Дикие сердцем

***

      Вам доводилось просыпаться от собственного крика? Мне — много раз за последние полгода. Но особенно ярко я запомнила, как очнулась в больничной палате (в, как тогда казалось, богом забытом госпитале) и увидела перед собой обеспокоенное лицо пожилой медсестры, шепчущей: «Тише, девочка, тише» на английском с сильным акцентом.       Первое, что я всегда спрашивала у неё: не очнулся ли Шейд. Точнее, его, конечно, уже знали не по этому имени, а по диагнозу и по новым данным из карты. Поэтому я просто спрашивала, называя номер палаты: «Проснулся?» Она понимала, о ком я, и почти всегда сначала сочувственно качала головой, а потом пыталась меня как-то успокоить, говоря, какими мужчины могут быть сильными, когда им есть для кого жить.       Один раз, когда другая, замещающая её медсестра, ничего не ответила, у меня случилась истерика. С тех пор я видела только ту, первую сестру. Звали её, кстати, Мария. У неё были добрые карие глаза и собранные в безупречный пучок абсолютно седые волосы. Иногда мне казалось, что я вижу перед собой мать Шейда — не настоящую, а ту, которую он заслужил. Я подарила ей свой браслет «Картье», когда мы уже выписывались из госпиталя, но обо всём, наверное, стоит рассказать по порядку.       События последних дней в Оазисе и последующих месяцев адаптации к новой жизни так сильно перемешались, а голоса так переплелись у меня в голове, что мне потребовалось немало времени, чтобы, в принципе, восстановить более-менее логичную цепь событий. Пришлось задавать много вопросов: что стало с Фанатиком? Как меня освободили? Как из пожара вытащили Шейда и как удалось избежать наказания за поджог целого элитного района? Как нас вывезли из страны? И, наконец, что из видений, которые преследовали меня все эти дни, были реальностью, а какие — только лишь снами, обрывками из каких-то увиденных фильмов, старых воспоминаний, случайных открыток.       Вот что я поняла. Оказалось, что почти всё я себе придумала: не было красного авто и дешёвых мотелей, никакого провинциального шоппинга и душевных разговоров, не было горячих ночей с бывшим в бегах и загадочной женщины из индейцев навахо… Зато было несколько гостиниц, которые пришлось сменить, были обрывки разговоров, которые мне ненароком удавалось услышать. Песню перед тем, как отключиться, Шейд мне действительно напел, хотя на самом деле там тогда было всего несколько строчек. Была белая рубашка Кларенса, который тогда путешествовал со мной, и блондинистая шевелюра его знакомого из полиции, который помог нам сделать документы и добраться до границы. Была новостная заметка о рокере и его погибшей подружке по телевизору, был траур фанатов. Была монотонная лента дороги, перекусы на заправках, случайные люди и обрывки фраз… Все эти образы сплелись в причудливую историю-сон в моей голове, и уставший мозг дорисовал того, кого я так сильно хотела видеть, но кого рядом не было. Шейда.       Что было с ним? Его нашли Ларс и Дарко. Без сознания и почти без пульса. Зачинщика пожара удалось достать из-под завалов и перенести в медицинскую часть, которую удавалось до последнего спасать от пожара. Уж не помню, с кем оставалась я (оказавшись на воздухе, просто отключилась), но основной мозговой штурм, спасший моего рокера, происходил именно в палатах, где раньше перекраивали свою внешность и лечились от зависимостей знаменитости. Всё — под строжайшей тайной и покровительством семьи Вьера. Да-да. На одном столе спасали жизнь моему бунтарю, а рядом — уничтожали бумаги о многочисленных экспериментах с фармой и нелегальными операциями. Я тоже удивилась, ведь логично, что Винстону было выгодно повесить пожар на Шейда, спустив на него, желательно уже мёртвого, всех адвокатов пострадавших, выставив просто психом с канистрой. Когда я начала копаться во всей этой истории, сначала не понимала, почему врачи старшего Вьера так боролись за жизнь моего мужчины. Но потом поняла: для таких, как Винстон, жизнь — это тоже форма капитала. Живой человек — актив, даже если он едва дышит.       А, возможно, взыграла совесть, куча смертей в семье за последние недели и… собственный сын. Я была важна Ларсу, а мне — Шейд. Так Винстон Вьера, возможно, в первый и последний раз принял верное решение, вписавшись нам в помощь сразу перед тем, как на его запястьях звякнули наручники. Сейчас хочется верить в эту версию, пусть она сейчас и кажется мне немного наивной.       Кстати, отправили нас не в обычную больницу, а в частный госпиталь, о котором даже в документах не упоминали ни строчки. Формально мы погибли, тела «опознали», отчёты отправили в нужные инстанции… Похороны «Шейда» и «Хлоэ Бернс» прошли тихо, без ажиотажа, с просьбой сохранить уважение к родным и близким ушедших. Легенда про трагическую гибель известного рок-вокалиста в огне с подругой прессе и фанатам понравилась больше возможных теорий заговора.       Что до самого пожара? Замяли всё, что можно было замять. Винстон Вьера попал за решётку, а Ларс начал раздавать долги и оплачивать ущерб. Впрочем, с лучшими юристами страны и его наследством из яхт, активов и недвижимости это было не так сложно.       Да, я что-то отвлеклась от основной линии своего рассказа. Шейда экстренно реанимировали на борту частного самолёта, и снова встретились мы уже в госпитале, когда нас уже звали по-другому. Впрочем, «встретились» — слишком громкое слово: три недели он провёл в коме, а я просыпалась от собственных криков и тихого «кальма» Марии. Забавно, у меня даже мысли тогда не было спросить, на каком языке она меня успокаивает.       Первые дни я постоянно спала, как будто выбрав такой путь солидарности с Шейдом. Наверное, надеялась, что мы встретимся и сможем поговорить хотя бы во сне, и я, как мне казалось, обязательно уговорю его проснуться поскорее и не оставлять меня тут в одиночестве.       Ещё забыла. Таблетки, которыми меня накачали ещё в Оазисе, к моему великому сожалению, тоже были реальностью. И это уже дело рук Сьюзен. «Мать Оазиса» таким образом пыталась сделать меня, строптивую пиарщицу, чуть более восприимчивой, покорной и удобной. А подмешать препараты в еду или вино проще простого, когда ты ешь, пьёшь и находишься с жертвой в одном и том же месте.       Симптомы отмены стали моим личным кошмаром. Очередным. Я и так не помнила себя от тревоги за Шейда, но с каждым днём прибавлялись новые страхи, нанизываясь на предыдущие. Любой звук превращался в сигнал опасности — шаги за дверью становились шагами Фанатика, случайно открытая штора — палящим солнцем Оазиса. В каждом запахе мне чудился призрак дыма, напоминающий о пережитом пожаре. Врачи спокойно объясняли и вписывали в больничную карту «симптомы отмены», «повышенная возбудимость», «постреанимационный синдром», «панические атаки» и ключевое — «ПТСР», а я просто хотела, чтобы это выключилось.       Про Шейда удалось узнать только у Кларенса, когда он прилетел, чтобы я подписала какие-то очередные документы. Меня не хотели тревожить, но у друга — а теперь иначе детектива я назвать не могла — я вымолила информацию. Угарный газ и горячий воздух, которым Шейд успел основательно надышаться в подвале, повредили горло и голосовые связки. Его попытки позвать на помощь, кричать, сильный кашель усугубили ситуацию. Врачи обещали, что если он выживет, то едва ли сможет говорить. Первое время — точно, а потом как повезёт. О профессиональном вокале не может быть и речи. Ещё Кларенс предупредил, что Шейд получил сильные ожоги, но о шрамах я беспокоилась меньше всего. Хотела одного — чтобы он очнулся, а с удачей у моего рокера был совершенно особый разговор.       Когда его перевели из реанимации в палату интенсивной терапии, стало чуть лучше, но не слишком. Во время редких визитов я смотрела на своего такого сильного и сейчас такого слабого мужчину, обвитого трубками и многочисленными датчиками, с кислородной маской на лице, и просто боялась задавать вопросы. Клар не мог летать ко мне слишком часто, а лечащий врач, плохо понимая мой сбивчивый американский английский, говорил коротко и ровно, как бухгалтер по итогам года: «стабилен», «есть положительная динамика», «всё возможно», «нужны время и покой».       В моей палате в те дни постоянно появлялись цветы и фрукты от Ларса и Дэмиана, документы от Кларенса, и мне постоянно казалось, что вся моя жизнь теперь — это сухие диагнозы, файлы с печатями и необходимость пить таблетки по расписанию. Немного легче стало только, когда ко мне пригласили хорошего психолога и, конечно же, когда Шейд пришёл в себя.       Наша встреча не была похожа на те, что показывают в кино: я не сидела у него в палате, держа за руку, он не произносил моего имени по буквам. Просто однажды днём меня вызвали к нему, и я даже не знала, для чего: встретить с того света или попрощаться. Он уже был в сознании, повернул ко мне голову и прищурился так знакомо, что у меня сердце замерло. Я не нашла ничего, кроме как сказать тихое «Привет» и взять его ладонь. Какой тёплой была его рука! Помню, как он попробовал что-то сказать, ужасно закашлялся, а в ответ врач только протянул ему планшет, на котором можно было что-то написать. На планшете мой рокер написал единственное: «Кошкааа!» Я рассмеялась и расплакалась одновременно.       После сидела уже у себя в палате, дышала по квадрату, как меня научили на психологических сессиях, и внутренне ликовала просто от факта, что он жив и теперь со мной. Больше мы не расставались.       Что ещё рассказать? Шейд провёл в интенсивной терапии почти месяц, пока врачи не решились отпустить нас в обычную палату, а дальше была реабилитация. И тоже такая, о которой не снимают кино. Нудная и тяжёлая. Шейда выписали из интенсивной терапии, и он с остервенением начал заниматься с врачами: ЛОР, фонопед, физиотерапевт. Приходилось буквально заново учиться дышать и говорить. Не знаю, была ли это чистая удача или природное упрямство, но уже месяц спустя Шейд шептал мне на ухо всякие пошлые гадости, от которых я хихикала как сумасшедшая. Да, он всё ещё быстро уставал, иногда его голос срывался, он злился, матерился и хрипел, а я только улыбалась. Мне было всё равно, как он звучит — главное, что он снова со мной.       Потихоньку рубцевались шрамы от ожогов, связки постепенно восстанавливались. Я начала ходить на групповую терапию. Завела дневник. Обычный, до чего не доходили руки даже в юности. Заносила туда всё, что вызывало триггеры, отмечала хорошие знаки. Научилась справляться с тревогой. Как-то Шейд подарил мне свой медиатор — он чудом сохранился в одном из его карманов, — и с тех пор, даже когда он был на занятиях с врачами, я держала этот тонкий кусочек пластика при себе. Проводила по нему короткими ногтями и вспоминала обо всём, что осталось позади, мечтала о том, что когда-то мы отсюда выйдем и мир снова наполнится громкими звуками, а не только привычным пиканьем мониторов и врачебной лексикой.       Мой рокер, конечно, не изменял себе ни минуты. Успел обаять абсолютно всех медсестёр, включая ту самую Марию, и с тех пор, как пошёл на поправку, наша жизнь в госпитале стала походить на какой-то странный ретрит. Мы больше не были прикованы к приборам, просто жили там — под наблюдением врачей, с ежедневными проверками, терапевтами и бесконечными таблетками.       Однажды вечером врач разрешил нам увидеться наедине, наивно полагая, что мы просто поговорим. Ну, может, поцелуемся разок-другой. Но у Шейда, как обычно, были другие планы.       Уже с утра он выглядел подозрительно довольным и слишком оживлённым, как человек, задумавший что-то забавное. Намекал мне на какой-то сюрприз и вспоминал наши свидания в юности, будто прощупывая почву: получится ли ограничиться разговорами и поцелуями или можно будет пойти дальше…       — Точно никто не войдёт?       — Разве это когда-то нас останавливало, кошка? Я соскучился.       — Я тоже. Очень. Но…       — Ты знаешь, даже в этой пижаме ты выглядишь так горячо, что я с ума схожу. Так что прости, долгого разогрева не будет.       — Ты уверен, что тебе можно та-а-ак напрягаться?       — Сама потрогай, насколько я уверен.       — Тц, боже, какой ты дикарь…       Мы не сдержались. И до сих пор вспоминаем этот опыт как самый странный в нашей жизни, один из самых интимных, честных моментов. Позже Шейд мне рассказал, что подкупил Марию и своего лечащего врача двумя сэндвичами из автомата. Такие вот дела.       Выписали нас поздней осенью, когда Кларенсу удалось завершить все бюрократические нюансы с документами и новыми паспортами. Не знаю, что бы мы без него делали. Я защёлкнула свой дорогущий браслет на запястье Марии, поблагодарила доктора и, взяв за руку единственного человека, который теперь был всей моей жизнью, вышла за двери госпиталя.       За окном гудела весёлая, ленивая и совсем непохожая на знакомые Штаты Португалия. Пахло солью, влагой и совсем немного — подступающей зимой.       В городе мы лицом к лицу столкнулись уже с реальной жизнью за пределами стен лечебного заведения. Первое — надо было понять, что делать с нашими отношениями юридически. Личности у нас теперь были другие, и фактически мы были друг другу никем в чужой стране. Мы подали заявления в ближайшем гражданском реестре, получили документы и, ритуально обменявшись простыми серебряными кольцами из самой обычной ювелирки, распили бутылку шампанского прямо на парковке. Шейд любит шутить, что это было самое быстрое и, конечно же, самое романтичное заключение брака в истории. Ну да, а как же.       Второй вопрос — финансовый. И с ним было куда сложнее.       Длительный «ретрит» стоил мне квартиры в США и всех личных сбережений. Ларс помог продать большую часть моих украшений и брендовых вещей, но этого едва ли могло хватить нам двоим на комфортную жизнь, учитывая восстановление и невозможность пока думать о работе.       С Шейдом всё было не так прозрачно. Сбережений в классическом смысле у него почти не было — рок-н-ролл и все дела. Зато была хорошая квартира и гараж, где он ставил мотоцикл, когда уезжал в туры, хранил подарки фанатов и что-то из техники. На всё это, конечно, имели виды Ласло и мать Шейда. Все документы на наследство оформили ускоренно, так, будто рокер действительно погиб в ту ночь, — закрыв глаза на сроки процедур и заодно на парочку законов. Увы, чтобы не возникло лишних вопросов, почти половину имущества пришлось отдать родным. Правда, когда из квартиры рокера незаметно пропала аудиотехника, следом на закрытых аукционах появилось несколько коллекционных гитар, а мотоцикл якобы канул в пожаре, никто не заметил. Иногда неформальный образ жизни очень помогает с новым стартом.       Решение не рассказывать матери и брату о том, что он жив, далось моему мужчине непросто. Я видела, как он злился. Но я, если честно, никогда не испытывала большого сочувствия к Мирре, которая с самого начала была готова вычеркнуть сына из жизни только потому, что он не вписывался в шаблоны её вселенной. Я убеждала Шейда, что у неё остался Ласло, а у того, в свою очередь, намечалась большая карьера в шоу-бизнесе. Может, с младшим сыном сработает то, что не работало с первенцем? Шейд рычал, словно загнанный зверь, хлопал дверью, злился, но ничего не мог поделать: мои доводы были логичны.       Ларс придумал, как обойти вопрос с имуществом более-менее законно: всё, что удалось сохранить после раздела с родными, переписали на фиктивный благотворительный фонд, основанный якобы одним из фанатов, который наш рокер иронично называл «Шейд жив». Вместе с младшим Вьера мы подготовили тексты, заявления, даже сносный пресс-релиз. На несколько дней я будто вернулась в прошлое, в своё агентство. В новостях появились аккуратные статьи о «рокере с трагической судьбой» и «неустойчивой психике», в которых я ненавидела каждое слово, но выбора не было. Пусть родственники снова назовут его сумасшедшим, но, по крайней мере, у него останется что-то своё, что он заработал своим талантом.       Так у нас снова появилась возможность скрыться уже окончательно и там, где хотели только мы.

___

      — Шейд! Ты не видел, в машине точно не осталось больше никаких пакетов с продуктами? — ловлю голосом своего «бывшего» рокера, когда он выходит из своей студии.       Кручусь на нашей кухне в поисках проклятого пакетика с паприкой для катапланы — местного блюда с морепродуктами — уже минут пятнадцать и не нахожу.       — Давай ещё раз проверю, кошка, — он подмигивает мне, выходя к машине, проверяя салон, останавливаясь на террасе. — Нет, ни фига, чисто!       Он крутит в пальцах сигарету, как всегда, с удовольствием затягивается, а я с удовольствием наблюдаю за его профилем на фоне океана через панорамные окна.       — Я всё вижу! — закатываю глаза, скорее в притворном раздражении. Шейд много работает сейчас, чтобы закрыть все наши долги после покупки дома, и, соответственно, много курит.       Возвращается через несколько минут, снимая чёрное худи, от которого тянет сигаретами. Я морщусь: запаха почти не ощущаю, но сказать всё же нужно:       — И когда же ты перестанешь, дурачок? Тебе вредно.       — Ммм… На Рождество и перестану, — тянет чуть хрипловато, со своим обаянием рок-звезды, к которому до сих пор сложно привыкнуть. Он подходит ко мне, обнимая.       — Какое именно?       Притягивает к себе в поцелуй. Ладонь очерчивает ставший уже видным живот.       — Оба, типа.       Мне ставят срок на вторую половину декабря, и Шейда это очень веселит. В целом перспектива так скоро стать родителями после того, что мы пережили, вдохновляет его явно больше, чем меня. Я счастлива, конечно, но радость ожидания смешивается с ворохом тревог: помогать нам особо некому, и я никогда не думала о материнстве всерьёз. Не с кем было.       Впрочем, я сразу поставила условие, что ребёнок — только если Шейд будет включаться в процесс тоже, на максимум, а не как было у взрослых в нашем детстве. И, судя по тому, какой заботой он меня сейчас окружает, я верю, что отцом он будет хорошим.       Шейд обнимает меня всё более откровенно, затягивая в поцелуй, кладёт руки на поясницу и ниже, но вдруг отрывается:       — Так, ну у меня две новости, кошка.       — Ммм?       — Первая — паприку твою я нашёл, — он вытягивает из заднего кармана моего джинсового комбинезона заветный пакетик.       — Чёрт! Точно! Как же бесит: у меня память стала как у зубочистки из-за проклятых гормонов, — улыбаюсь. — А какая вторая? — убираю непослушную прядь с его лица, нежно касаясь шрама на скуле.       Он отрастил волосы почти как в юности. Уж не знаю, почему: то ли из-за чувства ностальгии, то ли для того, чтобы прикрыть ожог, который всё ещё белеет на одной стороне его лица и шее. Не думаю, что он стесняется своей внешности: этот след его совсем не портит, придавая особую загадочность, став чем-то вроде новой татуировки. Просто он упрямый и не любит вспоминать о произошедшем в Оазисе даже в зеркале.       — Вторая — ещё лучше. Я смотрю в его хитрое лицо, и раздражение из-за возможной неудачи с блюдом отпускает.       — Ну?       — DreamWorks ответили.       — И?       — Берут меня в тот их новый проект. Анонимность, «Бэнкси от мира музыки», все дела… Пришлют контракт курьером на днях.       Моё сердце подпрыгивает от радости.       — Шейди, это вау!       — Прикинь, кошка? Мне даже не надо светить голым торсом и еба… э-э лицом, чтобы меня разглядели.       — Признай уже, — я заглядываю этому упрямцу в глаза, — ты талантливый музыкант. С голыми фотками, без группы за спиной или с ней — это не имеет значения.       — Теперь у меня за спиной ты с твоим умением налаживать связи и писать емейлы большим боссам так, что они не отказывают, Дэмиан ещё и коп тоже помогали…       — Бывший коп. Кстати, про них, — я кидаю взгляд на часы, — они скоро приедут, пора накрывать на стол. Поможешь?       Мы накрываем на стол без суеты, вместе. У нас редко бывают гости, но такое чувство, будто мы делали это уже сотню раз. Катаплана тихо доходит на плите, мне едва уловимо пахнет чесноком и паприкой, но я знаю, что этот уютный аромат сейчас пронизывает всё.       Наш дом наполняется звуками ещё до того, как в нём появляются люди: Шейд включает пластинку, утягивает меня в медленный танец. Вокалист с британским акцентом поёт о силе любви, очищении и о том, что «когда начнётся чёрная полоса, я буду рядом». Я невольно заслушиваюсь:

…Love is danger, love is pleasure Love is pure, the only treasure I'm so in love with you Purge the soul Make love your goal The power of love A force from above Cleaning my soul…

      Первыми приезжают Дэмиан с Кларенсом. Кларенс, как всегда, за рулём и с ленивой улыбкой, а Дэм — тот самый Дэмиан Уайлд из моих любимых фильмов. Его пластику известной звезды ни с кем не спутать, до сих пор сложно привыкнуть, что мы дружим, но сейчас даже он выглядит почти по-домашнему, обыденно, с мокрыми после сёрфинга волосами и абсолютно счастливым лицом.       — Я многое слышал про местные волны, — заявляет он с порога, — но тот пляж, который ты, Шейд, посоветовал, просто сказка. Я всерьёз задумался о том, чтобы пожить в этих местах.       Кларенс проходит в гостиную, по-свойски заглядывает в панорамные окна, за которыми распростёрся океан, и, не снимая очков, бросает:       — Давай. Ты даже дом можешь себе позволить, а не просто «пожить». Может, хоть так выйдешь из своего режима трудоголизма.       Потом смотрит на меня с лукавым выражением лица, подмигивает, передаёт мне пакет со свежевыжатым соком и бутылку редкого для Португалии американского виски для Шейда.       — Как вам такие соседи, а?       — Только если ещё и няньки по совместительству, — не задумываясь, отвечаю я. — Нам скоро пригодится.       — Легко! Мне всегда говорили, что я на раз-два схожусь с детьми…       — Эй, — бурчит Шейд из кухни, вынося бокалы, кивает гостям. — Я вообще-то тоже тут стою. Круто, что совет зашёл. О, Блант! Надо подумать, какой ещё местный секрет вам выдать для таких подгонов.       Дэмиан смеётся, Кларенс ухмыляется, а я бегу на кухню снимать с плиты мой кулинарный опус магнум.       Ларс приезжает последним. Конечно, на неприлично дорогой машине, которой совсем не место у нашего дома, почти на отшибе пляжа. Он появляется на террасе, где мы накрыли стол, с дизайнерским букетом в руках, смотрит на дом, океан, потом — на меня. И будто против своей воли задерживает взгляд на животе.       — Ну что ж… — протягивает он, снимая дорогие очки. — Я, конечно, ожидал чего угодно, но такой уровень эскалации за год даже для вас впечатляет.       — «Эска…» что? — картинно кривится Шейд. Ларса и его пафос он по-прежнему недолюбливает, помня, какие виды наследник Вьера имел на меня и как они соперничали с его братом.       — Ларс, наконец-то! Рада тебя видеть, — говорю я совершенно искренне. Забираю букет. — Цветы невероятные, таких вообще здесь не видела.       — Хотел Вас порадовать чем-то необычным, — мы так и не перешли на «ты», что казалось забавным, учитывая всё пережитое.       — Проходи, садись куда удобно.       — Прохожу, — кивает он. — Просто зафиксировать: вы не просто исчезли в райское место, вы ещё и решили закрепить результат. И не удивлюсь, если коп и актёр всё узнали первыми!       — Неправда, — смеюсь я. — Дэми первый догадался, когда приезжал в Португалию на съёмки несколько месяцев назад, и я не смогла с ним встретиться в городе. А Кларенс совсем недавно узнал.       — Кто-то слишком хорошо умеет хранить тайны, даже от меня, — вижу, как детектив сжимает ладонь своего партнёра.       — Мне кажется, — я беру слово, поднимая бокал с соком, — если уж говорить о тайнах и секретах, уж мы-то все точно умеем чертовски хорошо их раскрывать и хранить. Вы знаете, я на днях поняла, что мы всего лишь год назад познакомились. Ну, кроме нас с Шейдом, конечно.       Мы все переглядываемся. Осознаём. Думаем каждый о своём, что не произнести вслух.       Да, год с того момента, как я переступила порог элитного района.       Чуть меньше — с того момента, как мы с Шейдом официально умерли.       И восемь месяцев с тех пор, как начали жить по-настоящему, семьёй.       Дэмиан поднимает бокал, на секунду задумывается и говорит:       — За то, что иногда, чтобы начать жить по-настоящему, стоит что-то спалить дотла.       — И возродиться, — миролюбиво добавляет Шейд.       — И продолжить жить, — улыбаюсь я и машинально кладу ладонь на живот.       Никто не спорит.       Звенят бокалы. Океан шумит совсем рядом, катаплана наконец дожидается своего часа, а я ловлю себя на мысли, что впервые не жду от будущего подвоха. Я уверена, что теперь у всех нас всё будет хорошо.

Теперь точно конец