Астения

      — Спасибо за этот незабываемый вечер, моя леди. — самозабвенная дрожь голоса мужчины клокотала ошметками огнёвок, словно песчаные круговороты смурой надтреснутой засухи.       Синьора выдохнула, прикусив нижнюю губу — солоноватый вкус крови залёг в червоточине рта алкогольным пеплом — и посмотрела в глаза своего спутника.       Рдяные рубцы радужек кровавыми жгутами размечали теневые нити жути, высекая черноту зрачка. Припаи лунного замороженного воздуха бросали на мутные пергаментные склеры обломки фарфоровых спиртовых бликов; въедались в глаза щёлочью опалённые жаром алебастровые кольца. Веяло крепким огнём, вихрями хлещущего химикатами всё тело, от взгляда, который заставлял Синьору беспомощно, но сумасшедше вожделенно неметь.       Хотелось коснуться стеклянной кожи, рассмотреть каждую искрящуюся плазменным лучом грань лица. Женщина знала, что мужчина расколется под неосторожным натиском трепетных рук. Но желания, столь нагревающие её тело, что плоть отслаивалась от поцелуев трезвонного ветра отголосками пламени, раздирали мозг непристойными мечтами, бисквитно-ватно повторяя в сознании прошлые встречи: мужчина до хруста обгорелых сердечным зноем костей сжимал талию Синьоры, вслушиваясь в её взволнованные, будто шипение отшлифованного пенного прибоя, вскрики; метельные укусы багровели на руках хирургическими разрезами, ширясь каймой кожаных оборванных крыльев.       Полушепот, срывающийся на нестерпимый жалкий возглас, зацикленно молил оставлять поцелуи аккуратно, незримо, но мужчина впивался в губы Синьоры так, что трёхкамерный мороз резал уголки рта волчьими когтями. Что-то скользило меж органами обнажённой простой лёгкостью. Что-то дребезжало раскатами млечного блаженства, посыпающего на голову чуждые ранее фантазии. Дыхание останавливалось, металось внутри тела паром распевной безмятежности.        В колеблющихся фрагментах воспоминаний — на утро покажется полной ложью — образы пыльных косых многоэтажек придерживали космическое небо, звезды мутной мокрой нитью покато плыли куда-то за ореол радиоволн гиацинтовых фонарей. Руки мужчины плутали вдоль её тела, безмолвие промеж ними висело кобальтовой блестящей пропастью простыней, разрываемое лишь учащенным дыханием Синьоры.       Кислое вино иглами гремело в ребристой глотке под пронизывающим взглядом кровавых глаз, лилось куда-то мимо органов, плутало под кожной оболочкой, мерзко вылизывая трубки сосудов, а в выси эфирный тайфун перекручивал прозрачный потолок с лунной кукурузной ямой, с липким ощущением чего-то пугающе неправильного под бабочкой диафрагмы, с ощущением тиканья импульсов бомбы-сердца, со льдом под беспокойным языком, с зыбким экраном списка восьми алых пропущенных звонков от...       В следующий же миг Синьора чувствует горячее дыхание мужчины на себе, и — резко — какие-то нечёткие хриплые заедающие слова, будто из телевизора, и жемчужный свет лампочки, качающейся на медной змейке цепочки, топил её, и — совсем нереально — в лицо врезался густой снежный ветер, а руку крепко сжимал её спутник, и под сердцем крутились голодные черви непонятного страха, поворачивающие её ноги назад. Линии взаимных искусственных улыбок сквозь биопластовую мглу подсвечивались сладкой фальшью, заполняя расстояние многозначительной холодной тишиной. Нечто неестественное выдувалось линзой окоченевшего итеративного наслаждения.        Истина была в том, что ничего из этого не было реальностью. Сладкие мечты крыльями бабочек рвались и сминались сгустками.       Синьора опустила голову, еле слышно отрезав:       — Это Вам спасибо... Чувствую себя как никогда хорошо в Вашей компании...       Слова выталкивались с трудом и болью, как отсекаемые вместе с кровоточащими мышцами. Тяжесть каждого шелеста между слогами ощутил даже мужчина, чуть поменявшись в лице.       — Что тревожит Вас? — любовно-деликатно вопросил он, силясь со слабым желанием взять женщину за руку. Его рука застыла в нескольких сантиметрах от Синьоры, и мужчина, оттенью подумав, нерешительно опустил её, сверкнув тяжёлым взглядом.       — Знаете, я так часто об этом думаю... — Синьора бегло посмотрела на спутника с грустью, но не нашла сил попросить взять её за руку. Липкая дымная темнота охотно поглотила половину силуэта. Он стал резким и аномальным, как лишний случайный звук в безупречной мелодии... Женщина прищурилась. Она до сих пор не знает такой тривиальной детали, которую можно было выцепить из простого разговора, и сейчас придется напомнить об этом и показаться скабрёзной невежей: — Я не знаю Ваше имя... Мне кажется это серьёзной проблемой.       Мужчина мрачно хмыкнул, положив, наконец, руку на иллюзорное белёсое плечо; куртка Синьоры протяжно заскрипела, зеркальными осколками впиваясь в чувствительный край плывущего сознания. Женщина дрогнула.       Тревога теснила исполосованную венами шею, по позвоночнику прокатывались молнии, невольно выпрямляя спину струной. Пред глазами вырезались выгибы ослепляющей белизны, всё смазалось в раздвоенную чернильную ленту бугристого мусорного горизонта, воздух налился невыносимой жгучестью, брызги раскалённого металла втирали яд в кожу.       Мужчина мгновенно небрежно дёрнул руки Синьоры назад, чтобы та обняла его спину, и подался вперёд, обхватывая её голову. Бурый в размазанном ощущении черносмольного алкоголя взгляд устремился в стерильно-мороженые морские округи глаз. Чертёж узких серых зрачков заметно покрывался глянцевым стеклом. Считывая заурядную схему, мужчина вынес бы вердикт о пресной пустоте внутри, выступающей на склерах мутными световыми лужами, но спокойно пропустил ячейку этого осознания в череде других раздумий.       Мысль, что в этих глазах не было ничего впечатляющего, первая опалила рассудок раздражающей смертельной скукой, ведь вьюжный вихорь в радужках был так типичен для посредственного однотонного людского фона...       Он зажмурил глаза. Проницательный робкий взгляд оплёл веки хризотилом, и сколько бы он ни пытался отогнать клейкую сетку гадкого снежно-облакотного свечения, она лепилась к векам сильнее.        Первобытно и неизведанно заскиталась вокруг разума короткими щелчками, подобно пластичным грозам, беспамятная пламенная злоба. Зубы сомкнулись с диким скулёжным скрежетом. К горлу подступали тромбы ненависти, наполняющие мозг и мигом омертвевшие мысли остервенением.       Он попытался выдохнуть, но воздух разгонял ярость по жилам эфедрином. Ветреное биение бешеного сердца трясло нутро, будто бы ломая дуговые разряды рёбер. Трёхфазное электричество сжимало горящий пульс.       — Мы, — мужчина принужденно торопливо поцеловал женщину в губы, чтобы притупить острую злость. — в таком случае будем сильно спешить. Вы так не считаете?       Случилось это так быстро, будто мелькнувший обрезок ускоренной иллюзии. Женщина почти не среагировала, только машинально позволила углубить скорый поцелуй.       Синьора чуть заметнее прижалась к спутнику.       — В-возможно. Но... — ей хотелось возразить, однако сомнения вдруг оборачивались в интерес к сохранению тонкой тайны между ними. Показалось женщине, что ближе к ней быть никто не посмеет, и лишь хлипкая анонимность, разрушаемая только одним вопросом, раздразнила пьяный ум. Внезапно она слабенько, но счастливо улыбнулась.       — Предлагаю отложить столь терзающий вопрос на какое-то время. — повелительно, хоть и в обёртке ласковой заботы, ответил мужчина, немедленно отпустив Синьору и смазанно улыбнувшись, как бы извиняясь за прерывание контакта.       — Согласна! — окрылённо-зефирно кивнула она, пренебрегая взвывшим чувством колкого недовольства, прильнув лбом к его груди на несколько мгновений. И, заторможенно, смутно отпрянула, незаметно проведя пальцами по его куртке, не желая расставаться.       Это не скрылось от мужчины.       — До встречи. — он в последний раз коснулся губами её нежной щеки, но не поцеловал, а словно подразнил.       Синьора прикрыла глаза.        В следующий момент никого рядом с ней уже не оказалось. Она трепетно провела изучающим взглядом по очертаниям безлюдной жестяной улицы и зацепилась за уходящий цветной образ её спутника.       Женщина рассмеялась, понаблюдав, как он истирается между громоздкой пастью железного гаража и неоновой кирпичной многоэтажкой плывущим вдаль горелым туманом, отпечатав чуть позднее в памяти мозаику сияющих волнистых змей в стеклопакетах. В стороне бара, откуда они ранее вышли, слышался рокот сплошной бессвязной музыки, белым шумом барабаня по ушной раковине, отскакивая противной вибрацией. Мокрый холод опустился на шею, вычерчивая образ полюбившихся губ антарктической мерзлотой.

***

      Грудная клетка этажа давила инородной тишиной, заливаемой сквозь квадраты оконных коллапсаров-проточин ледяным сырым удушьем. Извёрты алюминиевого света, распылённых над молочными спящими глыбами домов, спиральной галактикой расстилались на грязном, смоченном пятнами жира, бетоне кривыми начертаниями символов. Они карусельно крутились внахлёст, исчезали и снова рождались из чересчур жидкого сплава электричества.       Синьора сглотнула плотный ком в горле, чувствуя, как он разбивается в районе живота вязким всхлипом. Брови рефлекторно сдвинулись к переносице.       Ей хотелось вновь уйти на улицу, вдохнуть криогенный воздух поглубже, увянуть в чудовищных линиях инфраструктур, стать очередной звёздной прорехой в небе... Лишь бы не видеть искусственный идеальный блеск элитных домов, лишь бы не чувствовать против воли собственную неправильность в этом месте.        Начищенные хмарью метели стены жилых зданий блистали ярче квазаров, выжигая глаза высокорадиоактивным потоком вычурной роскоши, и очевидны были раздумия: Синьора как клякса на снежном фоне элегантного и баснословно богатого. Премного обыкновенная для утончённых молодых наружностей...       У неё за собой лишь каталепсические необозримые желания, гнездом впившихся в душу неотесанными и поверхностными лохмотьями развивающихся сторонних грёз.       Как бы не потерять единственное звено сомнительной системы ценностей?       Синьора пересекалась взглядом с жителями домов, смотрящих на неё талыми грязными лужами чинно, великолепно выверенно — с насмешливой дрянностью, с дерзкой стальной напыщенностью, которую запросто возможно смешать с ночной сажей гематом, — демонстративно обходя её стороной и призрачно важно хмыкая.       Донельзя сильный ток хлестал их микросхемы, кружащихся в приснопамятном вальсе в голове; только прелый выжженный солнечный свет осколков юности грел микросхемы женщины ультрафиолетовым танго, наполняя смыслами всё то, до чего её соседи и не додумаются.       Если раздумывать над ситуацией с позиции контролирующего каждую клетку тела чипа в мозге, то воспринять злую действительность становилось гораздо проще. Легче подпускались шипящие телевизионные заговоры о кодировании, легче думалось о несостыковках между дереализацией мыслей и решительными туманно-страстными действиями — тут же отгонялись они с такой же легкостью, — легче выбрасывались наружу обнажённые доверчивые слова пьяной дождевой дробью.       Синьора провела языком по нёбу. Отголоски вина слабо обняли рот терпкой ягодной горечью, разбрасывая свежие воспоминания иссушенными брызгами резервного французского вина по полупустому сознанию. Голова кружилась от ослепляющей мучительной боли, трескуче дрожали залежи пятен на дне зрачков. Сквозь вату кожи мерцали еще не остывшие следы пылких блуждавших рук, покалывая снопом искр; простиралось болезненным привидением до губ.       Растущее беспокойство отчетливо пульсировало в районе сердца, по-звериному пожирало его, испуская лютый могильный холод в вены, невыносимо замораживая руки. Как будто в затылок дышало что-то зловещее и неотвратимое, тёмное и кровавое; забытое лишь для того, чтобы вспыхнуть воплощением безумного кошмара, придушить в горючей саднящей панике.       Минуты зависали почти осязаемо. Флуоресцентные пёстрые квадраты глюков крутились перед женщиной, бросаясь на провалы стылых окон узорами. Синьора потянула руку к карману сумки. Бесконечно тащила потёртый бегунок вдоль молнии. Загоняла знойную черноту в подсознание. Покадрово доставала телефон. Видела его под странным перевернутым углом, отчужденно посчитав какие-то тени на бетоне...       «13 пропущенных вызовов...» — рассеянно нашептал голос в голове, панически оборвавшись на полуслове.       Синьора встряхнула головой и запихнула телефон обратно в сумку, чуть не вырвав позвякивающий бегунок.       Дверь распахнулась, разорвав тишину визгом — возможно, самой женщины — и тьма расползлась жидкой паутиной по стенам. Из этой разгорячённой смертельной мглы проступил силуэт...       — Панталоне! — пугливо хрипло крикнула, не помня себя от сжимающего горло страха, Синьора, непроизвольно оглядев его с ног до головы.       Панталоне тут же вышел из квартиры полностью; вдруг повеяло крепкой морской стужей, заполонившей черты силуэта мужчины белыми седативными пятнами, живо успокаивая и вновь выдирая с мясом сердце пульсирующей истерией.       Его глаза.       Они смотрели спокойно, и это напугало Синьору в первую очередь... До того как Панталоне показался из квартиры, она поймала тогда еще неясную нить ужаса, скрутившую сердце в бесформенный кровоточащий ошметок, густо сварившийся в остатках гнилых чувств. В тот момент — как проекция мертвого мнимого видения на реальность, сейчас — как ободранное жуткое осознание самого страшного. Всё вдруг прояснилось так явно, что в глазах застыли наброски слёз.       Он ждал. Выжег чувство злости и ждал.       — Панталоне, я... Прости... Я просто... Я не... видела... Пожалуйста, Панталоне... — её губы сюрреалистично дрожали, пытаясь воспроизвести лживое оправдание, но звуки смешивались в тягучий хлюпающий полустон, возвращающийся в уши мокрой цепочкой бессильной ярости и рвущего на кусочки отвратительного стыда. — Послушай, я... — Но неожиданно обреченно рассвирепев, ненависть растормошила страх гневной акатизией: — А ты всегда как верная шавка за дверью будешь меня ждать?!       — Достаточно. — Панталоне качнул головой, равнодушно бросив ленивый взгляд в область её ключицы. Отпечаток этого незначительного взгляда смертельно опалил раздраженную кожу, раздробил кости и звонко ударил по голове, разом вышвырнув все горячие мысли. — Успокаивайся.       Воздух загустел, заалел свинцом, распаляясь грязными грозовыми всплесками. Синьора судорожно задышала, глотая слезы и смерч дикого исступления — ей показалось, что сердце изнемогает прямо в глотке, сдирая-сжигая слизистую стеклянную кожуру, и Панталоне, видя это, зайдется бредовым беззвучным смехом... Тишина вдруг сдавила голову так, что череп треснул как стиснутый лёд, будто с громом разломившись; заложилось в уши упругой ультразвуковой волной оцепенение, — и взглядом вперилась в его глаза, жалобно выискивая там хоть что-то, похожее на тень негодования, раздражения... только не мерзлая бесцветная пустота, отжившая совершенно все эмоции.       Женщина бросилась к нему, желая дотянуться, погладить, уверить: вот она, вот её нескрываемые чувства, выскакивающие прямо из груди, вот пыль сонного электрического света соблазнительно легла на искусанные влажные губы!        Забери, забери хоть беспощадно, хоть ласково, только не отторгай в безмолвии, не рассматривай с тяжелым пониманием тело, не посылай в душу вяжущую промозглую больную пропасть вместо касаний...        Лицо Синьоры скривилось в отчаянии. Она звучно упала колени и обняла ноги Панталоне, беспомощно к ним прижимаясь, будто брошенный зверь. По ногам прошлась рябь клочьев зудящей боли... фантомные гряды штормили под кожей; перед глазами — отдалённый образ родного и уютного, раскрошенного, но тлеюще-небезнадежного, постоянно подрагивающего.       — Господи! Что ты делаешь?! Ты настолько напилась?! — изумлённо воскликнул Панталоне, брезгливо поморщившись. — Встань! Синьора! — Он попытался как-то извернуться, чтобы освободить свои ноги, но женщина не отпускала, только мощнее сжимая их.       — Прости! Прости меня! — взахлёб едва ли не кричала Синьора на тонкой грани очередной истерики. Её взгляд мазал куда-то в локоть Панталоне, такой заплаканный и кукольно-несчастный, сияющий захмелевшей сумрачной копотью, что тошнота сама собой зариновым блеском лизнула горло мужчины.       По сознанию промчалась масляная мысль: если не утихомирить жену, то соседи не станут услужливо ждать конец неуклюжего фарса, а скорее подарят мощнейший удар в голову.       Тогда Панталоне решил рискнуть больше не говорить ни слова, плавно пытаясь отстраниться от Синьоры.       Он аккуратно, хоть и неохотно, обхватил руками её каменные монолиты плеч, склонившись в три погибели, и погладил их, спрятанных в толстый слой куртки. Описал острые линии ключиц бессмысленными буквами, прописав глупые беспечные послания. Словно втолкнувшиеся в стекло изумрудной бутылки листы со ржавым отливом, на которых стёрлись сотни влюбленных белых стихов, плывущие по жиле кефирной млеющей реки... Линии спускались ниже, нежно массируя кругами предплечья... Таким запискам в бутылках никогда не суждено дойти до адресата.       Панталоне, превозмогая себя и игнорируя искрящиеся над головой вихревым кольцом сварливые импульсы о возвращении в квартиру, зашептал-процедил сквозь зубы неловко и спутанно:       — Тише, отпусти меня. Встань. На полу холодно. Пойдем домой, умоешься, поешь... — мужчина взволнованно вздохнул, лихорадочно перебирая сотни успокаивающих слов в голове. На уме ничего, кроме тлена сонливости, не было. Буря рваных недосмотренных сновидений гремела в сознании, заглушая собственный голос. — Синьора? Я знаю, ты можешь это сделать. Не заставляй... — Он цыкнул, оценив не изменившееся состояние женщины: глаза такие же заплаканные, а в них лишь усыпительное круговращение Водоворота; макияж оставил некрасивые почерневшие пятна бензинового пепла на щеках. — Синьора... Тебе так не идёт.       — Не идёт... — защебетала плаксиво женщина, вновь прикасаясь лбом к коленям Панталоне. Слёзы изрубили кожу седыми шрамами, оставаясь на фланелевых штанах мужчины брызгами перламутрового мазута. — Прости меня, дуру безмозглую! Почему ты не можешь простить?! В-время было не таким поздним! И я бы пришла... куда бы делась? Но ты! Чего ты хочешь сейчас от меня?!       — Я хочу, чтобы ты встала и успокоилась. У меня нет претензий насчёт твоего позднего прихода. — Панталоне ухмыльнулся, поглядев в глухую, поглотившую неясный свет купола орлеановых фонарей, раздавившую стразы сивых звёзд, тьму за окном. — Ты устала, идем домой.       — Не дури мне голову! Я знаю, что ты хочешь завтра мозги все в щепки стереть, так давай же, дерзай сейчас! — обозлённо рыкнула Синьора, резко вскочив на ноги, похожая на подстреленного зверя с дикими блеснувшими глазами.       «Наконец-то встала», — мигнула облегчённая мысль в голове Панталоне, а после безразличие закутало голову в обморочную вату...       Мужчина, быстро покачав головой и смахивая дымку всесторонней слабости, стал демонстративно рассматривать и бесцельно оттягивать замызганную ткань штанов, пачкаясь сгустками невысохшей субстанции туши и теней для глаз. Чернота ползла коррозией по пальцам, малюя трихиты на их кончиках. Панталоне вяло растёр косметику в пальцах.       — Ну и что замолчал? Где претензии? Вне квартиры уже не такой смелый? — Синьора ткнула пальцем в грудь мужчины; её изломанные обветренные губы вздёрнулись вверх в ехидной заискивающей улыбке.       Панталоне чуть нахмурился от неприязни — у Синьоры не ногти, а лезвия альмандиновых когтей; но в мареве затхлого знойного сумрака в тусклых тенётах яичного света, плывущих на поверхности развороченного абриса его прерванного сновидения, вовсе не было видно мимолетную реакцию.       Слова таяли вешним порохом мутного снега на языке. Мужчина сильно вдавливал ладонь в запястье, пытаясь стереть жижу страшного макияжа с кожи, но только оставил черные мыльные следы и на кистях. Бросив бесплодные попытки избавиться от косметики на руках, теперь будто поражённых тяжелейшим некрозом, он поднял суровый взгляд на Синьору. В груди невыносимо щемило от закипающего недовольства. Женщина мерзко улыбалась, словно безобразное карикатурное подобие суккуба, хихикая, и гримасу самодовольства мужчине неожиданно захотелось подавить.       — Я сказал, что у меня претензий нет. Думал, мои слова довольно ясны. — медленно ответил Панталоне; но не слова толкнулись в воздухе сотрясением, а сейсмический пульс брульона потухшего вулкана.       — Ах, нет претензий, да? То-то ты смотришь в окно, — Синьора остервенело махнула рукой в сторону окна. — и лыбишься, да? Если ты думаешь, что я слепая и не вижу твоё лицо, то ты просто имбецил!       — Я смотрю в окно, потому что есть сомнения в том, тьма ли за окном или весь мир сейчас схлопнулся. — чуть жеманный смешок невпопад сорвался с губ. Панталоне не ожидал, что женщина уловит то его машинальное действие и использует его против самого мужчины. Попала в цель, будто шмальнув в упор. Небольшая бланжевая тень заметного ступора вытравила напускное ледяное спокойствие. Панталоне хмуро добавил, пытаясь возложить в интонацию угрозу: — И клеветать на меня за это у тебя нет права.       — Ты не нежный цветочек, не стухнешь. — ядовито выплюнула Синьора, хмыкнув.       Оттолкнув мужчину, она скользнула одичалым лучом дистрофичного костного солнца в квартиру, тут же сбрасывая припаянную к плоти куртку на пол.       Панталоне слышал, как глубоко и легко вздохнула Синьора, вбирая в лёгкие реминисценцию табачного мрака, продолжая театрально гулко кидать вещи на пол — почему-то этот звук был схож с тяжёлым непрерывным рыком эха вереницы прессов.       В воздухе окислялись, шипя, её гневные невнятные глухие слова, разрывая раскалённым свинцовым холодом спину Панталоне...       Разнородные мысли замирали, обездвижено налетая друг на друга, прирастали, прошитые вечным томлением, и теряли структуру. Из свертка спутанного пульсирующего сознания медлительно всплыл отрывок застарелого сна, крутящегося в голове чёрно-белым кинофильмом. Тот сон был столь давним, словно являлся рапид-форматом невышедшего артхаусного проекта — затёртого хребтами мглы и искажёнными репликами поверх воя сиплого грохота.       Сквозь сумбур перевязи реальности с повторно подступающим летаргическим сном ум Панталоне зигзагами зацикливался на незначительных деталях. Шорохи за спиной растягивались в завывания поездных гудков, обжигали шею ощущением мыльного песка. В горле мучительно зашелестела пустынная выжженная добела сухость, стирая слои слизистой вязкой тошнотой. Картина мира наслаивалась на себя призраками глицериновых просветов.       Мужчина закрыл глаза и вдохнул как можно глубже — звуки непрекращающегося вдоха сводили с ума отголоском сгинувшей машинной вьюги. Открыв глаза, осознание шаблона острой потребности жёстко скрутило желудок: Спирит.       Порассуждав о выкуривании сигарет — на уровне убедительных уверений, что они хуже уже не сделают — прямо сейчас ещё какую-то мимолетную секунду, Панталоне решительно, но нетвердо развернулся, проходя в квартиру. Он отрешенной смурой тенью прошёл мимо Синьоры, едва не спотыкаясь о разбросанные вещи, лишь отблеском взгляда заметив на её белоснежном глупом лице разочарованное изумление.       Мужчина дошёл до двери балкона. В комнате крепчал удушливый зной, собирающийся на потолке в озоновую дыру. Взяв вороную изекрую пачку сигарет на подоконнике, почти любовно погладив нарисованного вишнёвым дюралевым отливом в чертах смуглого тела индейца, он дёрнул за белёсую ручку и зашёл на балкон.       Панталоне с Синьорой ссорился всегда. Это неотъемлемый приклеенный эпизод в каждый сюжет их жизни. Но в случае, когда женщина умудряется полностью иссушить его эмоции, даже намеренно запрятанные в металлическую маску хладнокровия, мужчине тотчас необходимо забыться в густом, словно кисельном, табачном тумане, скитающегося смесью трепещущего упоения и тяжести, рвущей внутренности цепью поочерёдных разрядов то ввысь, в безликую захламленную безмятежность первичной интоксикации, то вниз, в водоворот тремора палящей тошноты в пищеводе...       Зажав губами две сигареты, он подпалил их концы, и те обуглено налились сепией багровых пузырей. Срочный спазм лёгких, смертельно сдавивший их проволокой, вытолкнул насыщенный дым неясной жуткой асфиксией.       Панталоне филигранно отстранил сигареты от губ, зайдясь больным кашлем и ругая себя за непредусмотрительность, забыв о предварительной подготовке. В горле застыл, свербя, древесный оттенок запаха расплывчатой земли, расползаясь плотным вихревым пульсовым ударом огня. Скоропостижная встряска свела руки чудовищной судорогой, ровно как и клок бешено скорчившегося сердца. В глазах жирно рябило, закатив горизонт за поверхность трёхмерного пространства.       Панталоне рвано выдохнул пару колец дыма в пустоту взорванного содрогающегося неба. Вторая агрессивная затяжка вышла менее болезненной, но комья почти осуществлённой рвоты полностью вылизали шлифовкой ротовую полость.       Дым вертелся в желудке, покалывая и подрываясь остроконечными айсбергами. Клочья их царапали оболочку, оставляя кислотные узоры шрамов. Всё чётче на язык стелился вкус мёртвой бальзамической земли. Незримые табачные останки заполонили рот, схоронив возвращающееся удушье фиктивно. Окружение погружалось и в полную черноту, и в полустёртую грань потухшего наслаждения.       Мужчина случайно погладил две тлеющие трубки сигарет. Он действительно... действительно снова скуривает эти убойные сигареты... Он не контролировал себя. Не перехватывал контроль, посчитав непредвиденное течение бесконечного времени намного привлекательнее, чем трезвый коктейль из детально ярких последствий.       Сонливость и онемение от резких крепких никотиновых прибоев сковали тело, пуская по нему волны дрожи.       Восходящий в пахнущую смертью атмосферу дым разъедался на очерки падающих на бликующий стеклянный асфальт атрофированных облаков. Воздух метался во рту, но не проталкивался в лёгкие; кислородный голод прожал каждый изгиб тела уколом молниеносного яда.       В конце концов, мужчине приходились по душе яро схлопнувшие бронхи молоты звенящего оглушения. Неравнодушно откликалась в сердце насыщенная горелая горечь... Но дрожащие тонкие колени вынудили быстрее загасить сигареты и бездумно бросить их куда-то вниз; в золоченную мнимым светом фонарей черту города, свысока раскрытого как на ладони, светлоголовыми пиками дальних высоток касающегося паззла космоса.        Панталоне улыбнулся, вспоминая только что реальный великолепный вкус табака, застелившего слепотой перебойной эйфории остаточные бесполезные чувства, и обессиленная подгнивающая злость растворялась в мужчине сама собой, мягко грея тело.       Разваренная духота комнаты, в которую он вернулся, скользнула объятьем по плечам, ласково штрихуя выступы рёбер. Панталоне доверительно, наивно прикрыл глаза, машинально добираясь до спальни, но как он погрузился в кашемировый рай расцветающего надежного покоя уже и не вспомнит...       Только раз за разом налетающие наросты смольного прихлынувшего волной никотина с пятнами плесени крутили тугую виньетку на экране сна. Вместо лиц каких-то случайных людей — выеденные молью дыры с отпечатками яростных слов Синьоры, неаккуратно брошенных... когда-то давно.       Панталоне точно закурил бы повторно, усилием воли выбираясь из пучины коматозного состояния сонного паралича, но вдруг понял, что не слышит свой же внутренний голос. Жар насильно сомкнул его глаза, дёргая тело в прореху абсолютной комы.