Холодными шагами, горячими следами

      У Пети грязно. Когда приходят убираться, заправляют кровать, меняют полотенца, выносят мусор, но личные вещи никогда не трогают, поэтому в комнате откровенный бардак: раскрытый чемодан все еще на полу, вещи не на своих местах, игрушки по всему номеру то тут, то там. Но Петя уверен, что у Ильи так же, если не хуже. Поэтому он не убирается — только поднимает носки и валяющуюся футболку с пола, чтобы не выглядеть совсем наглым.       Петя слышит за дверью шум через пятнадцать минут — когда он уже успел расслабленно устроиться на кровати с электронной книжкой. Голоса громкие: мужской и женский — Илья с Эмбер? Наверное, прощаются, потому что как только оба затихают, раздается глухой стук. Петя отбрасывает книгу к подушкам и, перешагивая чемодан, тянется к двери.       Илья стоит, улыбаясь, будто только что смеялся, в руках у него небольшая пластиковая плошка с тирамису и тарелочка с печеньем — стучал ногой, значит.       — Hey, — он было начинает, но быстро спохватывается: — привет, а я с едой.       — Я заметил, — Петя отходит с пути, пропуская Илью внутрь. Илья оставляет награбленное на полке, рядом с чайником. — У меня тоже есть что поесть, — он открывает мини-бар, достает оттуда купленную вчера вечером пачку мармелада и кидает ее Илье. Он ловко перехватывает ее в воздухе.       — Ты достал их из холодильника? Ты кладешь мармелад в холодильник? — Илья широкими, утрированно испуганными глазами пялится на Петю, и Петя смеется от его выражения лица.       — Ну да. Так вкуснее.       — Никто, — голос срывается на шуточно-истеричные нотки, — никто, еще раз, никто не кладет мармелад в холодильник! Это извращение!       — А я кладу. Так вкуснее, ты не понимаешь. Не хочешь — не надо, мне больше достанется, — Петя выхватывает упаковку из его рук, отрывая край.       Пальцы у Ильи снова теплые. Пете хочется задержаться на них подольше, но они сегодня уже здоровались, а традиций на долгие прикосновения у американцев все-таки нет. Петя погуглил.       — Садись, — он забирается на кровать, хлопает рукой рядом. — Особенно веселого времяпрепровождения не гарантирую. Можем телек включить, можем просто поболтать, можешь своими делами позаниматься, я все равно читаю.       Илья, кажется, ничего особого и не требует. И правда щелкает каналы на телевизоре, потом недовольно выдает:       — Одно и то же показывают. Вчера то же самое шло, — и в итоге останавливается на каком-то бессмысленном рекламном видеоролике отеля: красивые кадры под медленную, спокойную музыку.       Вливает в чайник воды из бутылки, нажимает на кнопку. На полке там же находит чайную ложку для тирамису.       — Мне казалось, ты не особый фанат чая, — Петя наблюдает за ним боковым зрением, то и дело отвлекаясь от книги, чтобы внаглую попялиться на увлеченного, занятого Илью.       — Ну, сейчас у меня нет молока… — усмехается Илья, — если ты о том интервью.       — О том, о том. Вообще, все еще время завтрака, теоретически ты можешь вниз сходить, налить.       — Обойдусь. Ты будешь?       — Давай. Зеленый.       — Это на зеленых чаях твое спокойствие так аккумулируется? — шутит он, косясь на Петю.       — Видимо, — он улыбается, хотя Илья уже не смотрит.       Он снова увлекается чайником.       Петя пытается читать, изо всех сил вдумывается в строчки на экране, пытается их осмыслить, но когда Илья прямо тут — хозяйничает в его комнате, — он не может не отвлекаться на него. Он задумчиво смотрит, как тихо закипает вода, барабаня пальцами по полке, отправляет несколько ложек тирамису в рот, жует — Петя наблюдает, как двигается кадык на бледной шее. Илья мешает обе кружки одной оставшейся ложкой и непринужденно сдувает упавшую на глаза прядь. Красиво.       Петя обреченно вздыхает.       — Чего читаешь? — Илья протягивает ему кружку с чаем, выводя из мыслей.       Петя думает секунду, но все-таки отвечает:       — «Don't let the forest in».       — Ого, ты читаешь на английском? Я не слышал о такой книге, — он удивленно ведет бровями, удобно устраиваясь на кровати рядом в позе лотоса.       — Ну, здесь много нужно на английском говорить. И читать. Я улучшаю навыки.       — Ты мог бы воспользоваться переводчиком.       — Я люблю все делать самостоятельно.       — Я уже заметил. О чем книга?       — Это фэнтези-хоррор. Про школьников, — уклончиво отвечает Петя. Фактически, у него нет причин недоговаривать Илье. Но еще не время. — Иногда хочется чего-то простого почитать.       — А я нон-фикшн больше люблю.       Илья утыкается в телефон.       Петя снова усиленно вчитывается в строчки на экране.       «Thomas went for the door. He had no shoes on, and his hair looked electrified, eyes unfocused».       Илья… похож на одного из главных героев, и игнорировать это, когда оба прямо перед Петей, — невозможно. И хотя он не рисует жуткие картинки, не сходит с ума от леса и любит нон-фикшн, а не фэнтези, в отличие от Томаса, лучшего друга главного героя, есть в них что-то, что заставляет Петю вместо осенне-рыжего Томаса представлять Илью. Наверное, их общая внешняя холодная отстраненность. А внутренние — увлеченность и авантюризм. Томас всегда живой, открытый рядом с Эндрю — главным героем — и его сестрой — своей подругой. И Илья — как бы безучастно он ни выглядел, с любым из своих друзей в компании он всегда раскрывается по-новому.       А еще однажды Эндрю вырезал свое обвитое лозами сердце из грудной клетки и отдал его ничего не подозревающему Томасу.       Метафорически, конечно же.       Петя, конечно, не собирается вырезать свое сердце даже метафорически, но… но.       Но наверное стоит признать, что если Илья — это Томас, тогда у Эндрю с Петей тоже есть кое-что общее.       Петя всегда знал, что он «не такой». Еще с детского сада, когда мальчикам под натиском родительских устоев — глупых, нездоровых устоев — полагалось дергать понравившихся девочек за косички и дарить резиночки. Сам Петя никого не дергал. Не потому, что родители учили не трогать никого без спроса и не заниматься членовредительством, а потому, что у тех, кто Пете нравился, косичек не было. И Петя просто жил — потому что не знал, что «так быть не должно».       Петя стал постарше и узнал, что «так быть не должно». Узнал и просто продолжил жить, потому что в «так быть не должно» не было никакого смысла.       Когда в средней школе одноклассницы подкладывали ему валентинки, он складывал их в отдельную коробочку — потому что чужой труд выбрасывать неправильно, — но сам не отвечал. Сам Петя тайно писал валентинки однокласснику Косте — двоечнику-хулигану, за все годы не сказавшему Пете ни одного хорошего слова, — но никогда не подписывал. Иногда Костя смотрел на него с первой парты — долго и задумчиво. Иногда смотрел у доски — безмолвно просил подсказать ответ. Иногда смотрел в спортивной раздевалке перед физкультурой — Петя переодевался быстро и старался не думать о том, что он и правда смотрит. Если вдруг они встречались взглядами, Костя тут же отворачивался. Иногда Пете казалось, что он смотрит точно так же, как сам Петя. Пете никогда не было за себя стыдно.       Петя так и не нашел в себе смелости по-настоящему заговорить — а потом, в старшей школе, Костя начал лапать одноклассниц за грудь, светить засосами на шее и называть Петю педиком. Даже это не убедило Петю в том, что «так быть не должно». Потому что теперь, в старшей школе, он не просто жил привычкой и любовью к себе, теперь он знал, что должно, знал, что может, знал, что есть. А если двоечник-хулиган Костя, которому Петя отправлял валентинки, считал, что не должно, значит, Костя не тот, кто был нужен Пете. Никто, кроме Кости, отличника-гордость-школы-надежду-фигурного-катания-Петю педиком не считал. Со временем Петя понял, что это все-таки что-то о Косте говорило.       В последние годы Петя не разрешал себе на кого-то по-настоящему засматриваться: сейчас нельзя, на это совсем нет времени, он занят учебой и фигурным катанием слишком сильно, чтобы отвлекаться на прочее. Хотя пара однокурсников все-таки привлекли его внимание. Не так серьезно, как Костя, — всего лишь крошечная симпатия, которую Петя все равно не гнал. Оставлял сладким, томным предвкушением в уголках сознания и возвращался, отдыхая от напряжения, иногда позволяя себе помечтать. Надо же все-таки давать чувствам волю.       Петя не уверен, что может по-настоящему влюбиться. Как это вообще — влюбиться? Одно дело — читать в книгах, смотреть в фильмах, слушать окружающих. Другое — по-настоящему чувствовать. А Петя не чувствует — по крайней мере, не так, если какое-то общепринятое «так» вообще существует. Но Пете не жаль — будто его не устраивает нынешнее положение дел. Ему нравится иногда на кого-то засматриваться, нравится находить интерес и из раза в раз о нем думать. Нравилось даже то, что сейчас принято называть «интрижкой» — странная, долгая история с первых курсов.       Они познакомились, когда Петя в очередной раз пошел кататься на сноуборде. Петя уверенно шел по трассе, рассекая снег, когда его опасно обогнал какой-то парень. Обогнал и завилял, качаясь из стороны в сторону, шатнулся и, не удержавшись на ногах, грохнулся прямо в сугроб. Шапка с очками слетела, угодив куда-то рядом, а короткие рыжие волосы рассыпались ярким пятном на белом снегу.       Петя по доброте душевной замедлился, останавливаясь рядом. Парень копошился в снегу, то ли отряхиваясь, то ли пытаясь самостоятельно подняться, и Петя, подняв из сугроба шапку, поспешил помочь. Парень как раз его заметил и как-то неловко молча наблюдал, пока Петя не наклонился, протягивая руку:       — Неспокойно на волнах сегодня, да? — Петя поборол желание закатить глаза от такой глупой пришедшей на ум шутки.       Парень откровенно долго пялился прямо ему в глаза, не говоря ни слова, не двигаясь. Не сказать, что Петя был шибко против — значит, ему тоже можно смотреть. А смотреть было на что — парень будто из сказки вышел: с ярко-рыжей, огненной копной волос, весь усыпанный веснушками — даже зимой, — с ярко-зелеными, почти травяными глазами. Он выделялся на снегу выразительным августовским островком, и Петю кольнуло сладостной гордостью — этот книжный Иванушка смотрит на него!       Парень, очнувшись, моргнул и схватил Петю за руку, помогая себе подняться.       — Неспокойно, да, — он кашлянул, натягивая принятую из Петиных рук шапку. — Спасибо.       Они снова неловко замолчали, поглядывая друг на друга исподлобья. Петя не мог заставить себя продолжить трассу, не мог заставить себя отойти, но и парень не двигался.       — Я Петя, — все-таки начал он, снова протягивая руку.       — Саша.       Мимо проехала сноубордистка, громко рассекая снег, и тогда Петя опомнился: они все еще стоят на пути, у всех на виду, и выглядят до ужаса глупо. А еще подозрительно — мелькнула у Пети в голове быстрая, почти незаметная мысль, но он тут же ее отогнал.       — Ну, я дальше поеду. Еще увидимся, — Петя махнул рукой на прощание, дождался того же в ответ, и только тогда продолжил путь.       Еще увидимся. Ничего лучше придумать, что ли, не мог? Где бы им вообще увидеться…       Они увиделись. Увиделись, и не раз.       Это превратилось в негласную традицию: раз в неделю, не сговариваясь, они встречались на снежных трассах. Приходили каждый раз в одно и то же время, ненароком высматривая среди сонубордистов друг друга: Петя — веснушчатое лицо, Саша — высокую фигуру. И всегда находили, ненавязчиво пристраиваясь рядом. Иногда молча, иногда неловко болтая ни о чем — иногда иногда Саша делал комплименты: навыкам, «работающей голове», сильным рукам — и Петя смущенно смеялся.       А потом Саша первым попросил у него телеграмм. Пока он забивал номер в телефон, у Пети тряслись руки.       Теперь, помимо сноуборда, они начали гулять, ходить в кафе, засиживаться друг у друга допоздна и разговаривать-разговаривать-разговаривать…       Саша был на год старше и учился на филолога. Он увлеченно рассказывал о тайнах русского языка и радовался, когда Петя заинтересованно слушал. А Петя слушал, всегда слушал: он говорил красиво, почти мелодично, использовал слова и фразы, о которых Петя никогда даже не слышал, но вставлял их так уместно, что Пете не нужно было переспрашивать — смысл и так был понятен.       Саша закончил художественную школу и таскал с собой скетчбук, и Петя завороженно наблюдал, как карандаш скользил по бумаге, когда Саша на очередной прогулке рисовал все вокруг. Иногда он рисовал Петю. Когда они сидели в кафе, и Петя задумчиво глядел в окно, или когда Петя с гитарой в руках сидел у Саши на кровати, свесив ногу вниз и перебирая пальцами струны, или когда Саша сидел на трибунах, наблюдая за Петиными тренировками — делал скетчи, зарисовки, а потом показывал самому Пете. Иногда дарил картины на праздники, и Петя хранил каждую из них, чувствуя себя Дорианом Греем. Он не против был продать душу, если бы Саша рисовал его бесконечно.       Сашу интересовало все на свете, он таскал Петю по музеям, все фотографировал и задавал бесконечное количество вопросов. Он был готов рассуждать на любую тему, слушать чужие мнения и ставить себя на место другого. Саша много читал и постоянно советовал книги Пете — именно он втянул Петю в квир-литературу.       Саша любил зиму. Возможно, Саша любил Петю. Саша носил кофейные духи, потому что Пете нравились, сыпал комплиментами, флиртовал, постоянно держал за руку и жался ближе, обнимал и целовал в щеки. Саша горячо кусал в шею и обжигал ладонями под футболкой, щекотно считал ребра и вел руками ниже. От Саши сердце билось с запредельной скоростью, дыхание спирало, а голова не соображала.       Но они не встречались. Не называли то, что между ними происходило, отношениями, не планировали общего будущего и просто плыли по течению, наслаждаясь друг другом. Поэтому когда все закончилось, было не больно. Когда все закончилось, Петя впитал в себя весь опыт, отложил все самое хорошее воспоминаниями где-то в черепной коробке и просто пошел дальше.       Они разошлись как в море корабли, отпечатавшись друг на друге нестираемым отпечатком, родимым пятном, про которое ты толком и не вспоминаешь.       Петя не знает, хочет ли, чтобы Илья стал для него следующим Сашей. Кажется, Илья похож скорее на одного из его однокурсников, тех самых, о которых Петя иногда вздыхает, но даже близко подходить не хочет. Или на актера, о котором можно мечтать издалека, ни разу не прикоснувшись. Может, даже на художественного, несуществующего героя, о котором даже смысла думать нет.       Петя сомневается, что Илье нравятся парни. Вчера он невзначай упомянул двух бывших девушек, а интернет то и дело приписывает ему отношения с Эмбер. И хотя она всю Олимпиаду светила значком с флагом, Википедия — этого Петя не мог не проверить — пишет о ней как о бисексуальной девушке, так что исключать ее из уравнения нельзя. Хотя Петя смотрит на эту мысль с невероятной силы скепсисом, потому что это откровенно глупо. Да и не его дело, в общем-то.       Совсем скоро они разъедутся, и Илья на самом деле станет просто известной личностью в интернете, красивой картинкой, фотографиями в Инстаграмме, упоминанием в интервью, в лучшем случае редкими сообщениями в личке.       — О чем думаешь? — голос Ильи врывается в голову, будто звон будильника выводит из сна.       — А?       — Ты смотришь. Долго смотришь.       Петя… и правда смотрит. Пялится. Потому что, занятый своими мыслями, не заметил, как погасла книга, как остыл чай в чашке на тумбе, как замыленным взглядом уставился на Илью.       — Извини, задумался.       — Я смотрю, книга очень интересная. Расскажи мне про Аделию, — вдруг выдает Илья, ложась на живот лицом к Пете. Подкладывает руки под голову, смотрит так, будто это самая интересующая его тема.       — Про Аделию? — Петя удивляется.       С чего бы Илье вообще интересоваться Аделией? И почему спрашивать у Пети, разве он не может подойти к ней самой?       — Ну да, а что такого? Они с Эмбер подружились, и вы вроде общаетесь, а друзья моих друзей… ну, почти всегда друзья и мне. Мне интересно. И я пытаюсь поддерживать диалог. Мне интересно тебя слушать.       Интересно тебя слушать.       — Да мы, честно говоря, не очень часто контактируем. Она же тоже нейтральная, с ней просто чувствуется общность, вот и все. Лучше спроси Эмбер. Или саму Аделию, я думаю, она с удовольствием с тобой поболтает.       У Ильи пиликает телефон — типичным таким айфоновским уведомлением, — и он отвлекается, залипая на экран.       — Я спрошу. Кажется, совсем скоро. Миша зовет к себе в «Уно» поиграть, пойдешь? — он, не отрываясь от телефона, начинает строчить сообщение в ответ. — По-моему, тоже отдых.       — Да ну, меня же он не звал. И я не люблю большие компании, — Петя отмахивается, хотя расставаться с Ильей не хочется.       — Он не против твоей компании. Софья уже там, Алиса тоже. Давай, с тобой веселее будет, — он все-таки смотрит на Петю, и в его взгляде скользит такая эмоция, что Петя не хочет ему отказывать.