Пиковый валет

Когда я перестану тебя ждать, Любить, надеяться и верить, То я закрою плотно окна, двери И просто лягу тихо умирать.

 

Марина Цветаева

Москва, 1963 год. Декабрь.   Холод в коммуналке на Арбате был особенный — не тот, что на улице, с ветром и снегом, а промозглый, застойный, въевшийся в стены вместе с табачным дымом и запахом щей из общей кухни. Шанс лежал на продавленном диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Там, на пожелтевшей побелке, расплывалось сырое пятно, очертаниями напоминающее карту Африки. Он смотрел на это пятно уже третий час и видел там Сахару, Килиманджаро и мыс Доброй Надежды. — Ленинградец! — дверь сотряслась от удара кулаком. — Ты дрыхнешь, а вода в кране капает третьи сутки! У людей лимит! Соседка, тетя Нюра из девятой комнаты. Бывшая партийная работница, ныне пенсионерка с вечным недовольством и правом заходить ко всем без приглашения. Она звала его "Ленинградцем" с первого дня — за говор, за повадки, за то, что был здесь чужим. Неважно, что на самом деле он из Вологды, — для нее все, кто не с Арбата, были либо ленинградцы, либо рязанские, но ленинградцы считались чуть более подозрительными. — Вода капает в раковине, теть Нюр, — отозвался Шанс, не меняя позы. — А вы стучите в дверь. Вода капает в раковине, а вы стучите в дверь. Если я встану и перестану слушать воду, она продолжит капать. Если я открою дверь, она продолжит капать. Так зачем открывать? — Ты что, пьяный с утра? — голос тети Нюры дрогнул от возмущения. — Трезвый, —он наконец повернул голову к двери. — Трезвый, голодный и очень, очень спокойный. Шанс соврал про спокойствие. Спокойствия не было. Было странное, тягучее чувство, которое приходило каждый раз, когда деньги заканчивались, а новые не появлялись. Он называл это состояние «между». Между удачей и неудачей. Шанс сел, свесив ноги с дивана. На стене напротив висело маленькое зеркало в потемневшей от времени раме. Из зеркала смотрел молодой человек — лет двадцать пять, с тонкими, почти аристократическими чертами лица и странными серыми глазами. В них было что-то одновременно настороженное и насмешливое. Он провел рукой по щеке — трехдневная щетина, надо бы побриться. Потом вспомнил, что бритва закончилась еще неделю назад, а денег на новую нет. Шанс умел считать деньги. Это был единственный навык, который он унаследовал от отца — помимо коллекции старых монет, зашитой в подкладку старого пальто, и привычки цитировать Бодлера по-французски в минуты душевных волнений. Отец. Н. В., профессор, знаток античности, человек, который мог прочитать лекцию о философии стоицизма и тут же проиграть в карты месячное жалование. Расстрелян в тридцать седьмом. Мать. Е. В., из обедневших дворян, успела засунуть шестилетнему Шансу в чемодан перед арестом потрепанного плюшевого кролика и шепнуть: «Никому не говори, кто ты. Просто живи». Он жил. Детдом. Техникум. Работа грузчиком, потом лаборантом, потом — нигде. Слишком правильное лицо, слишком чистая речь, слишком много вопросов от тех, кому не надо. Легче было исчезать, появляться, снова исчезать. Кролик до сих пор лежал под подушкой. Потрепанный, с оторванным ухом, но явный талисман удачи. — Фартовый ты, Шанс, — говорил старик-скрипач в ресторане гостиницы «Москва». — Я таких в Гражданскую видал. Под пулями ходят — не царапнет. А потом их лошадь лягает насмерть в чистом поле. Удача — она как женщина, любит, чтоб за ней ухаживали, а ты на нее плюешь. Шанс не плевал. Он просто играл. Играл всегда — в карты с соседями по коммуналке, в шахматы в парке на скамейке, в собственную жизнь, когда решал, в какую дверь постучаться, чтоб не выгнали. И пока выигрывал.  Ровно до сегодняшнего утра, когда деньги кончились окончательно. На тумбочке у кровати лежала монета — старый царский полтинник, последняя из коллекции, которую он не решился продать. Он взял ее, подбросил в воздух, поймал и, не глядя, хлопнул тыльной стороной ладони. Орел. — Ну, придется что-то делать, — сказал Шанс монете и приподнялся на локтях. Ровно через час он стоял у входа в Центральный дом моделей на Кузнецком мосту. Здание было красивым — сталинский ампир с высокими окнами и лепниной на фасаде. Внутри, за тяжелыми дверями, жила другая жизнь — та, где женщины ходили в платьях из парижских журналов, а мужчины пахли дорогим одеколоном и имели служебные машины. Шанс попал сюда случайно. Вернее, не случайно — фартово. Вчера вечером, в пивной, он разговорился с мужчиной в хорошем пальто, который жаловался, что завтра нужно срочно показать мужскую коллекцию на смешанном закрытом показе, а «людей с улицы» брать нельзя — иностранцы приедут, ответственное мероприятие. — А ты чего? — спросил мужчина, присмотревшись к нему внимательнее. — Лицо у тебя... породистое. Не нашенское. — Вологодские мы, — легко парировал Шанс. — У нас там все такие. Мужчина в ответ хмыкнул, допил пиво и ушел, но перед этим бросил на стойку визитку: «Аралова В. Художник. Дом моделей». Теперь Шанс стоял у ажурной двери. Внутри было тепло, светло и пахло духами и кофе. Девушки в длинных халатах пробегали мимо, оглядываясь на незнакомца. Он чувствовал себя экспонатом — слишком заметным в своем единственном приличном пиджаке, купленном с рук три года назад. — Вы к кому? — строгая женщина за столиком у входа подняла на него глаза. — К Вере Араловой, — Шанс старался говорить ровно. — По делу. — По какому делу? — По... — он запнулся. — По поводу показа. Женщина оглядела его с ног до головы. В ее взгляде читалось: «Пиджак старый, ботинки стоптаны, лицо слишком красивое для рабочего, слишком голодное для начальника. Кто такой?» — Подождите. Она ушла. Шанс остался стоять, чувствуя, как под мышками выступает пот. Дурацкая затея. Сейчас выйдет Аралова, посмотрит и скажет: «Извините, молодой человек, вы ошиблись». Или еще хуже — спросит документы. Или вызовет милицию. Он уже почти развернулся, чтобы уйти, когда дверь за спиной открылась. — Молодой человек! Голос был низкий, чуть хрипловатый. Шанс обернулся. Перед ним стояла женщина лет сорока пяти, с острым взглядом и короткой стрижкой. Одета просто, но дорого — темно-синий костюм, нитка жемчуга. Вера Аралова. Та самая, чьи эскизы печатали в журналах, о ком говорили, что она одевает жен министров. Она смотрела на него так же, как женщина на входе, — изучающе, пристально. Но в ее взгляде было что-то другое. Не презрение, а.. интерес? — Вам кто сказал приходить? — спросила она просто. — Ваш, кажется, помощник? — Шанс вытащил из кармана помятую визитку. — Вчера. В пивной. Аралова взяла визитку, повертела в пальцах, усмехнулась. — Люблю пивную. Столько полезных знакомств. — Она подняла глаза. — Раздевайтесь. Пиджак снимите. И рубашку. Хочу посмотреть, что вы из себя представляете. Шанс замешкался. Снимать рубашку посреди коридора, где то и дело проходят женщины, казалось дикостью. Но Аралова ждала, и в ее ожидании не было ничего женского — только холодный профессиональный интерес. Он стянул пиджак, повесил на руку. Потом расстегнул пуговицы рубашки и снял ее. В коридоре повисла тишина. Девушки, которые до этого пробегали мимо, остановились.  Шанс стоял по пояс голый и чувствовал себя полным идиотом. — Хорош, — сказала Аралова просто. — Повернись. Он повернулся. — Осанка. Плечи развернуты. Спина прямая. Где так выучили? — Нигде. Просто... — он запнулся. — Мать учила. С книжкой на голове ходить. — Мать — кто? — Учительница французского. — это была полуправда, но звучало достаточно безобидно. Аралова обошла его кругом, как скульптор. — Одевайтесь. — Она кивнула на рубашку. — Завтра в девять утра. Будете показывать коллекцию. Ваша фамилия? — Венсан. Шанс Венсан. — Очень приятно. Я Вера Аралова. Запомните: не опаздывать, не пить до вечера, не спать с манекенщицами. Хотя последнее вам, возможно, и не грозит. Она усмехнулась и ушла, оставив Шанса стоять посреди коридора с рубашкой в руках. Девушки зашептались. Кто-то хихикнул. Высокая блондинка в халате, проходя мимо, толкнула его плечом и шепнула: «Красивый. Долго не протянешь». Шанс не понял, что она имела в виду. Но почему-то эти слова отозвались холодком под кожей. Он вышел на улицу. Мороз заставил его поторопиться обратно в коммуналку. Он сделал это. Он прошел. Фартовый.

***

Шанс стоял за кулисами и пытался не дышать. Вернее, дышать-то он дышал, но сердце колотилось так, что казалось — его слышно всему залу. За тяжелым бархатным занавесом гудел голосами зрительный зал. Туда набились «нужные люди» — жены дипломатов, иностранные гости, партийные работники в штатском, несколько настоящих иностранцев с блокнотами. Он успел заглянуть в щелку и увидел море причесок, бриллиантов и дорогого табачного дыма. — Не трясись, — шепнула Вера, проходя мимо. — Ты выходишь третьим. Идешь, доходишь до середины, поворачиваешься, идешь обратно. Улыбаться не надо. У тебя лицо не для улыбок. — А для чего у меня лицо? — спросил Шанс, сам не зная зачем. Аралова остановилась, оглядела его внимательно и усмехнулась: — Для того, чтоб на него смотрели. И молчали. Выйдешь — поймешь. Она ушла. Шанс остался в компании других моделей — девушек в длинных платьях и еще двух мужчин, которых всё же привели с улицы. Один был явно рабочим с завода — крупный, широкоплечий, неуклюжий в костюме. Второй — студент, молодой, но испуганный до дрожи. — Ты кто? — спросил рабочий, косясь на него. — Шанс. — А по жизни? — По жизни — никто. Рабочий хмыкнул, отвернулся. Заиграла музыка — негромкая, тягучая, с явным западным оттенком. Джаз. В Союзе его официально не жаловали, но на закрытых показах для иностранцев — почему бы и нет. Первая девушка выплыла на подиум. За ней вторая.  — Выходишь, — толкнула Шанса в спину помощница режиссера. Свет ударил в глаза так, что на мгновение он ослеп. Подиум оказался длинным, узким, уходящим прямо в темноту зрительного зала. Шанс сделал шаг, второй, третий — и вдруг понял, что ноги идут сами. Уроки матери с книжкой на голове, выправка, которую не смогли убить ни детдом, ни техникум, ни годы скитаний — всё это вдруг выпрямило спину, развернуло плечи, приподняло подбородок. Он шел и смотрел прямо перед собой. Не в зал, не на лица, а будто в пустоту. В зале было тихо. Слишком тихо. Шанс дошел до середины, остановился ровно на долю секунды — как учила Аралова утром на репетиции, — развернулся и пошел обратно. Краем глаза он заметил движение в первом ряду. Кто-то повернул голову, провожая его взглядом. Потом еще кто-то. Он не улыбнулся. Он дошел до конца подиума, шагнул за кулисы — и выдохнул. — Что скажешь? — спросил он у Араловой, которая стояла тут же с блокнотом. Она посмотрела на него странно — не как на модель, не как на инструмент, а как на человека, в котором вдруг увидела что-то, чего не ожидала. — Скажу, что ты либо гений, либо дурак, — ответила она наконец. — И то, и другое нам подходит. Одевайся, потом подойдешь в буфет. Там будут люди.

***

Буфет Дома моделей оказался местом удивительным. Здесь подавали кофе из настоящей кофемашины, привезенной из Чехословакии, и крошечные пирожные, которых Шанс никогда в жизни не видел. За столиками сидели "нужные люди" — обсуждали показ, пили, курили, смеялись. Шанс взял чашку кофе (бесплатно, для участников) и отошел в угол, к окну. Он чувствовал на себе взгляды. Многие — женские, оценивающие. Один взгляд был другим. Шанс обернулся. В дальнем углу, за столиком у входа, сидел мужчина в сером пальто. В руках он держал газету — «Правда» — и пил чай. Он не смотрел на него. Совсем. Читал газету, пил чай, иногда поглядывал на дверь. Но Шанс почему-то почувствовал холод между лопаток. Будто этот человек видел его, даже не глядя. — Нравится? — раздался знакомый голос. Рядом стояла та самая высокая блондинка. Лена Соколова. Ведущая манекенщица. — Что? — не понял он. — Жизнь, — она кивнула на зал. — Кофе, пирожные, красивые женщины, мужчины. Мечта? — Не знаю, — честно ответил Шанс. — Я здесь первый день. — А выглядишь так, будто всю жизнь тут проторчал. — Она выпустила дым к потолку. — Смотри, сколько хищников. Она чуть заметно кивнула в сторону мужчины в сером пальто. — Вон тот, с газетой. Не смотрит на тебя — это плохо. Значит, присматривается. Из органов. Такие не приходят просто так. Шанс похолодел.

***

Час спустя Шанс вышел из Дома моделей. Лицо горело от странной смеси страха, восторга и предчувствия. — Венсан. Голос был тихий, спокойный. Не оклик, а просто констатация факта. Шанс обернулся. Рядом стоял человек в сером пальто. Теперь, вблизи, он выглядел еще незаметнее — обычные черты, никаких особых примет. Таких людей рисуют на фотороботе со слов свидетелей, и свидетели потом говорят: «Да вроде он, а вроде и не он, не помню». — Севен, — представился он.  Шанс молчал. Язык прилип к небу. — Не бойтесь, — Севен говорил ровно, без угрозы, даже с какой-то усталой доброжелательностью. — Я не кусаюсь. Просто хочу поговорить. — О чем? — выдавил в ответ Шанс — О вас. О вашем отце. О том, как вы здесь оказались. — Севен сунул руки в карманы пальто. — Но не сегодня. Сегодня вы устали, замерзли и вообще не ожидали меня увидеть. Я провожу вас до метро, если позволите. Это было странно. Человек из КГБ предлагает проводить до метро, как старый знакомый. — Зачем? — спросил Шанс. — Затем, что на улице темно, а у вас лицо, которое привлекает внимание, — Севен чуть заметно усмехнулся. — Идите. Я рядом. Они пошли по Кузнецкому мосту в сторону метро. Севен не задавал вопросов, не лез в душу. Просто шел рядом, чуть позади, как тень. У входа в метро он остановился. — До свидания, Шанс, — сказал он сухо. — Мы еще увидимся. — Вы следите за мной? — спросил он, сам удивляясь своей смелости. Севен посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Присматриваю, — поправил он. — Пока просто присматриваю. Он развернулся и ушел в темноту, не оглядываясь. Шанс стоял на морозе, сжимая в кармане монету, и смотрел ему вслед. Он методично достал монету, подбросил в воздух, поймал, хлопнул тыльной стороной ладони. Решка. Впервые за долгое время. Шанс посмотрел на нее, усмехнулся криво и убрал обратно. — Похоже, началось. — шепнул он в пустоту. 

***

Спустя месяц Шанс уже не узнавал себя. Тот парень, который до этого едва сводил концы с концами, теперь стоял в примерочной Дома моделей и примерял уже третий костюм за утро. Пальцы привычно застегивали пуговицы, поправляли воротник, одергивали пиджак у зеркала. — Иди сюда, — позвала Аралова из-за ширмы. Он вышел. Вера оглядела его критически, обошла кругом, дернула за рукав, поправила лацкан. — Хорошо, — сказала она наконец. — Сидит как влитой. Следующий. Шанс вздохнул и полез обратно за ширму. За месяц он выучил всё: как ходить, как стоять, как поворачиваться, как дышать, когда замираешь на подиуме. Аралова была строга, но справедлива. Девушки, которые сначала смотрели на него как на диковинного зверя, привыкли. Лена даже стала с ним здороваться первой. — Ты как, держишься? — спросила она однажды в буфете. — Держусь, — ответил он холодно, размешивая кофе в чашке. — Аралова говорит, у тебя талант. Редко кого она хвалит. — Она меня не хвалит. Она говорит, что я «не безнадежен». Лена усмехнулась. — Для нее это высшая похвала. Теперь он был здесь своим. Ну, почти своим. — Слушай, — Лена понизила голос, — ты того мужика в сером пальто больше не видел? — Нет. А что? — Шанс вздрогнул. — Да так. Он тут иногда появляется. Сидит в углу, чай пьет, ни с кем не разговаривает. Я у Веры спросила, кто такой. Она сказала: «Не твое дело». А Вера просто так не отмахивается. Шанс промолчал. Он думал о том человеке каждый вечер, когда ложился спать. О том, как тот сказал: «Мы еще увидимся». Прошло три недели. Они не увиделись. Может, пронесло?