Сковородка мажорикам не утварь

На обратном пути им встречается Эд, и оказывается, Арсений нихуя не пиздабол, потому что он реально хуй пойми откуда надыбал строительную каску красного цвета, которую и пытается надеть на Шастуна, как только видит их на этаже, убеждая, что так будет лучше для безопасности его бедовой головы. Да так старается, что ремешками этими блядскими задевает отекший глаз, из-за чего Антон шипит хуже рассерженной кошки, и сразу материт друга на чем свет стоит, а потом и вовсе отталкивает от себя, да швыряется вдогонку той самой каской, но, к сожалению, промахивается. Выграновский, вполне ожидаемо, на это все только ржет, и смиренно принимает поражение раньше, чем Шастун начинает злиться всерьез. Арсений же смотрит на весь этот цирк с таким неприкрытым изумлением, что в его широко раскрытых голубых глазищах буквально по слогам можно прочитать “а не в психушке ли мы сейчас находимся, господа, что это за экспонат из отделения для острых психических?”. Антон, конечно, тоже иногда таким вопросом задается, но практически сразу находит на него ответ, вспоминая, из какой задницы они оба когда-то давно выбрались, и в какую жопу без смазки залетели сразу после, когда попали в этот дом. Так-то, если подумать, он тоже далеко не адекват, просто, видать, другое полушарие задело в свое время. Или какая часть мозга там за чрезмерную жестокость отвечает… – Так чего, вы терь под домашним арестом, или куда? – каска остается брошенной и забытой, и теперь уже Эд возглавляет процессию к комнате Антона.  – Пока да, – Шастун морщится – из-за дебильных шуточек друга вновь начинает болеть голова. – Потом, когда он там что-то подготовит, к делу подпустит, но это пока еще будет, ты же его знаешь. – Бля, не круто, – Выграновский первый и в его комнату заходит, и нагло занимает большую часть кровати, падая на нее звездой. Антон даже замирает на секунду от этой картины, а потом фыркает, пока Арсений, остановившись рядом с ним, бросает на него обеспокоенный взгляд. – Это приглашение, я так понимаю? Так у меня на твой костлявый зад не встанет, даже если б недотрах дикий был, уж прости.  Волнение мгновенно сменяется испугом, а сам Попов отходит в сторону на маленький, но заметный шаг. Эд тоже удивляется, даже с живота на спину переворачивается, чтобы видеть его лицо, и только потом соображает, что же тот имеет ввиду.  – Да блять, ебаный ты извращенец! – он кривится так, словно Шастун только что всерьез ему потрахаться предложил, но намек понимает, и сползает на самый край, освобождая место другу. – Я те не вазоеб, не пытайся меня в эту секту всосать! С каждым словом, произнесенным Эдиком, Антон буквально читает на лице Арсения, как сильно тот начинает жалеть, что в нужный момент таки не вызвал полицию, и вместо этого оказался хуй знает где и хуй пойми с кем, который еще к тому же и разговаривает на каком-то, не имеющем аналогов из-за критического уровня долбоебизма, диалекте. К изречениям Выграновского и правда стоит отдельный томик разговорника отпечатать, с переводом всех его выражений, но пока его нет, в роли переводчика выступает сам Шастун.  – Не вазоеб, а гей, – отвечает он, одновременно с этим усаживаясь на освободившееся место. – Вазы ебать не практично, да и приятного нет нихуя. – Половинки две, а пизда одна и та же, – тут уже и Шастун мало понимает, что друг имеет в виду, но тот не дает ему уточнить значение сего исключительного умозаключения, и переводит внимание на все еще стоящего у двери Попова, который, судя по всему, уже придумывает план, как отсюда съебать и ныкаться от собственных проблем дальше самостоятельно. – Поц, тя че там, приклеило? Падай, те один хуй мотать некуда. Пахан мне обмалевал слегка темку твою, ее рулить на быстряк ваще не резонирует. А сам ты этот пиздос вывезешь, ток если пузо себе вскроешь и своей кишкой удушишься. – Паша тебе что-то говорил? – Антон аж от стены отлипает, на которую до этого опирался, и лишь краем глаза отмечает, как перекосило Попова от слов про его собственные перспективы.  – Та я его заебал прост, дядь, вот он и отпизделся, ток бы я свалил, – Эд ухмыляется, явно довольный собой, но почти сразу морщит лоб и вздыхает удрученно. – Правда, я все равно не понял нихуя, окромя того, что бате, которого ты шмальнуть собирался, все равно пизда, а малому – пельмешка пожирней, если мы не подмогем. А че, как, куда, нахуя и захуй, это я не догнал.  Теперь они уже оба смотрят на Арсения, прямо и внимательно. Тот тушуется, оставаясь все на том же месте, словно его и правда на самый сильный клей посадили, но долго давления не выдерживает, закатывает глаза и отзывается недовольно: – Да что вы на меня так уставились? Я сам толком ничего не знаю, кроме того, что уже продан практически, и буду выставлен на аукцион, как побрякушка какая-то, сразу, как моего отца не станет!.. Парень осекается, закусывает губу и отворачивается от них, словно очень сильно жалеет о том, что только что сказал. Шастун с Выграновским переглядываются, и если на лице Эдика читается искренне недоуменное “шо за хуйня, прости господи?”, то Антон просто задумчиво хмурится. Нет, он знал, конечно, что у богачей своих причуд целый скоростной поезд, не раз с подобным на заданиях сталкивался, но это что за игры в средневековую, блять, аристократию?  – Рассказывай, – требует он, и даже с кровати поднимается, чтобы усадить на нее Попова, и тот перестал наконец полировать паркет у входа в комнату, переминаясь с ноги на ногу. Арсений поддается нехотя, и под его руками, что он сжимает его плечи, весь как будто съеживается, пытаясь стать меньше, незаметней, чтобы улизнуть и избежать только-только начинающегося допроса. Но Шастун оказывается сильнее, усаживает его на место, на котором сидел до этого, а после пинает Эда, дабы тот подвинулся и освободил место уже ему. Они снова оба смотрят на пацана, цепко так, без слов давая понять, что смыться у того не получится – не Антон, который, мягко говоря, пока что не бегун-марафонец, так Эд его поймает, и церемониться не будет – и он наконец сдается.  – Я правда сам мало что знаю, – произносит он, и опускает взгляд. Так говорить ему, видимо, легче. – Отец редко посвящал меня в основы собственного бизнеса, а уж как он его выстроил, и подавно не делился… Я думал еще, что странно это, я же у него единственный сын, и вроде как должен стать его преемником, а для этого нужно быть в курсе, ну, всех дел. Но когда спрашивал, почему он мне ничего не показывает и не рассказывает, он от меня только отмахивался. А уж когда мама… – Арсений замолкает на несколько секунд, и цепляется за край одеяла, тут же принимаясь перебирать его пальцами, – …когда мамы не стало, он вообще запретил мне лезть не в свое дело, и повторял все, что мое время еще не пришло. А мне-то что? Я никогда ему ничего противопоставить не мог толком, я с рождения от него полностью зависим. Себе дороже было его доставать, я и перестал. Учился, развлекался, жил практически сам по себе, и нас это вполне устраивало. А потом… Парень опять умолкает, а ткань пододеяльника едва ли не трещит под его пальцами, так сильно он его сжимает в руках. Антон и хотел бы попросить не издеваться так над его одеялком, которое он искренне любит с самой его покупки больше десяти лет назад, и на все уговоры Выграновского сменить это плешивое замусоленное нечто на что-то более новое, чистое и мягенькое кидается обычно в него первым попавшимся под руку ножом, рьяно защищая родную сердцу вещь, но все же прикусывает язык и делает мысленно пометку купить для пацана другое. Да и вообще ему много чего стоит прикупить, раз уж он у него тут присоседился… Не на пол же на ковер, хоть и пушистый, его укладывать, в конце-концов… Кстати, а где он спал, пока сам Шастун был в отключке?  Он так задумывается об этом всем, что пропускает момент, когда Арсений находит в себе силы продолжить свое откровение, и сосредотачивается на разговоре только когда Эд локтем пихает его в бок. – …я знаю их всех, еще маленький был, видел, как они все собирались у нас дома, – слышит он тихое. – Я не особо разбирался, кто за какую часть бизнеса отвечал и какие активы при себе имел, да и какая разница, если главным все равно мой отец был? Да и они ко мне особого интереса не проявляли… До поры, до времени. Год назад, если не больше, я уже точно не помню, они опять дома у нас собрались, то ли сделку какую отмечали, то ли еще что-то… Понятия не имею, отец в такие вечера приказывал мне и носа из комнаты не высовывать и под ногами не мешаться. Но в тот вечер они так наотмечались, что до ночи у нас сидели, а мне есть захотелось, я и вышел… На этих словах Арсений вдруг смотрит на Шастуна, и тот не сдерживает смешок, ловя на секунду чувство дежавю и кадр афганского флешбека.  – Так я у тебя не первый? – деланно разочарованно протягивает он, чуть выпятив нижнюю губу в неискренней обиде. – Хотелось бы так сказать, но нет, ты был единственным, – отзывается Попов, подхватывая возникший из ниоткуда саркастичный настрой.  Эд тем временем переводит взгляд с одного на другого, но всю комичность ситуации не просекает, и воспринимает ее совсем в другом ключе.  – Фу, блять, вы еще засоситесь тута перед свидетелем! – возмущается он, чуть ли не плюясь. – У меня лицензионки на дела священнические нету, меня даже в сатанинский костел не пустили, я вас не выдам никуда! Легкий юмористический тон только начавшейся беседы в один миг сменяется таким же синхронным удивлением. Антон и Арсений глядят на Выграновского так, будто он и правда собрался их тут поженить, и оба от этого совершенно не в восторге, даже отодвигаются друг от друга на разные края кровати, хотя и до этого сидели не так уж чтоб и близко. Эд, в свою очередь, смотрит на них с вызовом, на манер “еще один проеб-подъеб, и я достаю свой миниган”, да фыркает недовольно, намекая, что изначально разговор завелся на другую тему, и стоит вспомнить именно о ней.  Попов вспоминает, однако, подходит к ней теперь с другого конца. – Ты не помнишь, кто именно моего отца тебе заказал? – спрашивает он у Шастуна.  Тот, решив не ломать и так больную голову, тянется к прикроватной тумбочке, из недр которой достает тонкую папку с единственной припиской в углу “Попов С. А.”, куда кинул ее еще перед отъездом, и отдает пацану. Еще пара минут проходит в тишине, пока Арсений изучает все, что в ней находится, а после вздыхает и прикрывает глаза рукой. – Я так и думал, – произносит он едва слышно. – Он отца в тот вечер и сдал, когда пьяный в кухню завалился, меня увидел, и к стенке припер… Я тогда был в ужасе, вырваться все пытался, а он не отпускал, говорил, чтобы я ни на кого, кроме него, больше не рассчитывал, что заберет меня, и я принадлежу только ему… Только когда я закричал, и в кухню зашел отец посмотреть, кто орет посреди ночи, он меня отпустил…  Одеяло вновь безжалостно комкается под чужими пальцами, но на этот раз Антон хмурится не из-за этого. Он вспоминает, как сам едва ли не зажал его в своей машине, и как сильно пацан был напуган в тот момент, когда он склонился над ним, как хищник над загнанной в угол жертвой, и теперь понимает, что здесь, и это без шуток, он первым не был, и Арсения запугали гораздо раньше него. И даже обидно не становится, что весь тот страх, которым он тогда наслаждался, был вызван не им самим, а схожестью ситуаций, потому что если он просто хотел, чтобы в машине стало потише, и не собирался свои угрозы в жизнь воплощать, то с этим говноедом, судя по всему, дело обстояло куда серьезней, и действительно требовало вмешательства со стороны.  – Я потом, чуть позже, выяснил, о чем он говорил, – Арсений же в это время опускает голову еще ниже, словно пытается спрятаться, хоть и некуда – на одеяле сидит Эд, а он только на вид щуплый малый, кости тяжелые пиздец, если так еще выражаются, и так просто его из-под туши этой вытащить не получится. – Подловил момент, когда отец уехал по своим делам, пролез в его кабинет, и бумаги нашел… Сразу удивился, потому что в них было указано, что я унаследую его бизнес и все имущество, хотя он же много раз мне говорил, что это дело не мое, и мне не нужно ни во что вникать, и только потом заметил, что право это будет номинальным, и на деле отец меня, вместе со всем наследством, просто продаст тому, кто больше заплатит, и займет тем самым его место. – Чего, блять? – Антон и Эд реагируют на это одновременно, и так одинаково смотрят на него, мягко говоря, в полнейшем ахуевании. Попов на это передергивает плечами, но взгляда не поднимает, вместо этого обнимая собственные колени и пряча в них лицо.  – Знаете, как власть в Англии работает? – вопрос из-за этого слышится не совсем разборчиво и глухо, и наемникам приходится придвинуться к пацану чуть ближе, чтобы все разобрать. – Королевская семья хоть и считается главной, но на деле ничего не решает, просто красивая картинка и дань древним традициям. Верховную власть имеет парламент, который за ней стоит. Здесь примерно так же, как я понял… Говорю же, я и сам толком не разобрался, я только знаю, что отец изначально не хотел, чтобы дело его жизни, грубо выражаясь, по рукам его партнеров пошло, или они на части его делили, когда он не сможет больше все контролировать, и придумал условие, при котором оно и в семье формально останется, и не достанется кому попало...  Последние слова звучат совсем уж невнятно, а после Арсений и вовсе затихает, лишь сильнее прижимая коленки к груди. Антон с Эдом вновь пересматриваются. Все озвученное пацаном кажется самым настоящим и совершенно нелогичным бредом. И дело даже не в том, что они оба не сильны в политике, и не могут поэтому одно с другим срастить, а в том, что, будь они даже заслуженными профессорами в этой сфере, картинка бы у них все равно не сложилась, как, сука, ты ее не крути.  – Погодь, малой, – первым в дискуссию вступает Выграновский. – Это я один такой еблан, или это правда тупо, шо твоего батю вальнуть решили ради этой ебалы? Типа, как он тебя продаст, если ему раньше башку снесут, чем он бабло за тебя на лапу получит?  – Я не изучал бумаги столь глубоко, – Арсений отвечает так же глухо, но хотя бы от коленок своих отлипает, поднимая на них глаза, – у меня было не так уж много времени… Но вот он, – он тыкает пальцем в лежащую между ними папку, – вполне мог, а может, и помогал их составлять. Я не удивился бы, если б он в обход отца какую лазейку оставил, чтобы та помогла ему забрать все себе и без его участия. Он, можно сказать, его правая рука, насколько я знаю, отец на него во многом рассчитывал, мог и не заметить, как он под него копает.  – Хорошо, допустим, – далее черед подискутировать берет на себя Шастун. – Допустим, он решил не дожидаться, пока твой отец откроет на тебя ставки, и забрать все себе без лишних ухищрений. Тогда в чем проблема убить его раньше, чем он все сделает?  – А смысл? – парень пожимает плечами. – Убьете его, и все вернется к тому, с чего началось. Отец останется жив, но время пройдет, и он все равно продаст меня кому-нибудь другому из своих партнеров, я просто из рук в руки перейду, и ничего не изменится. А я не хочу этого, понимаете? Я хочу свободы. Мне даже бизнес этот не нужен, я был бы только рад, если б отец на нем разорился и не смог восстановить, лишь бы от этой кабалы освободиться. Я же, по сути, для него ценен лишь фамилией, которую он мне подарил, и которую можно будет потом еще кому-то передать. Думаете, стал бы я отказываться от всех благ, что достались мне лишь по праву рождения, и прыгать в машину первому попавшемуся незнакомцу, если бы был уверен, что отец любит меня, как сына, а не как пункт в доверенности и завещании?  Обращается он вроде к ним обоим, но смотрит только на Шастуна. Тот отвечает ему таким же долгим взглядом, и складывает руки на груди, вновь уходя в размышления. – То есть, Пашу ты попросил найти способ из этих доверенности и завещания тебя исключить, или бизнес его сгубить, чтобы в них не было смысла? – спрашивает он. – Да что угодно, только бы я не боялся на улицу выйти без сопровождения, – мгновенно и запальчиво отвечает Арсений. – Я просто жить хочу, а не ждать, когда же и какому ублюдку меня, как вещь на блошином рынке, поскорее сбагрят, а он вертеть будет мной, как захочет, и… – Тих-тих-тих, – в его, все более скоропалительную речь неожиданно влезает Выграновский, и даже приподнимается немного, чтобы вытянуть из-под себя одеяло и накрыть им его ноги. – Малой, да не волновайся ты так, у нас мозгоправа нету, чтоб твои шарики на ролики обратно крутануть. Ты, поц, везунячий до жопы, тачку верную выбрал. Пахан у нас дядь умный, он тебе подсобит, раз взялся, ну че ты сопли зажевал, давай… Антон же ничего не говорит, ни утешительного, ни жизнеутверждающего, позволяя взвалить эту миссию на еще одну, кроме Воли, сердобольную душу в лице Эдика, и задумчиво смотрит на папку, раскрытую на листе с именем заказчика. “Белый Руслан Викторович”.  Имя ему решительно не знакомо, но это не беда, они и не таких из-под земли выискивали, и на этого информацию нароют, если он хорошо об этом попросит.  Что ж, даже на этом нудном задании скучать ему не придется.  Хоть что-то хорошее в этом ебучем монотонном дне.