Сковородка мажорикам не утварь

Арсений теперь ходит за ним по пятам, и это вовсе не ради того, чтобы, как и раньше, следить за его состоянием, потому что сам Антон чувствует себя как никогда лучше, нет. Истинную причину парень не озвучивает, иногда даже пытается отрицать, что липнет к Шастуну похуже банного листа, и все равно жмется к его боку каждый раз, когда они встречают в коридоре кого-нибудь из других обитателей особняка. Один по дому, кстати, он больше не ходит, хотя раньше не особо этого боялся, не смотря на все предостережения. Да и список с необходимыми ему вещами для быта он больше в руках не крутит, как будто ему в один момент становится все равно, в какого качества одежде ходить, с какой посуды есть, и на чем предаваться беспокойному сну. То, что сон именно что беспокойный, Антон знает лично, потому что по ночам не единожды подкидывается на своей кровати от того, что с дивана в углу доносится то крики и стоны, то какое-то заполошное и неразборчивое бормотание, а то и вовсе всхлипы.  Хуже все становится, когда Эд, влетев в их комнату, сообщает, что старший Попов все-таки покинул сей бренный мир. Подробностей, правда, навалить не успевает – Шастун, только завидев, как бледнеет от его слов Арсений, моментально вышвыривает Выграновского за дверь, угрожая попутно закончить начатое Макаром, который не открутил его голову за раздолбанный пикап голыми руками только после просьбы Паши оставить его в живых и обещания купить ему пикап покруче. Комната, в которой до этого пацан пытался добиться хоть какого-то уюта, всего за несколько часов превращается в некое подобие склепа, а сам Попов становится едва ли не главным его экспонатом, практически не вставая со своего дивана и отвернувшись от Шастуна и всего мира в целом к стене.  Что делать в таких ситуациях и как в принципе бороться с подобного рода эмоциональными потрясениями, Шастун в душе не ебет. Собственные травмы он никогда не прорабатывал, по крайней мере, так, как советуют всякие инстаграмные гении психологических наук и прочие мозголомы. Его проблемы решились когда-то через литры крови и часы чужих криков и страданий, а то, что впоследствии у него кукуха на фоне этого отлетела, Антон бедой не считает. Более того, вернись он на добрый двадцаток лет назад и окажись в той же жопе, в какой он тогда был, он бы точно не стал ничего менять, даже если бы это означало самую радужную и беззаботную из жизней, какую только можно прожить. Может быть, тогда все и было хуевей некуда, однако, в итоге привело его сюда и сделало таким, каким он есть сейчас. И уж об этом, каким бы ебанутым мудлом он не виделся в глазах других, он ни капли не жалеет.  Он даже думает обратиться к Позу с просьбой подыскать какого-нибудь более-менее адекватного мозгоправа – об этом и с Пашей перетирает вполголоса, когда тот заглядывает к ним, дабы проведать Арсения, который, впрочем, игнорирует его в этот раз, как и все остальное, что его окружает в данный момент – но довольно быстро соображает, что на это нужно время, и довольно-таки дохуя, уж слишком много заморочек и условностей. Да и где вероятность, что он действительно сможет помочь? Антон, глядя на то, как ушедший глубоко в собственные размышления хуй пойми о чем Попов обнимает сам себя и поджимает ноги, понимает, что вероятность этому крайне минимальна, в особенности, если в таком состоянии он проведет не один день. Делать что-то нужно, и прямо сейчас. Только вот, блять, что именно? Единственное, что приходит на ум – тупо оставить его в покое и не трогать. Потому что ну в самом деле, его-то с какой пизды волновать это все должно? Изначально так-то он сам собирался Сергея вальнуть, и что-то ему на тот момент было кристаллически поебать на то, как на это отреагирует его сынок. Хотя, свою реакцию он тогда во всей красе, сука, показал, Антон долго еще эту сковородку ебливую не забудет, если вообще никогда. И все же… Наверное, во всем и правда виноват этот ебучий сотряс, потому что за время его лечения он уже привык что ли?.. Да, наверное, так. Привык он уже к этой занозе в заднице, что все не давала ему покоя, заебывая его вопросами о самочувствии и прочей, не несущей в себе какого-то конкретного смысла, ебалой, о которой он пиздел практически без умолку. И сейчас из комнаты хочется свалить не потому, что эта задница ебливая уже придумала, как и чем на этот раз ему мозги вытрахать, а потому что сейчас этого просто тупо нет. Только тишина, темнота, не смотря на то, что на улице день, хоть и довольно пасмурный, и скрюченная туша на диване, похожая на кучу унылого говна. Тоже хочется убрать ее как можно дальше и в то же время не приближаться в принципе, чтобы не развонялось на весь дом. Антон, правда, не делает ни первого, ни второго, а вместо всего этого усаживается на край дивана, прям впритык к поджатым ногам в цветастых носках, и бросает ему шоколадку. Самую обычную молочную шоколадку, без всяких добавок и начинок, которую нашел в столовой, куда унес обед. который Арсений так и не съел. Едва не попадает, к слову, пацану в глаз, но даже не извиняется за это, потому что таки добивается того, чего хотел – Арсений отмирает наконец, и, взяв ее в руки и немного повертев, переводит на него вопросительный взгляд.  Кажется, есть контакт, теперь главное, его не потерять, спизданув чет не то по чистому отсутствию каких-либо умений в поддержке и сочувствии другим людям.   – Че, не будешь? – отвечает он на немой вопрос. – Зря, она вкусная. Я когда помладше тебя был, убить за такую был готов. Хотя мне ее в принципе никто не предлагал, и я слюнями только давился, когда мимо ларька какого проходил, и на прилавке ее видел.  Шастун невольно фыркает – пацану с его-то прежним уровнем жизни подобной хуйни никогда не понять и в полной мере не прочувствовать. Это настолько отчетливо читается в голубых глазах напротив, что аж рассмеяться тянет, но Антон сдерживается, и просто пожимает плечами.  – Не, в то время я вообще за любой хавчик не против был побороться. Да че там, бывало такое, и не раз. С бомжами на помойке по-другому не договоришься, только дракой вопрос разрешался. Пизды огребал, конечно, по большей части, зато с перебитым носом вонь эта тухлячая вообще не чувствовалась, а триумф от победы сбивал помойный привкус. Бывало, попиздишься так, сидишь у бака помойного, жрешь этот кусок хлеба, на котором плесени больше, чем самого хлеба, блять, а на душе так заебись… И похуй так, что потом либо блевать, либо срать будешь дальше, чем видеть, главное, что сейчас, сука, можешь что-то сожрать, что в бою это, блять, выиграл.  Антон улыбается, и откидывается на спинку сложенного дивана – до сегодняшнего дня Арсений не заебывался туда-сюда его раскладывать и складывать, лишь бы в комнате был порядок – и, подняв взгляд на потолок, чешет нос с горбинкой, заполученной как раз-таки после одной из пиздилок. Он уже и не вспомнит, за что тогда так отчаянно дрался, что даже на адскую боль не отвлекся, но вот радость, когда ему впервые удалось уложить взрослого мужика мордой в асфальт, никогда не забудет.  – У меня батяня мой торчать любил, на говно аж исходил, когда дозу достать не мог, – улыбка сходит на нет, а сам Шастун прикрывает глаза и вздыхает. – Нам с сестрой часто перепадало, мелкие ж были, че ему сделаем… Стандартная хуйня, короче. Мамы у нас не было, я даже и не скажу, почему. Просто она ушла, или батя ее извел, в душе не ебу. Ее просто как будто никогда не было. Да и с сестрой мы были не так уж чтоб и близки, особенно как подросли. Я вообще по большей части по улице слонялся, дома редко бывал, потому что а хули там делать, пиздов только получать? Так что и с ней не так часто виделся. У Эда семейка такая же была, мы у одной помойки и познакомились да скорешились. Вдвоем легче было за еду пиздиться. А там уже и находили, в каких подвалах кантоваться можно без страха, что нас оттуда выпиздят, и схемы мутили, как из магазина какого че украсть… Весело было, в общем.  Тут он душой не кривит ни разу. Вспоминать о тех годах, когда они с Выграновским только-только начали дружить, на самом деле достаточно забавно. Эд уже тогда с головой, мягко говоря, не особо дружил – сам он свято верит в то, что ему просто его батек мозги отбил, что они перестали нормально функционировать, хоть этого и не помнит толком – а потому не боялся на этом свете ровным счетом ничего. С ним и правда верилось, что можно выбраться из этого дерьма, а даже если в нем и остаться, то и так можно найти свои плюсы. С ним действительно было легче. Впрочем, они все равно нашли способ выбраться. А Эд нашел, чего, вернее, кого искренне бояться.  – Помню, один раз зима была пиздец лютая, – он по-прежнему держит глаза закрытыми, а потому не видит, что Арсений смотрит на него уже не отрываясь, и сжимает шоколадку в руках. – У нас с Эдиком жопы моментом замерзали, в каком бы подвале мы не прятались. Днем еще беготней какой грелись, а по ночам пиздос был, долго не протягивали, и приходилось домой возвращаться. Сестра моя к тому времени уже ебаря какого-то себе нашла, да давно уже свалила хуй знает куда, так что я Эда к себе забирал, и мы вдвоем в комнате баррикадировались, если у бати моего приход был или он просто не спал, потому что искал, где и за кой хуй дозу себе новую надыбать. А один раз пришли так, а он посеред зала разгромленного лежит, с ног до головы в кровище, и не дышит. Я потом узнал, что он барыге своему сумму задолжал, пиздецовую просто, не смог отдать, вот его и забили. И вроде, бля, мне радоваться надо было, батя больше жизнь мне портить не будет, ничо больше не сделает, сдох, и поделом ему, и хата теперь свободная, ну красота же. А я так взбесился на этих уродов… Батя ж мой не единственный был, у которого из-за них вся жизнь по пизде пошла. Он, может, и немало хуйни сделал, но такого конца не заслуживал. Я так отомстить им хотел, сука, словами не передать. Эд все никак не мог меня остановить, чтобы я и барыгу этого не искал, ни вообще всю их шайку блядскую. А так если подумать, ну че бы я, пиздюк малолетний и нихуя не умеющий, им сделал? А меня вообще это не ебло. Я просто хотел, чтобы эти ублюдки сдохли в таких же мучениях, как и батя мой, как и другие, кому они жизнь сломали… Мы так на Пашу и вышли, кстати, когда я выблядков этих искал. Не знаю, че такое он во мне тогда увидел, но согласился мне помочь. Вместе мы нашли всех. И я отомстил. Каждой суке... А потом так тут и остался. Сразу просто отрабатывал, хотя Паша на деле плату и не просил, просто, как тебе вот, помочь захотел, а потом понял, что и не хочу никуда уходить. Да и ни о чем сейчас не жалею. Крыша над головой есть, с помойки ничего жрать не надо, чем не жизнь, да? Глаза все-таки приходится открыть – сбоку раздается хруст. Шоколадка ломается в руках Арсения, а сам он уже сидит, смотрит на него, и эмоций у него на лице столько, что все сразу так и не уловишь. И не скажешь, что еще минут десять назад он вообще ни на что не реагировал и как будто сам подыхать собирался. Антон прокашливается, не ожидая, что на его монолог в принципе хоть как отреагируют, и произносит: – Я чего это тут распизделся так… Я знаю, что твой отец тоже тот еще мудень, но это нормально, что тебе больно узнать, что его больше нет. Каким бы хуевым он не был, он все еще родной и близкий. К тому же, как-никак, но он о тебе заботился. Но, это. То, что его нет, не значит, что тебе надо вслед за ним отчаливать. Так что давай, не знаю, поплачь, покричи, разбей вон что-нибудь, и отпусти его. А с приблядками, что тебя без него оставили, мы разберемся. Вернешь еще себе жизнь, и какой хочешь ее сделаешь. То, что щас у тебя жопа полная, не значит, что всегда теперь так будет, да и… Договорить он не успевает – Арсений буквально вышибает ему дух, когда набрасывается на него, чтобы крепко обнять. Он забирается на него практически полностью, едва ли не вдавливая в диван всем своим, довольно-таки немалым весом, прячет лицо, ткнувшись холодным носом ему в шею, и натурально начинает выть.  Шастун поначалу даже пугается, что таки сказал что-то не то, и только все испортил, и не знает, что ему сейчас делать и как все исправлять. Однако, как только он начинает разбирать во всхлипах и вое слова, то невольно усмехается. Становится даже немного неловко, что он своим кратким, так сказать, экскурсом в прошлое, которое, по сути, не считает таким уж хуевым, так пацана расхристать, да и вообще у него уже давненько на коленках никто не сидел, не говоря уж об объятьях, и все же он обнимает Арсения в ответ, и на каждый его всхлип шепчет всякого рода ерунду, которая вроде как должна утешить и помочь успокоиться.  И пусть он потом будет весь в чужих соплях и слюнях в самом не эротичном из всех смыслов, это не так уж и важно. Главное, что все-таки, криво и не совсем правильно, может, но он помог. И поможет потом.  Такая у него работа… Кажется.