Сковородка мажорикам не утварь

Когда в поле зрения, через лобовое стекло, показывается знакомый, запрятанный в густом лесу особняк, Шастун готов заорать во все горло от радости и облегчения, и невольно подбавляет немного газа, лишь бы поскорей у него припарковаться и выбраться наконец из машины на свежий воздух. Никогда еще путь, что люди преодолевают обычно меньше чем за половину суток, а он сам и того меньше, не давался ему так тяжело.  Арсений – а именно так он не то что просил, а требовал называть себя после каждого его “принцесска” и других, более грубых обращений – открывшемуся виду не удивляется, молчит, как рыба, и в принципе на него никак не реагирует, но вовсе не оттого, что в действительности послушался Антона и держал язык за зубами всю дорогу, а потому, что тоже, скорее всего, устал. А может, просто так сильно на него обиделся, что даже смотреть на него не хочет, не то что разговаривать и что-либо уточнять. Шастуну, по-честному, кристаллически поебать на причины его игры в молчанку, он в принципе удивлен, что выдержал этого долбоеба и довез до назначенного места, а не воткнул ему нож в глотку, дабы тот перестал пиздеть и выводить из себя одним своим, сука, существованием.  Потому что поводов для этого было предостаточно.  Наверное, ему с самого начала не стоило на что-либо надеяться, потому что тот явно и сам толком не осознавал, в какой ситуации оказался, да и до этого жил совсем в других условиях, и, понятное дело, к резкой смене обстоятельств был решительно не готов. Это, конечно, могло бы смягчить отношение к нему, потому что… Да хуй там плавал! Даже если списать все на слишком резкую смену обстановки, это все равно не умаляло всего его долбоебизма, которому, казалось, не было конца. Шастун весь путь только диву давался, насколько же часто и слюняво этого еблана в жопу с рождения целовали, раз логическое мышление у того напрочь атрофировалось, и элементарных вещей он попросту не понимал.  Например, как можно было в той ситуации, которую он, на минуточку, сам и создал, напрочь забыть переодеться, да и в принципе какие-либо вещи взять, но при этом успеть забрать свой телефон? Антону даже медленно отекающая от удара рожа и гудящая от боли голова не помешали, чтоб у него глаза на лоб полезли, когда он увидел, как этот дебил достал откуда не возьмись – вероятно, сука, из анального отверстия – новехонький айфон, чтобы включить музыку, музыку. блять, потому что в машине было слишком тихо и напряженно. Шастун тогда не выдержал, выдернул мобилу у него из рук и выкинул в окно, хотя на самом деле хотел вышвырнуть совсем не телефон, особенно, когда этот придурок начал верещать о том, что это вообще-то его собственность и стоит кучу денег. И даже тот аргумент, что он сейчас фактически в бегах, и по айфону его найти даже ничего не ебущему в технологиях дауну проблем не составит, громкость его визгов не убавила. Только удар кулаком по приборной панели и угроза, что следующий прилетит ему в нос. Или вот, к примеру, вещи те же. Ну какой, еб твою мать, адекватный человек припрется в гостиницу в пижаме и плюшевых тапках? Нет, может, это дело вкуса, конечно, и в нынешнем мире это в порядке вещей, но блять, когда рядом с тобой при этом стоит двухметровый широкоплечий чувак, природную очаровательность лица которого скрывает гематома на половину хари, и от которого за километр разит плохо скрытой ненавистью ко всему миру, то последнее, что подумает по-настоящему здравомыслящий человек, так это то, что пижама и тапки – это простая дань моде и личным предпочтениям. Но этой злоебучей Рапунцель питерского разлива, понимаешь ли, ширпотреб всякий негоже на себя напяливать, у него, сука, кожа дохуя чувствительная, а у шмоток Антона, что тот любезно ему предоставил, слишком грубый пошив. Это нормально? Нормально, блять, что Шастуну, мечтавшему хотя бы часа три-четыре отлежаться в кровати, пришлось едва ли не пополам складываться на заднем сидении машины, только бы эта уеба и правда не выскочила в своей блядской пижаме внимание всех вокруг привлекать?  И, конечно, самое главное, и тоже исключительно для примера. Вот просто представить: посреди ночи в твой дом проникает хуй пойми кто, и ты знаешь, знаешь, сука, что пришел он убить твоего отца. Ты даешь ему отпор, и тут ты вообще красава, спору нет, но вместо того, чтобы сдать его полиции, ты решаешь сбежать с ним хуй знает куда. Ну хорошо, допустим, у тебя затруднительная ситуация, и, чтобы спасти собственную задницу, ты и дьяволу душу продашь, только бы помогли и защитили, это тоже в некоторой степени можно понять, окей. Только вот если ты так за жопу свою печешься, так хули ты, блять, выебываешься рядом с человеком, который в любой момент может тебе ножом по горлу полоснуть, и глазом не моргнув при этом? Ну вот нахуя его терпение испытываешь? Нравится с огнем играть, или просто вконец ебанашка?  И вот как после всего этого верить крикам, что этому недалекому уже двадцать шесть лет, и он взрослый умный мальчик?  Терпение, кстати, уже на исходе, поэтому, когда Антон заглушает машину, он даже ничего не говорит, и просто из нее вылезает, не заботясь о том, пойдут за ним или нет. Он свою задачу выполнил, привез, даже ножевого ранения ни одного не нанес, что для него нонсенс. Кажется, у него действительно сотряс, и лучше бы озаботиться решением этой проблемы, а не нянькаться с этим разбалованным полудурком. Может, если самостоятельно в дом пойдет и встретится там со всем имеющимся в нем контингентом без защиты с его стороны, так хоть так поймет, в какую жопу на самом деле вляпался, да и съебет наконец куда подальше. Если выпустят, конечно. Увы и ах, он работает не в Газпроме, и мечты здесь не сбываются, а потому за спиной слышится хлопок закрывшейся дверцы автомобиля. Среагировать на это Антон не успевает – да и не очень-то и хотел, если честно – потому что дверь особняка так же раскрывается нараспашку, и на крыльцо вылетает покрытый с головы до ног татуировками мужчина, причем, в одних трусах, и тут же бежит к нему навстречу, как девка, дождавшаяся своего благоверного с амнистии. Ну да, а он еще против пижамы с плюшевыми тапками что-то имел. – Бля, Тохич, тебе нахуя телефон во-о… о-ох, ебена матерь, тебя где так распидорасило? – затормозив на последней ступеньке, он аж присвистывает от удивления. – Дядь, ты шо, в неуклюжего медвежонка заигрался, шо въебался в бетон со всего ляда?  – Если б, Эдюнь, если б, – Антон, хмыкнув, доходит таки до крыльца, и протягивает ему руку. – Не поверишь, принцесску диснеевскую встретил, она мне сковородкой чуть мозги не вышибла.  – Бля, реально не поверю, – крепко сжав его ладонь, его сразу же так же крепко и обнимают, и Шастун прямо чувствует, как друг внезапно напрягается. – Ля, а это шо за кент расфуфыренный? Антон лишь мельком оглядывается на Попова, который, стоя позади, немало ошарашен видом и поведением незнакомого ему человека, и отстраняется от друга с тяжелым и искренне уставшим вздохом. – А это как раз та самая Рапунцель, блять, что чуть меня без головы не оставила. С Пашей хочет перетереть, он, кстати, где, у себя?  Эд же его как будто не слышит, да все смотрит на пацана за спиной Шастуна, пристально и изучающе, а потом выдает неожиданно: – Шаст, дядь, а как он живой остался? У тебя ж, бля, аллергия на людев, ты их к себе ж не подпускаешь, а как сами подбрираются, так сразу ножом в печень, никто не вечен… А уж если он тебя так украсил, шо ж ты его на месте не оприходовал? Я тебя по плечу хлопнуть не могу, драпать надо, шоб не зашиб, а мы ж дружбаны. Шастун кривится непроизвольно, в принципе не желая вспоминать, как вообще Арсений оказался у него в машине, и почему он его сюда притащил. Но друг не отстает, и, более того, как есть, подходит к Попову и весьма бесцеремонно берет его за подбородок, чтобы лучше разглядеть. Выглядит он сам по себе весьма угрожающе, с этими татушками везде и всюду, и зубами золотыми, что поставил чисто ради прикола, а уж сейчас и подавно, поэтому не удивительно, что Арсений чуть ли не пищит от испуга и такого наглого с ним обращения, но в драку почему-то не лезет – наверно, потому что нечем, сковородку же свою злоебучую дома оставил – и лишь смотрит на Шастуна, без слов прося спасти его грешную душу. Антону, на деле, этого меньше всего сейчас хочется, но, с другой стороны, зря он, что ли, столько выблядка этого терпел, что Выграновский его сейчас тут придушит из детской ревности, и не даст ему насладиться местью за проваленное задание, распухшее лицо и кучу умерших по дороге нервных клеток, если Паша добро на это даст?  – Эд, отпусти его, пока он тут на пороге коней с перепугу не двинул, – говорит он все-таки, пусть и не особо охотно. – Он сюда по делу приехал, с Пашей надо свидиться. Я еще раз спрошу, он у себя? Арсения таки отпускают, но лишь затем, чтобы обернуться к нему. – Ну ты и крыса, ля, – для полноты картины Эду не хватает только губы, как жаба, надуть, чтобы выразить всю свою, безусловно, безграничную обиду. – Мы с тобой чуть в один горшок не ссали, а ты меня в малышку до сих пор свою хуй пускаешь, а тут смазливенькая рожа, и можно сразу все? Друганов на жопу гладкую не меняют, ты шо, правил не знаешь?  – Эд, – Антон было вздыхает опять, хотя и понимает, что у друга эта обида продлится не больше пяти минут – волнение за его состояние все перебьет – и на провокации его можно не провоцироваться, но тот не дослушивает, бросает не менее обиженное “Уеба, бля”, и в мгновение ока скрывается за входной дверью.  Шастун, посмотрев ему вслед, только качает головой, и переводит взгляд на замершего у крыльца Попова.  – Пойдем, – говорит он, махнув рукой. – Шеф, думаю, в кабинете сейчас своем, там с ним переговоришь.  По дому они петляют минут пять, если не больше, но оно и не удивительно: особняк был построен для большого количества людей, чтобы хватило места всем, кто искал здесь пристанища по самым разным причинам,  и внутри больше напоминал муравейник, где без абсолютного знания, где что находится, даже с картой подробной заблудишься и выхода не найдешь. А помощи попросишь, еще не факт, что куда надо проведут, а не в ловушку загонят. Потому что может дом один, команда одна, и вроде как сплоченная – по крайней мере, Паша очень над этим старается – а все равно нет-нет, да вспыхнет пламя соперничества и жажда превосходство свое доказать. Потому что адекватные люди в этом особняке не живут, да и делами такими не занимаются, они тут в край ебанутые все.  Антон ведь дом знает вдоль и поперек, поэтому без проблем находит нужный ему кабинет. Арсений от него и на шаг не отходит, в особенности после того, как они встречают в коридоре еще пару человек, что при виде незнакомого, но весьма симпатичного парня, одинаково похабно скалятся, не стесняясь уточняя, кому ж это так свезло такой кусочек мясца сегодня испробовать. Реакция у пацана однозначная, и это хоть немного Антона, да утешает. Брюнета он запускает первым, на случай, если Воля уже узнал о его провале, то по вспыльчивости своей швырнет чем-нибудь тяжелым не в него, хотя бы сразу, а после заходит сам.  Его шеф действительно сидит за столом, но не такой хмурый, как он опасался, наоборот, при виде них он даже улыбается. Улыбка, правда, бледнеет чуть-чуть, когда его глаза останавливаются на разбитом лице Шастуна.  – Это тебя так кто? – спрашивает Паша, тут же поднимаясь со своего места, чтобы подойти поближе.  Антон на подробности не разменивается, лишь машет в сторону замершего рядом с ним Попова. А уже после отмахивается и от Воли, что, как мама-наседка, начинает осторожно ощупывать его голову, заставив при этом едва ли не колени пред ним преклонить и сдавленно шипеть от боли.  – Неплохая работа, – отмечает он, окончив наконец свой осмотр, и оборачивается к пацану. – Арсений, правильно? Ты его чем так приложил?  – А? – Арсений же будто ото сна очухивается вот только, и, хоть и выше его, все равно выглядит перед ним, как маленький провинившийся мальчишка перед строгим отцом. И куда только весь гонор девался? – А откуда вы мое имя…  – Я просто хорошо делаю свою работу, – Паша улыбается даже как будто мягко, словно намеренно пытаясь его успокоить. – Так поделишься секретом, как тебе удалось обезвредить одного из моих лучших ребят?  – Сковородкой. – отвечает наконец пацан, как будто и правда расслабляется, но смотрит все еще настороженно. – Я хотел приготовить скрэмбл, услышал шорохи, вышел, а там он. Ну, я и… Я не думал, что я его вырублю. Паша, переводя взгляд с него и на Антона, прыскает так, что Шастуну даже чудятся фантомные капельки слюны, попавшие на лицо, из-за чего он, не сдержавшись, морщится. Воля, заметив же это, воспринимает сей жест немного по-другому.  – Тебе надо к Диме, – заключает он. – Если ты потерял сознание от удара, то все может быть серьезней, чем может показаться на первый взгляд. Ступай, а я пока побеседую с нашим гостем. Привез же ты его сюда зачем-то…  Уточнять, что он не особо-то и горел желанием тащить этого полудурка с собой, Антон не спешит, зато торопится выйти. Паша у них, конечно, та еще сердобольная мамашка временами, но вот то, что он делает свою работу хорошо – факт неоспоримый, а еще требует того же и от других. За невыполненное задание ему еще прилетит, он знает, но лучше это случится как можно позже. Желательно, когда он наконец нормально поспит на своей любимой широкой кроватке, и наберется для отпора сил.  Поз мурыжит его по меньшей мере полчаса; за это время оттаивает и успевает одеться Эд, и находит его, в ответ задалбывая их местного врачевателя вопросами о его положении. Под споры Дима выносит неутешительный вердикт – у Антона действительно сотрясение мозга, а после привычно начинает нудеть, что какой же Шаст баклан, что никого не вызвал на помощь и перся обратно сам, так еще и круги наворачивал, чтобы отбить возможный за ними хвост, нельзя же в таком состоянии напрягаться, вот какой же он долбач. Эд к нему присоединяется охотно, кажется, чуть-чуть, но все еще обиженный, и они уже вдвоем начинают капать ему на мозги.  Антон все это слушает вполуха, опухшим глазом уже пребывая в царстве Морфея и видя сладкие сны. Да, он баклан, да, он долбач, но сейчас это все так неважно… Хочется просто лечь, куда ляжется, второй глаз закрыть, да забыть к чертям всю эту неделю, начиная с момента, когда он взял эту проклятую папку с досье на Сергея Попова… Только-только возникшую идиллию нарушает Паша, что неожиданно появляется на пороге кабинета врача. Он один, без этого богатенького приблядка, и это даже немного огорчает. Неужели самостоятельно от него избавиться решил, и не дал ему повеселиться?.. – С сегодняшнего дня, Антон, Арсений должен быть под твоим круглосуточным присмотром, – слышится вдруг такое нереальное, что Шастуну кажется, что он все-таки уснул.  – Чего? – он даже щипает себя за руку на всякий случай. Получается больно. Однако, сон не рассеивается, и, кажется, если и снится, то сразу всем. Потому что Дима начинает нудеть уже шефу о том, что нельзя сейчас Антону напрягаться, а вот Выграновский начинает ржать, как кобыла, говоря что-то о мгновенной карме и возмездии. Но Воля остается  непреклонен и никого не слушает. – В сложившейся ситуации будет даже лучше, если он останется здесь, – произносит он безапелляционно. – И у Антона будет достаточно времени, чтобы поправиться, пока я буду разбираться в его проблеме и искать способы, как ее решить. Будем считать это наказанием за проваленное задание. Заказчик был очень недоволен, что, мало того, что отец Арсения остался жив, так еще и сам Арсений исчез, а он ему нужен куда сильнее. Мы не только потеряли деньги, пошатнулась и наша репутация, а это стоит еще дороже. Так что, Антон, ты еще малой кровью от меня отделываешься. Давай, отдыхай, приходи в себя, и чтоб с мальчонки глаз не спускал, пока я не дам на это разрешения. Надеюсь, ты меня услышал, и не подведешь. Шастун и рад бы возразить – и наверняка бы так и сделал, будь у него состояние получше – но понимает, что это все равно бы не возымело никакого эффекта. Когда Паша принимает решение, то оно незыблемо, как бы ты этому не противился. Да и он действительно легко отделался, если так подумать. Хотя, если вспомнить, как этот пиздюк бесил его всю дорогу, и теперь у него нет возможности хоть что-то ему за это сделать…  Блять. Надо было, сука, его все-таки убить.