Дикие сердцем

***

      Едем долго. Дорога сначала выныривает из леса, потом петляет острыми горными массивами и снова уводит в лес. Красиво, но монотонно. Путь начинает меня утомлять, а бесконечное ожидание какой-то развязки усиливает тревогу.       Из-за полосы деревьев внезапно вылетает старый пикап — слишком близко. Шейд вдавливает тормоз, машину на секунду заносит, колёса визжат по асфальту.       — Блядь! — вырывается у него. — Ездить научись, мудила, — кричит рокер в окно и яростно сигналит вслед.       Я вцепляюсь в сиденье до боли в пальцах, но мужчина бросает мне короткий взгляд — «всё нормально, кошка». Несколько секунд мы оба молчим, слушая, как остывает мотор. Потом он включает передачу, и машина мягко трогается с места.       И снова дорога. Я лениво рассматриваю пейзаж за окном, читаю вывески. С нами обещал связаться Кларенс, но смартфон Шейда предательски молчит.       Рокер тыкает кнопки встроенной в авто стереосистемы и раздражается: ничего, кроме «белого шума», тут в горах не ловит. Странно, потому что автомобиль достаточно новый, не та ретро-крошка, на которой мы сначала добирались до штата. Я всматриваюсь в приборную панель, тоже пытаюсь нажать какие-то кнопки, но безрезультатно.       — Что, тоже устала, кошка? Поспи сзади, — Шейд подмигивает мне, кивая на просторное заднее сиденье, и потягивается, насколько позволяет водительское место.       — Знаешь, мне впервые жаль, что я так и не решилась научиться водить. Сменила бы тебя, — кладу ладонь на его шею, разминая. Мой спутник едва ли не зажмуривается от удовольствия, хотя, конечно, скорее от самого прикосновения: не думаю, что я способна помочь его мышцам после нескольких часов за рулём. Тут нужен настоящий отдых и хороший массаж.       — Тц, уверена, что не путаешь право и лево?       — Уверена.       — Тогда, как приедем, научу тебя водить, если захочешь. Не этой чепухе с парковками и конусами из автошколы. Вы это всё не понимаете. Надо на практике — выехать вечером подальше от города, на пустырь или автостраду, и херачить, херачить…       — И многих ты так учил, Шейд? — я прищуриваюсь. — «Вы» — это девчонки, так я понимаю?       — Было пару раз, показывал.       — Даже «пару»… И?       — Что?       — Ну, мне интересны подробности: довольна была ли твоя ученица, например. Точнее — ученицы, — добавляю я с притворным сарказмом.       — Я же любым ответом себя закопаю, да?       — Определённо.       — Пиарщица до мозга костей.       — А ты — любитель покрасоваться перед девочками.       — А то. По мне так сразу не было видно, да?       Я цокаю и закатываю глаза, сворачиваю этот весёлый разговор, который может завести нас в неудобное русло. Забавно, Шейд — далеко не ангел, и я знаю, что от него можно ждать язвительных мизогинных фразочек типа «женщины — не водители» или излюбленного раздражающего «это не для твоих ушей», но почему-то только с ним я всегда чувствовала себя безопасно как женщина. В широком смысле.       И заботой он умел окружать по-своему, как никто. Помню его неловкие попытки что-то приготовить, когда я приходила к нему расстроенная после очередного срыва отца: кривые сэндвичи или макароны с сыром были моим спасением; помню, как не раз защищал девочек от слишком назойливого внимания парней на вечеринках.       Теперь оказывается, что учил кого-то из своих подруг вождению. Даже боюсь представить, как это было. Но всё равно — почему-то приятно. И да, та история с мудаком-профессором... я ведь до сих пор ловлю себя на мысли, что оправдываю его, даже в своей голове. Но Шейд… Просто иногда Шейд — настоящий первобытный дикарь, мужлан, чудовищно несовременный, а иногда… Совсем другой.       — Чего притихла, кошка?       — Да так. Чёрт, мне кажется, что мы уже проезжали этот билборд.       Я взглядом провожаю вывеску с рекламой зубной пасты: до пластикового состояния отфотошопленное лицо улыбающейся девицы, создающее эффект зловещей долины. Мне становится не по себе.       — Да они тут через каждые несколько миль понатыканы одинаковые.       — Просто я запомнила, что там внизу на билборде было ещё граффити, и здесь, кажется, тоже… — говорю я растерянно и обещаю запомнить этот момент, если увижу картинку в следующий раз.       Мы едем дальше. Я снова мучаю радиостанции. На одной сквозь «белый шум» начинает прорываться какая-то старая бодрая мелодия. Шейд, словно слыша мои мысли, комментирует:       — О, Хэнк Уильямс. Отец современного кантри. Можно оставить.       — Думала, ты скажешь, что это не музыка, как обычно.       — Ну, так это и не попса. Это база, кошка. Без Хэнка не было бы ни блюза, ни рока, ни меня.       — Давай выключим. Мне от него не по себе сейчас — чувствую себя в каком-то фильме ужасов.       — Или героем «Спанч-Боба».       — Что?       — Мелодия похожа. Та, что на фоне…       — Вот! Опять этот плакат, я его опять вижу! — выпаливаю я, едва ли не подпрыгивая с места.       — Чего-чего? — очередь Шейда удивиться и повернуть шею в мою сторону.       — Это именно он, с тем же граффити!       Шейд порывисто выключает радио, я вижу, что у его виска начинает биться жилка. Он сам начинает нервничать: что-то не так. Тем не менее мы едем дальше.       — Проверь-ка, сети так и нет?       Мужчина передаёт мне свой смартфон и задумчиво барабанит пальцами по рулю. Думает, как быть, но не хочет тревожить меня размышлениями вслух. Я вздыхаю, но делаю вид, что не замечаю его нервозности. В этом путешествии я учусь не задавать вопросов и полностью доверять своему спутнику, пусть даже иногда его планы кажутся мне ненадёжными.       — Нам всё же надо остановиться, кошка.       Вопросительно выгибаю бровь.       — Бензина осталось, от силы, на полчаса.       — Что-о?       — Не бойся, у меня ещё есть канистра. Но бензин, во-первых, надо перелить, а во-вторых, надо отдохнуть и понять, сколько нам ещё ехать, — Шейд устало проводит рукой по волосам.— Ни одной, мать их, заправки по пути. Хотел хоть что-то уточнить — хрен там. Думаю, осталось недолго, и, если мы у границы, надо попробовать связаться с копом.       — Чёрт, всё это так странно…       Шейд больше не комментирует: просто заглушает двигатель, съезжая с обочины в чащу, насколько позволяют деревья и мелкая поросль.       Мы выходим из машины и дальше в лес пробираемся уже пешком. Из глуши тянет прохладой. Мужчина проходит немного вперёд, как будто прислушиваясь.       — Всё нормально, кошка.       — Ты тоже слышишь? Там река?       — Похоже на то. Эй, не думай лишнего, всё под контролем.       — Ага.       Шейд разворачивается ко мне, хватая за плечи. Он чувствует перемену в моём настроении точно так же, как я чувствую его тревогу.       — Так, сейчас мы насобираем сухих веточек для костра и поймём, можно ли дальше пригнать тачку. Остановимся тут на ночь, как и планировали. Дальше мы отправим Кларенсу наши координаты: он получит их, как появится сеть.       — Если появится сеть.       — Когда. Возможно, у реки лучше ловит, или тут есть место — скалы, — куда можно забраться и оттуда поймать сеть.       — Хм.       — Всё будет хорошо, кошка, не переживай, ладно? — Шейд ласково целует меня в макушку, и по коже тягуче разливается нежность. Я обнимаю его в ответ. Сегодня в дороге я скучала по его прикосновениям, его несерьёзности, шумной безалаберности. — И накинь что-нибудь потом, ты тут быстро замёрзнешь.       — Хорошо.       Мы стоим ещё несколько минут так, успокаивая друг друга просто своим присутствием. Но в конце концов становится интересно, что там дальше, у реки. Начинаем идти, забираясь глубже в чащу. С дороги кажется, что сосны стоят почти вплотную, но теперь я вижу, что тут легко пройти, даже разбить лагерь. Возможно, даже получится проехать на машине.       Я иду впереди, Шейд — чуть поодаль. Молчим. Постепенно в моей руке появляется охапка сухих веток для будущего костра. Действие странным образом успокаивает, будто сама природа дарит нам умиротворение.       — О чём задумалась?       — Да ни о чём, просто ищу хворост.       — Вот ты так же шла, в такой же короткой юбке, когда в первый раз спросила, насколько у нас всё серьёзно.       — Да уж, надеть это платье в лес было ошиб… Что? Когда это? Я не помню.       — Ну, после тусовки на хате у моего кореша Дика. Мы ещё какой-то фильм на кассете смотрели и траву курили.       — А-а-а…       — И потом я пошёл тебя провожать через тот наш пустырь, через который ты терпеть не могла ходить.       — Конечно, там же вечно собирались всякие… сомнительные личности.       — Хах, там собиралась компания чуваков из колледжа, старших классов. Нормальные ребята были, кстати. Не суть. Мы с тобой тогда шли через этот пустырь так же, и я смотрел на твои голые ноги… Ну и не только на ноги.       — Шейд, чёрт.       — Вот так же на меня тогда зыркнула. Короче, и я спросил тебя, о чём ты так сильно задумалась…       — …И я сказала, что думаю о том, насколько у нас с тобой всё серьёзно?       — Угу. И о чём сейчас задумалась, кошка?       Я останавливаюсь и почти впечатываюсь в широкую грудь Шейда.       — Ой.       — Ну?       — Хм, ну, на самом деле, я о том же и думала. Сегодня и вообще в эти дни. О том, насколько у нас с тобой всё серьёзно закрутилось. И что это так… С одной стороны пугает, а с другой… — я смотрю в его карие глаза. — Как будто всё до смешного правильно складывается с тобой.       — Даже когда мы находимся посередине чертового «нигде»?       — Нет, просто я не представляю, чтобы с кем-то чувствовала себя так же спокойно даже посередине «чёртового 'нигде'».       Шейд довольно ухмыляется, в глазах начинают плясать искры, когда я вот так откровенно говорю ему о своих чувствах.       — Так, кошка, философские разговоры — это хорошо, но я вижу колею вон там, за деревьями. Кажется, тут мы сможем проехать к реке поближе.

—

      Мы возвращаемся к машине, разведав местность, и через полчаса уже находимся на берегу горной реки, окружённом невысокими серыми склонами. Здесь достаточно комфортно, чтобы остановиться на ночь.       Я трогаю воду с облегчением — она очень холодная, но всё равно это лучше, чем перспектива помыться с помощью влажных салфеток и питьевой воды, которой у нас ограниченное количество.       Рокер в это время поднимается по склону, где над деревьями виден каменный выступ. Через несколько минут возвращается, стряхивает пыль с ладоней, улыбается. Мне кажется, я впервые за несколько часов вижу его таким оживлённым.       — У меня хорошие новости, кошка, — он стягивает с себя поло, споласкивает руки и лицо в воде. — С той скалы ловит сеть. Я скинул копу локацию и велел не тупить. Завтра утром нас подберут, днём уже будем у границы, а там — привет, Канада и новые паспорта.       — Ох, значит, мы не потерялись.       — Не-а. Всё путём. Так что можно передохнуть. Сейчас всё устроим.       Шейд возится с канистрой, раскладывает и отодвигает сиденья, расстилает спальники и плед, превращая салон внедорожника в место для ночёвки. Я разбираю еду, которую мы купили на вечер, и украдкой слежу за его действиями — как он управляется с авто, проверяет, всё ли устроено. У него это настолько быстро и ловко получается, что я откладываю своё занятие и невольно засматриваюсь, любуясь его уверенными движениями, сильным телом, узором татуировок, которые украшают кожу и в движении, кажется, оживают.       — Ты как будто уже сто раз это делал.       — Вспомнил прошлое. Мы не всегда останавливались в «Хилтонах», иногда было приятней летом зависнуть вот так в лесу, чем тусить в дрянных мотелях. Вроде готово! А что там с едой, детка?       — Ну… — я смеюсь и протягиваю Шейду пакетик с чипсами, который успела открыть. — Пока так. Могу предложить ещё сыр, индейку и пастрами. Остальное нужно готовить.       Шейд морщит нос, выбирая нарезку, будто нарочно перегибаясь через меня. Его плечо задевает моё, и впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему голодной — и не в прямом смысле. Меня сводит с ума его энергия, его запах, его чуть влажные волосы… Как будто просто его близость электризует воздух. Он закидывает в рот несколько ломтиков мяса и подмигивает мне, запивая всё колой.       — Что?       Его взгляд — медленный, тянущийся, с ленивой усмешкой. Он будто дразнит, наслаждается моментом, стреляет глазами, но ничего не говорит. Уверена, что этот рок-идол в изгнании чувствует моё настроение и прекрасно знает, что делает.       — Если мы сейчас разведём костёр при помощи всех штук для пикника, что купили в супермаркете, то можно будет попробовать пожарить те колбаски… — начинаю говорить я, но моё лицо почему-то предательски заливает краска, я сама не замечаю, как начинаю зеркалить улыбку моего рокера.       — Хлоэ, когда ты пожираешь меня глазами вот так, как сейчас, еда — это последнее, о чём я думаю. И не заставляй меня произносить эту шутку про колбас…       — Но ты устал и с утра не ел нормально! — перебиваю я его с улыбкой.       — Обожаю, когда ты обо мне заботишься. Но сейчас, — он подхватывает меня на руки так резко, что я успеваю только сдавленно ойкнуть, — нам надо опробовать наше, кхм, гнёздышко, которое я тут устроил!       В его движении нет грубости, только острое нетерпение.       Он подносит меня к машине и опускает на наше импровизированное спальное место. Внутри даже лучше, чем я ожидала. Закатный свет пронизывает стёкла авто, окрашивая всё рыжим. Снаружи шумит река и деревья. На двух спальниках и пледе довольно мягко лежать, а подушки за десять долларов, которые Шейд сначала не хотел брать, явно пригодились и добавили уюта. Впрочем, об этом я сразу перестаю думать.       Рокер нависает надо мной, тяжело дыша, его ладонь уже скользит вверх по моим бёдрам к белью, а я снова смотрю на него — уже дерзко, с вызовом. Но вдруг понимаю, что снова не хочу быстрой разрядки — хочу запомнить каждое дыхание, каждый его взгляд, будто всё это скоро может исчезнуть. Ведь завтра мы уже будем другими, а этот момент, этот вечер — особенный. А ещё мне очень нравится подводить Шейда к самой грани, держать невидимый контроль, когда он уже не может сдерживаться. Поэтому выдыхаю и чуть отстраняюсь. Даю себе и ему ещё немного времени. Дразню:       — Почему это мой самый любимый момент, знаешь? Когда уже понимаешь, что произойдёт дальше?       Он выгибает бровь, пальцы останавливаются в сантиметре от белья. Я продолжаю:       — Это как получить долгожданный подарок, — я кладу руку на его шею, притягивая к себе ближе, но не давая поцеловать. — Можно быстро развязать бант и разорвать обёртку… И нам можно даже не раздеваться.       Я развожу ноги, устраиваясь удобнее, но Шейд просто замирает, как хищник в ожидании, готовый к прыжку.       — Ага.       — А можно растягивать удовольствие, делая радость более яркой. Сначала — медленно потянуть за ленточки, — я стягиваю с себя бюстгальтер, не снимая платья. Истинно женская уловка, от которой у мужчин обычно сразу сносит крышу. Шейд непроизвольно закусывает губу, провожая расфокусированным взглядом мои соски и очертания груди, которая сейчас, определённо, очень соблазнительно выглядит.       — Дальше можно аккуратно распечатать обёртку, слой за слоем всё ближе приближаясь к подарку, — подтягиваю ноги к себе и снимаю бикини. — Так же интереснее. Теперь ты.       — Я не настолько одет сейчас, кошка. Но я понял.       Шейд молчит, рассматривает меня, любуясь: я вся его. Где-то на краю света. В этом салоне авто, где пахнет бензином и кожей, где шумит река. Без денег и славы, только чистая, незамутнённая правда. И я с ним. Он чуть подаётся вперёд. В голосе звучит то самое редкое, почти неуловимое — настоящая просьба:       — Можно тебя хотя бы поцеловать?       Такой простой вопрос — но он сбивает дыхание. Всё, что только что было напряжением, жаром и игрой, вдруг превращается в хрустальную тишину.       Сглатываю. Киваю. Шейд тянется ко мне, и его рука, обычно готовая сжимать и тискать, опускается на основание моей шеи. Он целует мягко, нежно и как-то совсем не по-шейдовски. Так, от чего внутри всё переворачивается. Какая-то пружина в сердце, до этого сжатая, распрямляется. Я растекаюсь в его руках, в этом нежном, почти невинном поцелуе. Мы углубляем его, но всё равно остаётся что-то трогательное.       Когда мы отрываемся друг от друга, на меня смотрит не вокалист Шейд, не необузданный дикарь, всегда готовый меня «сожрать», а мальчишка, которого я знала в юности и который был мне дороже всех. Тот, кого я никогда не могла найти ни в ком из своих партнёров, и тот, кого и в самом Шейде уже давно не видели. А может, никто, кроме меня, и не видел вовсе.       — Я люблю тебя, — фраза сама слетает с моих губ. Оказывается, так легко об этом говорить, когда человек правильный. — Спасибо, что ты рядом.       Я вижу, как Шейд прикрывает глаза, как дрожат его ресницы, как замирает всё в нём, будто бы он забывает, как дышать. Я знаю, насколько для него важны мои слова. Ответных мне не нужно. Он открывает глаза через несколько мгновений.       — Значит, займёмся любовью, кошка? — его хитрый взгляд не оставляет мне никаких шансов. Я улыбаюсь и киваю.       И мы занимаемся любовью, как будто всё потеряло значение, как будто нет прошлого и нет будущего. Шейд касается меня уверенно, но внутри появляется несвойственная ему трепетность. Мы не произносим ни слова, только только наши души говорят. Пол под нами чуть поскрипывает, окна запотевают, за ними звучит лес. Каждое движение, каждая ласка, каждый поцелуй и стон — признание. Каждое прикосновение — обещание. «Не разобью», «не сломаю», «не отступлюсь», «доверяю тебе». В салоне пахнет сексом и остывающим металлом.       Не знаю, кем бы я была без Шейда, без его бескомпромиссной силы, желания меня защищать даже ценой своей жизни; я не знаю, кем бы я была без агонии расставания с ним. И, совершенно точно, я знаю, что Шейд тоже не стал бы собой без меня. Не стал бы кумиром миллионов, не написал бы столько песен без потери. А кем бы мы были друг без друга? Просто циниками. Сейчас, рядом с ним, ближе некуда, я особенно остро ощущаю: мы — целые, мы — наш дом. Теперь и всегда.       Когда мы отрываемся друг от друга, становится совсем темно. Вечер опускается на нас плотной завесой. В салоне душно, но снаружи уже тянет совсем другой, нежели днём, прохладой. Я чувствую горячую ладонь у себя на талии, ровное дыхание у виска. Пока Шейд отдыхает, прикрываю наши ноги пледом там, где могу дотянуться. Где-то снаружи стрекочат ночные насекомые, убаюкивая меня. Я закрываю глаза и тоже засыпаю.

—

      Просыпаюсь от тихого треска.       Шейд сидит уже у горящего костра в джинсах и своей любимой майке, бросает в огонь ветки, чуть сутулясь. Пламя золотит его плечи, очерчивает профиль. Он словно растворяется в огне. Память царапает каким-то странным узнаванием, но его прогоняет чуть хрипловатое:       — Привет-привет! — мужчина оборачивается, видя, что я встала.       — Который час? Как долго я спала? И когда ты успел развести огонь?       Закидываю Шейда вопросами, а сама ищу и натягиваю чистую одежду.       — Делов-то! Ты так крепко отрубилась, что я не стал тебя будить. Сейчас где-то около девяти. Если ты голодная, я сделал сэндвичи из того хлеба и нарезки. Есть кола, чай холодный, что-то ещё ты брала…       Выбираюсь наружу, кутаюсь в плед и сажусь рядом.       — Чёрт, я так и не успела ничего приготовить. Хозяйка из меня, конечно, такая себе, — зеваю я, потягиваясь.       — Забей, кошка-а-а, — он тянется ко мне, целует в висок.       Воздух пахнет дымом и рекой. И ночь тихая-тихая.       — Ты выглядишь… другим. Получилось отдохнуть?       — На выступ сходил, пока ты спала, — объясняет Шейд. — Кларенс ответил. Получил наши координаты. Утром нас заберёт, и всё будет за-е-бись.       — Поэтому ты такой довольный?       — Просто наконец-то могу тебя в чём-то успокоить, — пожимает плечами. — Давненько такого не было.       Пламя вспыхивает выше, бросая отсвет на его лицо. Мне в голову приходит недавнее воспоминание:       — Не знаешь, почему та женщина из мотеля называла тебя hataali?       — Шаманом?       — Угу.       Он усмехается.       — Не знаю, может, почуяла что-то. Да и, если честно, всё, чем я занимался… Стоя на сцене, когда твои песни повторяют тысячи голосов, ты невольно получаешь особенный опыт что-ли...       Я сжимаю плед сильнее. Слушаю.       — Поёшь — и будто видишь всё со стороны. Текст вылетает на автомате, музыка будто и не музыка вовсе, а продолжение тебя. И всё как будто не ты, а что-то другое, большое. Потом кто-то из фанатов подходит и рассказывает, что я то кого-то из петли вытащил, то от депрессии спас. Десятки, наверное, даже сотни таких историй. А это ведь не я вовсе, — хмыкает рокер, — а тот, кто на сцене с ума сходил. Возможно, у индейцев это и значит что-то — вот это всё, что называют шаманством…       — Наверное, — соглашаюсь я. Тянусь к открытой бутылочке с колой, делаю глоток.       — Знаешь, ты спрашивала, буду ли я по группе скучать и по всему этому. Конечно, буду. Но, с другой стороны, я ведь пел только тебе все эти песни. Ты была далеко, поэтому они были такими громкими. А сейчас, — Шейд пристально смотрит на меня, мягко улыбаясь, — ты рядом. И я могу тебе их хоть на ушко петь. Да хоть шептать — ты всё равно от них не отделаешься.       Я улыбаюсь. Не спорю. Просто принимаю его заявление: «Только тебе». Не верю, что лично ему эти песни были не дороги, а внимание поклонников не льстило. Но раз сейчас так думает — значит, ему от этого легче.       — Жаль, что мы не прихватили ту дешёвую гитару из супермаркета. Я бы тебя послушала.       — Да и гитара, на самом деле, не нужна, кошка.       Мы сидим так ещё несколько минут. Рокер начинает что-то мурчать себе под нос, медленную мелодию, будто вспоминая. Звук рождается из треска костра, из дыхания ветра, из огня, что скользит по его коже, оживляя рисунки татуировок. В карих глазах мерцает пламя. Сейчас, сосредоточенный и спокойный, Шейд кажется мне кем-то потусторонним. Он будто усталый странник, певец своего пути, отбивающий ритм носком тяжёлого ботинка. Наконец появляются слова, пропетые с усталой хрипотцой:

Ты дышишь — я ловлю. Всё как всегда.

Дыхание в капкане: сжато в пластик.

Нависнул потолок, чернеет, как беда,

И мир застыл в агонии напрасной.

      Моё сердце ухает куда-то вниз и начинает колотиться быстро-быстро. Огонь, этот запах, жар, духота… И песня?

Горячий воздух жжёт — горят слова,

Кровь застывает лавой в тёмных венах.

Хотел бы я не отпускать,

Примерно — никогда.

Но отпускаю руку и слабею.

Я пытаюсь сделать вдох. Я смотрю и смотрю на Шейда — в его карие глаза, на его губы, которые произносят строчки. Откуда я знаю эти слова, будто уже слышала их когда-то?

Привет, такой финал красивый наш.

Мы гибнем в пасти мнимой этой славы.

Прекрасный загнивающий мираж —

Последний свет — тебя не потеряю.

Поманишь — подчинюсь, всё как всегда.

Ты в золоте — я пёс из зла и пыли.

Ты — вдох, я — выдох. Цепь не разорвать.

Навыстрел поцелуй — и мы простились.

***

      …И я открываю глаза. Сначала появляется запах. А потом становится невозможно дышать. Перед собой я вижу лицо Шейда. Уставшее, бледное, всё в гари и копоти. К моему лицу прижата кислородная маска.       — Моя кошка.       — Шейд…       Что, чёрт возьми, происходит?       — Моя кошечка.       Его голос доносится сквозь вакуум — а вот звучит ли он на самом деле? Или всё это время он жил только внутри моей головы? А что сейчас?       — Хлоэ.       — Шейд?       Где реальность, а где просто больной сон, уловка мозга и воображения?       — Люби меня. Всегда. Будешь?       — Буду.       Я чувствую, что дыхание Шейда замедляется. Рукой он всё ещё прижимает кислородную маску к моему лицу. Упрямо и долго. Пока хватка не ослабеет.       Чужие шаги я уже не слышу. Не ощущаю, как меня подхватывают крепкие руки. Не вижу размытый силуэт на полу. Лишь слышу, как пластиковая маска — единственное спасение — падает на пол.

Конец.