Сковородка мажорикам не утварь

– Здесь так красиво и спокойно… И не скажешь, что тут опасные головорезы прячутся.  – Да я сам охуел, когда только сюда попал.  – Шаст.  – Прости, прости. Я тоже был очень сильно удивлен. Так лучше? – Да ну тебя.  Антон, не сдержавшись, фыркает, и оглядывается. Сегодня лес обманчиво спокоен и тих, и на самом деле очень красивый. В свое время Паша выбрал эту его часть не только затем, чтобы получше спрятать свой дом и все, что в нем происходит, но и для того, чтобы у каждого, кто будет жить в нем, нашлось местечко, где он сможет выдохнуть, забыться в густой листве и хоть немного отдохнуть от всех ужасов, на которые, добровольно или под гнетом определенных обстоятельств, они все когда-то подписались. Сам Шастун, по жизни далекий от единения с природой, редко уходил куда-то вглубь лесной чащи и не изучал ее так тщательно в поисках какой-нибудь полянки, где можно скрыться ото всех на свете и воздухом свежим подышать, предпочитая закрываться в собственной комнате. Но даже он не может не признать – здесь действительно красиво, и есть на что посмотреть и умиротвориться.  Арсений так и вовсе в восторге, хотя поначалу, когда Шастун только предложил выйти погулять, он этой затее обрадовался не слишком. Их последний, если можно так сказать, разговор по душам определенно пошел ему на пользу, но, понятное дело, что не полностью. На следующий день он уже не отказывался поесть, и на вопросы отвечал и реагировал, однако, когда Антон хотел выйти из комнаты, чтобы переговорить с Волей о ходе его работы над проблемой Попова, пацан вцепился в него похуже клеща, и до того испуганно смотрел на него своими невозможными голубыми глазищами, что Шастун даже мимоходом пожалел, что так перед ним разоткровенничался накануне, и стал для него кем-то вроде подушки для слез и спасательным жилетом одновременно. Так и хотелось сказать что-то на манер “Я тебе не игрушка-антистресс, отпусти меня, еб твою мать”, но он сдержался, и Паше по итогу просто позвонил. Шеф какими-либо новостями не обрадовал, наоборот, в ответную начал заваливать вопросами о самочувствии Попова, даже завел шарманку о том, что вроде как нашел неплохого мозгоправа и вот-вот собирается пробивать его данные до мелочей и думать, как с ним о сотрудничестве договариваться, но это Антон уже не слушал, раздраженно сбросив вызов. Очевидно, что в те дела, в которых он действительно заинтересован, Паша посвящать его не собирался, хуев дипломат. А значит, к решению насущных проблем нужно было искать другой подход, более радикальный и действенный. И желательно тот, который Воля не заметит, или же заметит, но когда уже будет поздно, и он не сможет вмешаться.  Но сразу, конечно, надо было разобраться с Арсением, и его кукухой, что, судя по всему, так же, как и у Антона в свое время, решила отлететь с концами и больше никогда к нему не возвращаться. Кажется, то нападение сказалось на нем сильнее, чем этого можно было ожидать, а смерть отца все только усугубила. Это четко прослеживалось каждый раз, когда Антон пытался вытащить его из комнаты хотя бы в коридор, не говоря уже о каких-либо помещениях. Почему-то только в комнате Шастуна и рядом с ним пацан чувствовал себя более-менее нормально, даже вел себя более раскованно. Но стоило ему предложить спуститься на первый этаж перекусить чего-нибудь, или заглянуть на огонек к тому же Эдику, он в одно мгновение превращался в маленький такой дрожащий сгусток тревожности, и неизменно придумывал тысячу и одну причину никуда не выходить, ни с кем не видеться и ничего не делать.  – А чего ты хотел, Шаст, – привычно занудел Дима, когда Антон улучил минутку, пока Арсений спал, и встретился с ним для небольшой и не совсем профессиональной консультации, – у парня шок. Ты этого не понимаешь, потому что у тебя вся жизнь была как квест “сдохни или умри”, а он же ну, герань тепличная. Он с такими проблемами и не сталкивался никогда, у него психика еще не адаптировалась. Дай ему время и потерпи. Ты для него сейчас единственный оплот спокойствия и безопасности, потому что изначально в его жизни появился как спасение из ебанины, в которой он жил и себя накручивал, он за тебя поэтому так и цепляется. Не доламывай его нервную систему, не то и Паше помогать будет уже некому, потеряем парнишу, и сам будешь ему слюнки подтирать и с ложечки подкармливать. С какого хуя он вдруг стал для кого-то оплотом спокойствия, Антон так и не понял, но к словам друга, тем не менее, прислушался. Ну так, частично и очень издалека. Безвылазно сидеть в четырех стенах и сидеть на жопе в ожидании, когда же психика Попова извернется достаточно, чтобы тот был в состоянии отпустить его хотя бы на пару шагов, он не собирался, и просто нашел другой выход из сложившейся ситуации.  – Пойдем, – протягивал он руку каждый раз, когда ему нужно было куда-нибудь выйти. – На своем горбу я тебя не потащу, давай. Мне нужна хотя бы одна рука, чтобы в случае чего тебя защитить, а если я тебя понесу, они будут заняты, и я ничего не смогу сделать.  Как ни странно, это действовало. Протянутая рука иногда аж немела от того, как сильно Арсений ее сжимал, да и сам он то и дело оглядывался по сторонам, словно не хотел, чтобы на них напали неожиданно и со спины, но он за ним шел. Садился всегда вплотную к его боку, но ел. И как будто на самом деле только в нем опасности и не видел. Особенно, когда Антон реально его защитил, пусть и не совсем обоснованно.  Все и правда случилось словно само по себе. Шастуна вызвонил Эдик, и буквально потребовал спуститься в столовку, где он сторожил для них две порции борща, да такого вкусного, что они обязаны съесть его до последней капли, ибо Выграновский тут за эти две несчастные тарелки едва ли не насмерть стоит, и не хочет, чтобы его жертва была напрасной. Большую роль тут, конечно, сыграло то, что это было любимым блюдом Антона, и он на деле старался никогда не пропускать дни, когда его готовят, но сейчас он везде и всюду был с Поповым, а потому и в этот раз потащил его с собой. Левую руку уже привычно сжали цепкие, чуть прохладные ладони, темные, чуть волнистые волосы опять мотлялись туда-сюда, пока голубые глаза с тревогой осматривали коридор. Они же и расширились до такой степени, что еще чуть-чуть, и тупо бы из глазниц вывалились да по полу покатились, одновременно с коротким, почти переходящим в ультразвук, писком, когда проходящий мимо них наемник неожиданно обратил на них внимание, да еще и самым наглым, сука, образом.  – Ебать, ну какая жопа, а! – присвистнул он, и, видимо, совсем страх потеряв, шлепнул Попова по ягодицам. – Шаст, как же тебе повезло, я тебе завиду… Договорить он не успел. Антон и сам не понял, как резко развернулся и буквально впечатал сего незадачливого долбоеба в стену свободной рукой, и сжал руку на его шее так сильно, что тот мгновенно захрипел, не в силах больше выдавить и звука. Тогда, собственно, и выявилась причина его внезапного желания комплименты неуместные вываливать – шел он, судя по доносящемуся до носа Шастуна амбре, из бара. Таким же непонятным осталось и то, что именно Антона разозлило больше всего: то, что к ним вообще кто-то приблизиться осмелился, то, что ему и так Арсения кое-как из комнаты утащить удалось, а после таких выебов он скорее ему руку вместе с мясом и сухожилиями вырвет, чтобы со всех ног бежать и прятаться, чем дальше за ним пойдет, или то, что эта уеба перепившая не намекнула, а прямо сказала, что их уже видят вместе и как пару, пару, блять. Наверное, все и сразу, потому что ярость, что накрыла его всего в одно мгновение, даже задуматься ни о чем толком не позволила, лишь о том, чтобы посильнее сжать пальцы, полностью перекрывая доступ к кислороду.  – Сука, у тебя руки лишние, что тебе их не жалко? – процедил он, на ответ, впрочем, не рассчитывая. – Так ты только скажи, я тебе мигом, блять, инвалидность оформлю, через трубку жрать будешь, раз пользоваться ими не умеешь.  Скорее всего, он бы его там на месте и удушил, да и не сильно бы об этом жалел, но по-прежнему стоящий рядом Арсений все же охладил его разум. Антону даже на секунду подумалось, что вот, нет теперь у него того самого оплота, и его теперь пацан будет бояться, как огня, но нет. Стоило ему отпустить этого придурка и, пока тот, закашливаясь и хрипя, пытался от них уползти, посмотреть на Попова, страха в его глазах он не увидел. Наоборот, хватка на его руке стала чуть-чуть, но слабее, а сам Арсений как будто успокоился отчего-то, и, тихо поблагодарив его, уже сам потащил его к лестнице на первый этаж.  И после этого случая все меньше и меньше сопротивлялся каждой вылазке из комнаты, да и по коридорам ходил, больше не оглядываясь.  – К Вике сегодня зайдем? – спрашивает Арсений, одновременно с этим довольно ловко перепрыгивая через поваленное дерево. Шастун такой легкостью не обладает, зато у него более широкий шаг, и он с тихим кряхтением его переступает, хотя чуть и не летит носом прямо во влажный мох с россыпью осиновых листочков. Упасть ему не позволяет Попов, все еще держащий его за руку. Одно хорошо, что только за ладонь и только одной рукой, и больше не висит на нем, как коала на эвкалипте.  – Не, принцесса, сегодня точно нет, – кивнув ему в знак благодарности, что не дал свалиться в грязь, отвечает Антон. – Я ей звонил еще утром, она занята. Паша ее работой задушил пиздец просто. Думаешь, на кой ляд я тебя сюда вытащил, если можно было тупо этой кобре сплавить? Она ж в тебя с первого твоего щенячьего взгляда втрескалась, я никогда ее такой текущей не видел. Теперь хоть коньяком на год вперед запасаться не надо, с тобой двери в ее обитель в любое время суток открыты.  Попов смеется, но видно, что смущается, а Антон опять фырчит. Что есть, того не отнять – Складчикова в самом что ни есть прямом смысле потекла, стоило ей вживую, так сказать, встретиться с объектом ее работы последних нескольких недель. А то, что эта встреча произошла, когда сам Арсений был еще не сказать что в стабильном состоянии, и правда смотрел на нее, как побитый жизнью котенок из мема, который обязательно выживет, только поспособствовало тому, чтобы сердце Виктории Павловны растаяло, как забытое морожко на солнышке, а ей самой уже не требовалось подношения в виде бутылки пятизвездочного. Будучи до этого нейтрально относящейся к его беде, она вмиг воспылала к нему такой жалостью и сочувствием, что обещалась каждого юродивого, что довели его до такого состояния, из-под земли достать и накопать столько информации, чтобы с лихвой хватило их всех живьем под ней похоронить. Так у Арсения появился еще один защитник с материнско-наседническим инстинктом, а он сам нашел еще один закуток в особняке, где он чувствовал себя более-менее спокойно. По крайней мере, до тех моментов, как Складчикова начинала откровенно с ним флиртовать и намекать, что не против дружбы с привилегиями, но то было скорее в шутку, нежели в серьезный серьез, поэтому пацан не боялся ее обидеть, и отвечал на это все встречным предложением дружить без всяких условностей.  – Жаль, – произносит он как будто и правда с сожалением, но после улыбается, хоть и недолго. – Но она же позвонит хотя бы, когда что-нибудь найдет, да?  Он даже останавливается, когда задает этот вопрос. Антон, притормозив рядом, вздыхает.  Все-таки зря он ему про свое прошлое рассказал, и поделился тем, как сам решил свои проблемы много лет назад. Неведомо почему, но за эту часть его монолога Попов зацепился сильнее всего, и в один из вечеров, когда они сидели в комнате и смотрели какой-то фильм, чисто чтобы в тишине и темноте не киснуть, сказал, что для всех, кто работал с его отцом, он хочет такого же конца. Это не было брошено будто бы вскользь или простым предположением, нет. Наверное, еще в самую их первую встречу, когда он сковородкой его оприходовал и чуть не убил, и когда сидел в его машине, отказываясь из нее выбираться, он не выглядел таким же решительным, как в тот момент, когда произнес эти слова. Антон тогда еще так удивился, что забыл фильм на паузу поставить, и, пока на экране ноутбука главные герои пытались понять, кто кого любит, а кто ненавидит, переспросил, правильно он только что все услышал. Арсений повторил, что сказал, а потом добавил, тихо, но все так же уверенно: – Я не смогу спокойно спать, зная, что они живы. Да, может, Павлу удастся сделать так, что я больше не буду им полезен, но где гарантия, что им даже так не захочется найти меня и отомстить? Мне страшно. Я боюсь даже подумать о том, что может быть, если они не получат того, чего так сильно хотят. Я не могу, не могу, понимаешь? Они страшные люди, Антон, они не оставят меня в покое, им отец ничего не сделал, наоборот помогал всегда, и его убили, а я… я… Я так боюсь, мне жизни не будет, если… Тогда Шастуну опять пришлось временно заменить Арсению подушку, куда он смог спрятать слезы и сопли от новой истерики, накрывшей его с головой. Его так и подмывало сказать, что он ведь предупреждал, с самого начала говорил, что хуевая это идея, что не надо было ему во все это влезать, но вместо этого вновь его обнял. На следующий день они и заявились к Складчиковой договариваться о том, чтобы она нарыла данные на всех бизнес-партнеров Сергея Попова, и не сдала их при этом Воле.  И если сначала Антон даже воодушевился возможностью развлечься и устроить кровавый рейд по их душу, то с каждый днем, что они провели в ожидании, когда Вика втихаря от Паши передаст им нужную информацию, он начал все больше и больше в ней сомневаться.  – У тебя все еще есть выбор, принцесса, – произносит он, глядя прямо в голубые глазищи напротив и замечая, как в них опять мелькает испуг. – Паша сможет тебя и без этого дерьма вытащить.  – Я же говорил уже, что не смогу… – начинает Попов запальчиво, но Антон быстро его прерывает.  – Я знаю, и говорю тебе не об этом. Просто ты уверен, что тебе именно это нужно? Если мы начнем, Паша уже не сможет тебе помочь. Более того, он вполне может попытаться нас остановить. Но даже не в этом беда. Ты уверен, что сможешь это все выдержать? На нас напали всего один раз, а тебя вон как переебало всего. А если мы за это дело всерьез возьмемся, там у нас уже никаких альтернативных выходов не останется. Либо мы их, либо нас они, больше никаких вариантов. Ты уверен, что оно тебе надо?  Под ногами Арсения хрустит ветка, когда он шагает к нему, да так громко, что Шастун даже вздрагивает с неожиданности. А может потому, что Попов становится к нему ну слишком близко, да еще и смотрит так, как с этой ебучей сковородкой на него не смотрел, хотя тогда его взгляд тоже был не самым приветливым. – Надо, – говорит он. – Мне надо. Я по-прежнему хочу стать свободным. А этого не будет, если эти ублюдки будут живы. Может, я и не буду им нужен, и Павел сделает все так, как нужно, но вот здесь, – он указывает пальцем на висок, – я не стану свободным никогда. Мне страшно сейчас, ты прав, меня подкосило все это, но я не перестану бояться, если они будут живы, пойми ты уже наконец. Я буду бояться их всегда. Нужен я им буду или нет, мне все равно будет страшно. Ты правильно сказал, тут нет других вариантов. Либо они, либо я. Помоги мне, пожалуйста. Я помню, что ты работаешь только за деньги, и сейчас я не могу их тебе дать, но я найду, если дело в этом, и ты не хочешь рисковать просто так, я что-нибудь придумаю, и… Не за горами новая истерика, Антон видит это так отчетливо, что не дает пацану закончить, и затыкает ему рот, накрыв пухлые губы рукой.  – Еще одно слово, принцесска, и обратно будешь добираться сам, потому что я оставлю тебя прямо здесь, – от усмешки, впрочем, он не сдерживается, что сводит всю угрозу на нет, и Попов от его действий не пугается. – Успокойся, правда. Я же не отказываюсь. Моя работа все так же тебя защищать, и, по сути, их смерть тоже является частью этой работы. Они ведь тебе угрожают, правильно? Правильно. Значит, от основной задачи я не уклоняюсь. Что мне приказали, то и делаю. Вопрос ведь не в этом. У тебя еще есть время, так подумай. Хорошо подумай. Как только я убью первого из них, у тебя не останется никакого выбора, а о каком-либо спокойствии придется забыть, пока я не доберусь до последнего. Так что думай, принцесса. Выбор еще есть.  Он отнимает руку от его лица, но не позволяет ничего сказать в ответ, и сразу тащит за собой обратно к особняку. Арсений за его спиной пыхтит возмущенно, но дальше спорить не решается, понимает, что это бесполезно. В конце-концов, Шастун-то и правда ему еще ни в чем не отказал. А стоило бы, наверное… Еще в самом начале, сука, стоило.  Попов, то ли поскользнувшись на сыром мху, то ли мысли его прочитав, крепко сжимает его руку в своей, и Антон даже усмехается мимоходом, понимая, что поздно. Слишком поздно думать, что ему стоило, а чего нет.  Эта пиявка мажорская уже к нему присосалась. И хуй уже от него отцепится.