут или лучше вывалить все прямо сейчас, пока есть время, чтобы Илья не обманывался, а сам Петя в своих мыслях не угодил слишком глубоко — туда, откуда потом очень долго будет возвращаться.       Петя не любит, когда его голова начинает трещать. Он, всегда спокойный и расчетливый, беспечный и уверенный, привык не придавать ничему слишком большое значение. Кажется, это даже не выученное — врожденное, доставшееся от отца. Загадки без ответа заставляют шестеренки усердно трудиться и скрипеть. Редкое состояние, которому Петя никогда не дает взять верх — пресекает на корню как только чувствует, что где-то в груди начинает противно жужжать. И сейчас его тоже пора гнать вон. Илья все-таки не Энигма, и он еще успеет разгадать его. В конце концов, им осталось совсем немного вместе. Возможно, Пете и не придется его разгадывать.

***

      Темнота вокруг сгущается. Петя все еще стоит посреди дворового катка, окруженный посетителями, но маленький он больше к нему не тянется. Обнялись ли они в итоге? Петя не помнит.       Маленький Петя теперь стоит рядом с ним и держит его за руку. Если Петя снова — все еще? — во сне, разве может он чувствовать тепло чужой ладони? Теперь мальчик, его временно́е отражение, старше. Всего на несколько лет, но в этом возрасте любое изменение заметно. Глаза смотрят осознаннее, спина держится прямее, сам он выше и больше похож на человека. Но он все еще маленький.       И он заинтересованно смотрит перед собой. Они оба чувствуют: сейчас что-то случится.       Искусственный свет от фонарей за бортом меркнет, слух обостряется: скрип разрезающих лед коньков разносится в голове так, будто лезвиями елозят прямо под черепом, стук собственного сердца — неестественно медленный — набатом отдается в ушах. Толпа — все та же безликая, равнодушная — снова кого-то объезжает прямо перед их глазами. Не останавливается, не обращает внимания, но объезжает, будто на месте кого-то — столб или ограда.       Сквозь мельтешащие тела Петя замечает: снова мальчик. Маленький, совсем такой же, как Петя рядом с ним, он стоит там же, где совсем недавно стоял маленький Петя. Но он другой: волосы светлее и острее — разве можно использовать это определение для волос? но Пете кажется, будто, если он прикоснется к его голове, его ошпарит тысячей маленьких колючек, — глаза голубые, яркие, но испуганные и враждебные, губы надуты.       Это что, Илья?       Мальчик смотрит по сторонам, он теряется в летящей толпе, не знает, куда приткнуться. Он смотрит вниз, на свои ноги, и замечает коньки — как будто все это время не понимал, что стоит на льду. И теперь, стоило ему заметить, стоило увидеть, что люди вокруг тоже на коньках, он пытается повторить за ними: он делает шаг, делает второй, лезвия скользят по льду, и ему удается проехать несколько метров. Он улыбается — победно и гордо — и поднимает глаза, смотрит на толпу, на взрослых, снующих туда-сюда. Но никто его не замечает. Илья все еще невидим.       И тогда он делает еще шаги — резко, обидчиво, напористо. Но в этот раз неудачно: нога путается, конек цепляется зубцами за лед, и Илья спотыкается и падает. Колени ударяются о лед — это больно.       Движение останавливается, как по щелчку пальца, и все вокруг устремляют свои невидимые взоры на упавшего Илью. И Илья видит, Илья пялится на них в ответ, мечется от одной головы к другой, смотрит, как они смотрят-смотрят-смотрят, — прямо как на маленького Петю совсем недавно.       Но Илья не встает, как это сделал Петя. Илья сидит и не может пошевелиться, и слезы начинают катиться из его глаз — крупные, горькие. Но не от боли — от людей, нависнувших над ним плотной стеной. Они ничего не делают: только смотрят-смотрят-смотрят бесконечно своими невидимыми глазами прямо на Илью, и Илье этого достаточно. Слезы превращаются в рыдания, он сидит на льду, прижав к груди коленки, и ревет, оглядываясь вокруг.       Пете жутко. Пете жалко. Петя не понимает, почему он не встает. Петя хочет, очень хочет подойти и помочь: ему ведь надо. Он не как Петя, он не поднялся, он не может сам, значит ему надо помочь! Но Петя не может. Он, как и в прошлый раз, прирос ко льду коньками, не может сделать и шагу вперед.       Он не может, но… но маленький Петя может. И маленький Петя делает: он рвется с места, отпуская руку, скользит по льду уверенно и быстро, подъезжает к Илье. Петя встает прямо перед его лицом, закрывает собой посетителей и отрезает Илью от их непрекращающегося взора. Но Илья смотрит мимо него, Илья не замечает его так же, как Петю не замечают люди. Даже когда Петя протягивает руку — на, схватись, встань, тогда они прекратят! — он не смотрит, не видит. Только вертит головой и плачет-плачет-плачет, а люди смотрят-смотрят-смотрят…