Сковородка мажорикам не утварь

Как оказалось, Арсению действительно дохуя всего нужно прикупить. За дни, что Шастун, практически не вставая с постели, отлеживает бока и восстанавливает здоровье, он составляет целый список необходимых для его быта вещей, и первой на очереди стоит кровать. Признав собственную вину во внеплановом Антоновом больничном, он не гонит его с кровати, требуя отдать мягкое, уютное и легко вмещающее на себе почти двухметровое тело место, но и на полу не устраивается – может, бизнес отца со всеми благами, что тот предоставляет, ему больше и не нужен, однако, вот так сразу забыть о бывшем благополучии, и с головой окунуться в жизнь нищеброда он решительно отказывается. Весьма щекотливую ситуацию спасает Эд, и с еще парочкой наемников притаскивает в комнату Шастуна широкий и не менее удобный диван. У кого он его выцыганил, к слову, он так и не признается, только шмыгает явно подбитым носом, и повторяет, что это не так уж и важно, главное, что “Арсеньке” теперь есть куда свою жопу приладить, и не нужно ничего делить. Ну прямо курица-наседка, блять, приютившая брошенного котенка. К слову, материнско-наседнический инстинкт просыпается не только в Выграновском – Попов за все это время от Шастуна не отходит практически ни на шаг, и, наверное, не притащи Эдик тот самый диван, он бы не только комнату, но и кровать между ними поделил, чтобы не бегать с одного конца помещения в другое каждые пять минут, дабы проверить, как его состояние. Сказать, что это бесит – тактично промолчать, однако, у Антона такой способности нет, поэтому он срывается так же стабильно и часто. Чужая забота напрягает, в особенности, когда не знаешь, с какого, блять, хуя ее вообще проявляют; да и жизнь уже давно приучила его справляться со всеми трудностями самостоятельно, и чужое плечо для опоры не использовать, чтобы если и падать, то только по собственной вине. Арсений же как будто и не замечает, что его помощь нахуй никому не всралась, и упрямо продолжает таскать ему еду в постель, следить за своевременным приемом лекарств, и подробно выяснять, как же он себя чувствует в данную конкретную секунду.  Одна радость – он тоже человек, которому нужно спать, и круглосуточно свой пост держать он просто физически не может, хоть и очень старается. Чем Антон и пользуется, сбегая из комнаты каждый раз, когда бубнеж пацана сходит на нет, и с дивана, который тот разложил, чтобы не скрючиваться каждый раз креветкой, а утром с него буквально падать из-за затекших мышц, доносится только тихое сопение. Для каждого встречного он просто гуляет по дому – хотя, никто особо и не интересуется, чего это он бродит по коридорам в ночи, от греха подальше – но на самом деле пытается поймать одного конкретного человека, дабы тот помог ему в одном конкретном деле. Получается это не сразу, потому что человечек этот тоже очень любит спать, и если его разбудить, можно таких пиздов отхватить, каких сам Шастун никому не причиняет, даже если ему приказано запытать кого-то до крайней степени невменоза, поэтому он не рискует, а просто ошивается неподалеку, выжидая нужный момент. В конце-концов его терпение вознаграждается, и он успевает таки уловить момент, когда цель сама попадается ему в руки, выбравшись из своего убежища на небольшой ночной дожорчик. Правда, чуть по новой сотряс ему не дарит, когда буквально пригвождает его к стенке тонкой, но сильной рукой, и шипит подобно разъяренной змее: – Шастун, ты вконец офонарел?! Ты вообще какого хуя на этом этаже забыл, паскуда ты эдакая! – Вику-у-у-уси-ик, моя ж ты анаконда, – протягивает он в ответ елейно, и руки поднимает в сдающемся жесте, держа в одной из них бутылку с коньяком, что утащил из собственных запасов, исключительно ради наглого подкупа и сохранения и без того отбитых мозгов. – Мне перетереть с тобой кой о чем нужно с глазу на глаз, пусти в свою обитель, а?.. Складчикова живет у них в доме примерно пять лет – Антон точно не считал, да и не смог бы высчитать, потому что в то время, как Паша нашел ее и приютил, он был на задании в другом конце страны – и хоть наотрез отказалась брать в руки оружие, приняв своего рода пацифистическую религию, тем не менее, довольно быстро стала незаменимой единицей в их команде, взяв на себя роль сетевой ищейки. Собственно, за ее умение взламывать коды любой сложности и шифровки и нарыть информацию, которую в принципе нельзя найти, ей когда-то и оформили билет на тот свет без права воскрешения, но, на счастье право, так сказать, его вручения отдали Воле, который ее и спас, скрыв от всего мира в своем особняке, разумеется, за скромный вклад в их общее дело. На сегодняшний день она возглавляет их скромный хакерский отдел, собрав вокруг себя таких же задротов, какой сама и является, однако, самые сложные и щекотливые вопросы по-прежнему поручаются только ей, как самой опытной из всей команды. Антон же и вовсе предпочитает работать исключительно с ней, еще при первом знакомстве найдя ключик к ее доверию и сердцу, в виде бутылочки добротного коньяка. – Чего тебе надобно, окаянный? – спрашивает Вика, после того, как они уже вдвоем по быстряку мотают в кухню, чтобы нахватать какого-нибудь хавчика на закусь, и сейчас удобно располагаются на кровати в комнате, приняв на грудь первые пятьдесят грамм. Вернее, принимает только Складчикова, в то время как Антон, памятуя о курсе лечения, которым Попов, будь он неладен, сука такая, плешь ему проел, дабы он от него не отлынивал, налегает на мясную нарезку. – Павлик говорил, что ты вроде сейчас в отпуске и задания не выполняешь.  – Да есть такое, – Шастун только отмахивается, и дальше говорит не совсем внятно, пережевывая одновременно с этим кусочек колбасы. – Это так, мой личный интерес. Типа одного пробить надо, уж больно любопытный субъект. – Я так понимаю, об этом твоем личном интересе Павлику лучше не знать? – уточняет Виктория, на закуску так увлеченно, как Антон, не отвлекаясь, и наливает себе уже вторую порцию горячительного напитка.  – Вот за что я тебя люблю, так это за прозорливый ум, душа моя, – отзывается Шастун довольно, обращая свое внимание на тарелку с сыром.  – Еще бы ты меня не любил, – фыркает Складчикова в ответ. – Твою жопу от шефа уже даже Эдюня прикрывать заебался, а он тебе ее первый и вылизывает.  – Для этого он слишком гомофоб.  Только после того, как Вика записывает в свой рабочий ежедневник имя Белого и по крайней мере раза три обещает, что проверит его по всем фронтам, как только у нее появится свободный вечерок, Шастун наконец успокаивается, и позволяет Арсению наседничать, сколько пожелает его мажорническая душонка. Отдых и правда идет ему на пользу, учитывая, что раньше все свои травмы он лечил в основном на ногах и в работе, и в принципе запрещал себе сильно расслабляться даже с переломанными конечностями, не позволяющими шустро передвигаться по городам. Все-таки, за пацаном следить куда легче, когда он находится в непосредственной от него близости, чем если бы он неприкаянным по дому шатался, не зная, чем себя занять, и находил неприятности на свою жопу. И пусть эта близость дико его злит, беситься по этому поводу Паша не запрещал, а значит, свое основное задание он выполняет, даже если просто лежит на кровати, и претензий к нему никаких нет.  Совсем скоро неустанный присмотр Попова дает свои плоды, и Антон чувствует себя настолько хорошо, что предлагает Арсению выбраться наконец в столицу, дабы закрыть все его хотелки и потребности, что тот насобирал за все это время. К ним моментально присоединяется Эд, вызвавшись главным помощником и чернорабочим на эту вылазку – все-таки, доставку на дом они в любом магазине себе в принципе позволить не могут, у Попова слишком белы рученьки, чтобы тяжести всякие таскать, а Шаст вроде и дееспособен, но лучше все же перестраховаться, а не обосраться в самый неподходящий момент, и тащить уже его вместо тяжелой мебели. Он же и берет на себя управление мощным пикапом с вместительным кузовом, что, опять же, каким-то неведомым образом выпрашивает у Макара, наемника, славящегося своим дурным и не совсем дружелюбным отношением ко всему миру, чтобы было куда сложить все будущие покупки.  Антон соглашается на все, что предлагает друг, потому что ему так-то откровенно похуй на все, лишь бы они поскорее со всем справились, и по возвращению домой Арсений больше не пиздил у него одежду и другие бытовые принадлежности для собственного комфорта.  Из особняка они выбираются ранним утром. Большую часть пути Шастун, привыкший делать ровным счетом нихуя, спит, урывками слушая обсуждающих, куда заехать и что взять, Выграновского и Попова. За окном мелькает дорога, такая же сонная, как и он – осень есть осень, со своими дождями и холодом она только потворствует ленивому, расслабленному настроению.  То, что что-то здесь не так, он понимает, когда бурные обсуждения неожиданно умолкают, и он буквально чувствует, как пикап начинает вдруг петлять из стороны в сторону. Непонятно зачем.  Антон открывает глаза, выпрямляется на своем месте и осматривается. Эд с Арсением, занявшие места спереди, оба смотрят не на дорогу, а в боковые зеркала. Причем если Выграновский просто как будто пытается что-то там высмотреть, то Попов еще и ремень безопасности отчего-то сжимает, и оба они напряжены так, словно видят там что-то ну очень страшное и не влекущее за собой ничего хорошего.  Шастун и сам оборачивается, чтобы посмотреть в окно за спиной, но ничего такого устрашающего не видит – всего лишь еще один автомобиль, легковушка, следующий за ними. Однако, втравленные годами работы в доме Воли инстинкты не дают ему расслабиться и попытаться расслабить остальных. Вместо этого он, не отрывая взгляда от окна, произносит негромко: – Надо его проверить. – Дядь, я не параноидальник, я уже напроверялся, – отзывается Выграновский в ту же секунду. – Оно мотляется за нами уж с сороковник минут, я виляю куда только можно, а оно как бумага к говну налипло и не съебывает. Антон тут же бегло осматривается по сторонам. Эд прав – они уже давно свернули с намеченного маршрута, и находятся сейчас в каких-то ебенях, добраться до столицы из которых может и возможно, но займет куда больше времени, чем прямая трасса. Значит, и правда не простой проезжий, решивший Москву-матушку посетить.  – Рули куда-нибудь, где свидетелей поменьше, будем выяснять, что за говно к нам такое прицепилось, – говорит он, оборачиваясь к другу.  Эд в ответ только кивает. Арсений в их дискуссии не участвует, все продолжает смотреть в зеркало и вообще будто не слышит ничего вокруг. Какой же, сука, впечатлительный, оказывается, как будто и не он его сковородкой едва не зашиб.  Думать об этом, впрочем, времени особо нет – судя по всему, их преследователь просекает, что его спалили, и переходит к решительным действиям. Попов весьма мелодично взвизгивает, когда по кузову пикапа приходится нехилый такой удар, и их всех не откидывает вперед только благодаря пристегнутым ремням, более грубо и громко ругается Эд, но и то не от испуга, а злости, ведь машина-то, по сути, казенная, и за любую царапину ее хозяин голыми руками ему голову снесет, просто потому что может. И только Антон соображает, что их, кажется, просто пытаются дезориентировать, а не намеренно сбить, а потому реагирует более-менее спокойно. – Останавливайся, – требует он, тем не менее, повышая голос, чтобы его точно услышали. – Перережь ему дорогу, останавливайся, блять! Выграновский, продолжая материться, его все-таки слушается, и резко выкручивает руль, разворачивая пикап почти на триста шестьдесят градусов. Подозрения Шастуна только подтверждаются, когда следующая за ними машина так же резко останавливается, замирая всего-то в каких-то жалких паре сантиметров от их капота. С такого расстояния ему таки удается высмотреть, что в автомобиле тоже вроде как несколько человек находится, но задуматься о том, что делать и как выбираться из сложившейся ситуации он не успевает, потому что первым с цепи срывается Эд.  – Держитесь, еб твою за ногу! – орет он, и снова жмет на педаль газа.  Арсений уже буквально верещит, когда пикап влетает в неуспевший отъехать автомобиль, и вот здесь наступает уже очередь Шастуна материться на весь салон. Выграновский, в отличие от преследователей, жалеть никого не намерен, и прет как танк, пока, видимо, не убеждается, что месть за неожиданное нападение совершена, и только после этого наконец успокаивается и жмет на тормоз.  – Ты охуел, ебанат, блять?! – если бы не дружба, связывающая их далеко не один год, Антон бы его просто придушил. – Жить, сука, надоело?! Эд, однако, ответить ему не успевает – в только наступившей тишине, нарушаемой лишь явно ничего хорошего не предвещающем шипении и скрежете из-под разбитого капота пикапа, звонит телефон.  – Шаст, а ты куда умотал? – в динамике слышится голос Складчиковой. – Я к тебе на аперитив заскочить хотела да про субъекта твоего рассказать, а тебя нету… Он, кстати, и правда любопытный оказался, я бы на рожон к нему не лезла, уж больно влиятельный кенток.  – Да я уже понял, – бросает Антон коротко, и сразу же бросает трубку, не сводя взгляда с раскуроченной машины напротив.  Кажется, пизды они сегодня огребут все. И не только из-за обиженного Макара.