Дикие сердцем

***

      Меня будит свет, пробивающийся через тонкие занавески. Я потягиваюсь, пытаюсь выглянуть в окно. Солнце ещё не очень высоко, мне кажется, я спала часа два-три, не больше. Шейд крепко спит, перевернувшись на живот, и у меня есть возможность изучить узоры, спускающиеся на его спину. Солнечный свет переплетается с татуировками. Красиво. Я замечаю несколько розовых следов у него на спине. Прикусываю щёку, чтобы не засмеяться: ему повезло, что у меня сейчас не длинные ногти. Интересно, как много отметин Шейд оставил на мне за эту ночь на шее и бёдрах? Надо будет сделать вид, что злюсь: предвкушаю множество шуток по этому поводу.       Спать совсем не хочется. Я натягиваю первые попавшиеся шорты, одёргиваю помятую после сна футболку, выуживаю из пакета с вещами какую-то мелочь и осторожно прикрывая дверь, выхожу в коридор. Очень хочется кофе. Мозг добавляет к картинке вокруг «чертовски хорошего кофе», и я мысленно себе отвечаю: «ага, и с вишнёвым пирогом, агент Купер. Не мечтай».       Раньше одним из любимых утренних ритуалов было — прибыть на полчаса раньше к зданию агентства в самом сердце делового центра, взять кружку любимого оверпрайс-кофе, неторопясь проверять почту и мессенджеры, сидя в любимой дизайнерской кофейне и ловить на себе заинтересованные взгляды мужчин, сбегающих в офисы от своих вечно недовольных жён и орущих детей. Сейчас же моё утро начинается с того, что я тороплюсь к домику администратора, намереваясь спросить про кофе. Любой. Пусть даже это будет пакетик растворимого.       Попутно я любуюсь видом. Сосны и старый мотель, обитый деревом. Да уж, сплошной «Твин Пикс». За стойкой нахожу уже знакомую мне индианку. Испытываю облегчение от того, что женщина всё-таки мне не привиделась.       Спрашиваю про кофе. У неё, конечно же, всё есть. Она что-то шелестит странным наречием своему помощнику, который крутится тут же, забирает у меня хрустящую десятку, и тот уходит куда-то в подсобку, видимо, готовить мне спасительный напиток. Индианка остаётся за стойкой смотреть на меня, хитро улыбаясь. Я не пытаюсь отвести взгляд, меня она забавляет. Чувствую, хочет снова мне что-то сказать.       — Голова уже не болит, вижу, — да откуда она всё знает? Ведьма, да и только.       — Да, спасибо. Чай помог.       — И ночью тоже не болела, слышали, — посмеивается она.       «Ааа, вон откуда знает, чёрт»       — Приходили тут одни, жаловались, мол, мешаете своей любовью, — я чувствую, как начинают гореть кончики ушей. «Надо будет Шейду рассказать. Он будет в восторге».       — Знаешь, как у нас говорят, «Если любовь настоящая, она не из головы идёт, а из сердца. И никаких преград не знает». Мой hastiiʼ — муженёк — бы прямо сказал, что из чресел она идёт и к самой природе-матери возвращается. И так по кругу. Покоя мне не давал, как вспомню, ни днём ни ночью. Что уж про твоего haatali огненного говорить. И ты хороша тоже, у нас про таких говорят…       (Женщина опять произносит что-то длинное, а я хлопаю глазами, не поняв ни слова, только слушаю).       — Это значит, «Ты как пламя, что матерей и дочерей согревает, и мужчину к тебе тянет, будто к солнцу», — поясняет она с хитринкой, — Красивая. Та, к которой любому прижаться хочется, и в старости, и в юности.       — Вы меня прямо засмущали, — признаюсь я с улыбкой, прикладывая ладони к пылающим щекам.       — А что смущаться-то? Молодая кровь горит, не даёт заснуть, а старики всё будут жаловаться. Так жизнь устроена.       — Угу.       Удивительная бабуля, конечно. Таинственность, которую я ощутила вчера при заезде немного слетает, что мне несказанно нравится.       — Ты присядь, может?       — Да я тут постою, мне только кофе забрать.       — Ну-ну.       — Вы… У вас очень красивый язык, из какого вы народа? — решаю я поддержать разговор и перевести в какое-то, не относящееся к нам с «огненным» рокером, русло.       — Навахо. Не много нас тут, но как есть уж.       — А как зовут?       — Шандин я. И имена у нас похожи.       — Кофе готов. Здравствуйте, — помощник или, может быть, внук, Шандин кивает, протягивая мне стаканчик с горячим фильтр-кофе. — Не напрягай гостей своими рассказами, ба, лучше помоги найти мне ключи от номера.       — Я и не напрягаю, ишь какой умный, — женщина нахохливается, оскорблённо замолкает. Видимо, не впервой ей заводить длинные разговоры с гостями. За стойкой начинается возня с поисками ключей. Становится понятно, что нового таинственного откровения у нас не получится.       Я забираю кофе и выхожу на улицу, минуя территорию мотеля. Надо было спросить у моих утренних собеседников, где тут можно прогуляться. Я слышу, как шелестит листва высоких, будто уходящих прямо в небо сосен, где-то вдалеке шумит река. Надо же, мы по ощущениям, уехали от Юты совсем недалеко, а уже такая разница. Пустыню сменили настоящий дикий лес и горы, которые раньше я видела только в кино. Я столько лет жила на побережье, и даже не задумывалась о том, чтобы съездить куда-то дальше своего штата.       Я замечаю тропинку, которая, как я надеюсь, ведёт к реке. Кофе приятно горчит на языке. Задумываюсь о последних словах Шандин. Я назвалась Памелой, но значения этого имени не знаю. Был бы у меня интернет, я бы посмотрела. Впрочем, я не жалею, что в руках у меня нет телефона. В голове появляется странная, очень звонкая мысль, которую я почти успела уловить еще у домика администратора: я всю жизнь так тянулась к искусственному комфорту. А стоило ли оно того? Взять хотя бы «Оазис». Ведь это  — моя сбывшаяся мечта, я к нему так рвалась. А по факту это — рукотворный остров из стекла и бетона. Возможно, актёр Дэмиан Уайлд неспроста при любой возможности спускался на пляж, к воде. Океан — это единственное, что было там настоящее. Остальное — даже пальмы, привезенные откуда-то, и растения, рассаженные флористами в строгом порядке, это всё теперь кажется придуманным и мелочным по сравнению с этой красотой. Так очевидно.       Я выхожу к неширокой горной реке, вдыхаю её прохладу, наслаждаюсь звучанием, которое ласкает слух. Звук, который никогда не останавливается. На мне нет дорогой одежды, ни одного украшения, в кармане несколько центов, я без телефона, но мне почему-то сейчас так спокойно… Я чувствую, как будто вернулась к себе.       Я вспоминаю про свой ночной эмоциональный срыв, и отмечаю лёгкость, которая появилась этим утром. Может, ещё и поэтому так легко? Стоило прокричаться, дать волю своим чувствам? Да, и в этой истине тоже сквозит что-то первобытное. Вода, которую я вижу перед собой, слёзы, которые стекали из глаз, влага, которая появлялась при желании ощутить своего мужчину. Всё это — одно? Всё это — жизнь, и всё это — намного важнее и реальнее того, за чем я гналась все эти годы, правда?       С другой стороны, я задала себе неудобный вопрос: если бы мой мужчина ничего не добился, вернулась ли бы я к нему? И простой ответ: нет. Прошлая юная Хлоэ — возможно. Но не та Хлоэ, которой приходилось пробиваться в жизнь самой. Но он тоже смог, и он до меня дотянулся. И удивительно, насколько ему удалось сохранить себя в этом всём.       — Вот ты где, пропажа.       Мне не нужно оборачиваться. Я узнаю шаги.       — Будешь кофе?       — Не, у меня пока только сигареты.       Я оглядываюсь, Шейд прикуривает, глядя прямо на меня. Присматривает своим ироничным, довольным взглядом: нашёл, спокоен. Даже в простом светлом поло и джинсах, он всё равно остаётся рок-звездой. Его пластика сквозит во всём, в том как он стоит, в том, как зажимает сигарету между губ, выдыхает дым и расслабленно перехватывает её пальцами. Я не сдерживаю улыбку.       — Что?       — Ты такой рок-стар, всё равно, даже в этой одежде.       Он закатывает глаза, нарочито равнодушно поводит плечами. Всё, что касается группы и славы, как мне кажется, его болезненно задевает. Но, скорее всего, к такому разговору он пока не готов. Он докуривает, приближается ко мне, обхватывает сзади. Его руки оказываются на моей талии. Мы слушаем шум реки, её свободное течение уносит нас куда-то совсем далеко.

***

      Позже мы вдвоем шагаем по тропинке, я, зажимая стаканчик от кофе в руке, тороплюсь к мотелю первой и лицом к лицу сталкиваюсь со странным персонажем. Мужчина, глубоко за шестьдесят, а то и семьдесят, в ковбойской шляпе, с сигаретой в зубах направляется я куда-то в свой номер. Мы практически сбиваем друг друга с ног.       — Ой, извините! — произношу я торопливо, а взгляд сквозит по надписи на его футболке, выхватывая знакомое сочетание — «Hellhounds». Название группы Шейда. Чёрт! Если его узнают…       Я оборачиваюсь к своему спутнику с абсолютно каменным, наверняка побелевшим от страха лицом. Он стоит в паре шагов, и сначала хмурится, оценивая ситуацию, а потом подходит ближе, хотя тоже узнал знакомый принт. Сглатываю, снова поворачиваюсь к старику. Мой взгляд сложно утаить, и надо что-то, наверное, сказать… Мозг выдаёт только:       — Эмм, футболка у вас классная.       — Эта? Ааа, да, — мямлит он, поправляя ткань и стряхивая с неё пепел.       — Вы, наверное, фанат? Просто не думала, что встречу тут кого-то.       — Это внучка моя, Милли, попросила надеть.       Я благодарю всех богов рокерского мерча, что на этой футболке никто не додумался напечатать лица участников. Один из которых с безмятежной улыбкой подходит к старику:       — Футболка у вас — зачёт!       Вот зараза. Он ещё и кайфует от абсурда ситуации. Я закатываю глаза и одариваю рокера взглядом, который обычно применяют снайперы.       — Ой, сам-то я больше по хеви-металлу, ну и старый-добрый Оззи, да благословит Господь его душу…       Шейд одобрительно кивает, кладя руку мне на плечо — как будто собирается продолжить разговор со стариком. Бросает в мою сторону короткий взгляд с прищуром и нагло подмигивает: видит, как я завожусь, и это явно его забавляет. Прямо как раньше — в юности он любил смущать меня, а теперь кайфует, когда ставит в неловкие ситуации.       — И что внучка?       — А вы не слышали? Вокалист группы этой, на футболке которая, он того, самого… — дед красноречиво проводит большим пальцем себе по горлу.       — Он что?       Я чуть вздрагиваю.       — Откинулся, дорогая.       — Да ну нахрен, — подхватывает Шейд как-то слишком спокойно, чтобы это было правдой.       — Ничего себе, я не знала.       — Да-да. Сгорел, говорят, прям со своей подружкой.       Я чувствую, как Шейд напрягается. Незаметно, почти невидимо, но я ощущаю, как его пальцы сжимаются у меня на плече. Дед продолжает:       — Не видели новости? Пожар был где-то, у богатеньких. На острове каком-то, он её побежал спасать. Так вместе и задохнулись.       — Совсем?       — Да, насмерть. Моя Милли как узнала — в слёзы. И давай, говорит, дед, в знак солидарности будешь эту футболку носить, не снимая, месяц. Какой-то у них там свой этот… Флэшбек, флешдиск… фрэшмобайл…       — Флэшмоб?       — Во-во, флэшмоб. Вот хрен выговоришь. Очень уж она красавчика из группы любила, на концерты ездила в соседние города… Ну и мне-то что? Ребенок рыдает уже который день! Ношу. Какое-то видео для интернета снимать планирует со мной ещё. Говорит, дед, должна тебя в TikTok запихать. Ты у меня рокер — соответствуй. С ума все посходили.       — Круто! — откликается Шейд, а я ничего не нахожу, кроме того, как что-то пролепетать, что тоже любила группу, и увожу почившего фронтмена от старика подальше.       Сердце колотится как бешеное, то ли от осознания, что нас могли поймать, окажись дед реальным фанатом моего рокера, то ли от того, что мы… погибли. Эта мысль прибивает бетонной плитой. И, кажется, не только меня. Шейд притихает. Он идёт чуть сзади, не шутит, не порывается закурить и даже не коснулся меня на входе в номер. Мужчина хоть и делает вид, что ничего не произошло, но его настроение ощутимо портится. Я стараюсь хоть как-нибудь разрядить атмосферу:       — Спасибо вашему дизайнеру за то, что хоть лица на футболках не печатали.       — Ага, хуй знает, смеяться или плакать.       Меня удивляет его такая открытая резкость. Я замираю на полуслове, знаю, что задеваю болезненные темы, но такое — необходимо. Чтобы осознать. Пытаюсь перевести разговор в более мирное русло:       — Кстати, хотела спросить, почему Hellhounds?       — Хорошо звучит, потому что. Ну и символично.       — Псы из ада? И символично?       — Что ты хочешь сказать?       — Нууу, название, такое… Типа в лоб. Без двойного дна.       — Говнарское?       — Ты сам это сказал.       — Блядь, Хлоэ. Ты же сама меня псом постоянно называешь.       — Ну, это ведь я, мне можно. Ты его сам придумал?       — Нет, Лекс. Я же не один в группе.       Я чуть наклоняюсь к нему:       — А если серьёзно... Думаешь, это конец? Ребята будут продолжать без тебя?       Он не сразу отвечает. Потирает шею, заваливается на кровать, смотрит куда-то в потолок, а потом язвительно бросает:       — Хера с два они кого-то найдут.       — Разные случаи бывали.       — Ага, щас. Если Лекси надумает брать кого-то вместо меня — пусть сразу переименовывает группу в Deadpuppies. И готовится к тому, что её первой же сожрут фанаты!       Мой шумный вздох, видимо, выходит слишком красноречивым — мне не нравится то, как он завёлся. Рокер удобнее устраивается на подушках, опять буравя потолок своими тёмными глазами, начинает объяснять:       — Ну, в общем, Hellhounds — это не просто «говнарское название». Во-первых, оно круто звучит музыкально, на выдохе. Его легко можно орать в толпе фанам. Пишется красиво: Лекси даже татуху себе такую набила. Короче, это «адские гончие» — в мифологии Греции, Рима или хрен-пойми-чего (я не помню). Псы охраняют ворота в загробный мир, ну или преследуют души. Я представляю их злыми, громкими, лающими, орущими во всю глотку. У всех нас есть внутренний ад, когда хочется просто проораться. Мы про это. Были.       Чувствуется, как последнее слово неприятно оседает в горле.       — Ты будешь скучать по группе? Ты же любил её больше всего на свете, — знаю, что слишком болит, но всё равно задаю этот вопрос.       Шейд оставляет его без ответа. Он размышляет о чём-то своём. О том, чем пока не хочет или не готов делиться. Я потихоньку начинаю собирать наши вещи. Отрываю ценник с платья, достаю бельё и джинсы, в которых планирую провести день.       Шейд наблюдает за этими действиями отрешённо, а потом вдруг перекатывается на мою половину кровати, переводя всё на знакомую территорию. Его ладонь ложится мне на щиколотку — и он тут же тянет ногу ближе.       — Мне есть, кого любить. Раз группы теперь нет, буду любить тебя, кошка. В два раза больше. А то и в три!       Я вырываюсь из его хватки, подтягивая ногу к себе, а он всё равно льнёт ко мне, оставляя смачный поцелуй где-то на бедре, сжимая его крепко, и как всегда, с желанием. Пальцы тут же скользят вверх, вызывающе, словно проверяя: «А что, если прямо сейчас?»       — Надеюсь, ты хотя бы раз в день думаешь о чём-то, кроме секса, — фыркаю я, вырываясь.       — Думаю. О тебе. А ты у меня, извини, вся такая горячая киса в этих коротких шортах и без лифчика.       — Это был комплимент или оскорбление?       — Комплимент. Исключительно. Я всё утро держался.       — Утро всё еще продолжается, Шейд. Я серьёзно: не сейчас.       — Детка, когда ты меня вот так отшиваешь, у меня сразу стойкое желание взять тебя лицом к стене и… объяснить, как сильно я по тебе скучал, и как долго.       — Ну нам же скоро выезжать, мне надо в ванную!       — Ну и хрен с ним, ещё оплатим.       — Мы хотели в лес, будем делать как планировали. — говорю я с нажимом. — И мне до чёртиков надоел этот номер.       — Это да, мне тоже хочется на волю, — рокер отпускает меня. — Ладно, иди.       Я скрываюсь за дверью и включаю воду. Его неотёсанность, тактильность, всё это сводит меня с ума.       Я смотрю на своё отражение в зеркале. Не узнаю — на секунду мне кажется, что я вижу там кого-то другого. Правильно. Хлоэ Бёрнс ведь, как сказал тот старик, умерла. Меня нет. Осознание падает на грудь тяжестью. Желудок сжимается, как будто меня сейчас вывернет. Ладонь вцепляется в край раковины, я наклоняюсь вперёд и споласкиваю лицо холодной водой, стараясь прийти в себя.       Поэтому и Шейд так помрачнел и спасается старым способом — фиксацией на мне. Черт. Не представляю, каково ему, со всей этой фанатской шумихой. Мозг подкидывает картинку — вижу, как разрывает новостные порталы, твиттер, мой профиль и профили группы Шейда в соцсетях. Сложно вообразить, что может там твориться. Моё имя запомнят или я останусь просто очередной ноунейм-подружкой звезды? Меня уже ненавидят и проклинают? Или, может, пишут нашу романтическую историю? А как о моей «смерти» узнают коллеги, бывшие клиенты, старые друзья, приятели? Что скажут? Несчастный случай? Сама виновата? Будут ли злорадствовать люди из агентства, кто вечно завидовал? Становится противно от этих вопросов.       Волной накрывает второе осознание — вот почему нас никто не ищет. Мы — живые мертвецы. Зачем нас искать, если полиция подтвердила факты? Вероятно, Кларенс постарался. Это хорошо, что нет погони, но теперь мы просто люди-тени, без происхождения, прошлого и будущего. Звезды Хлоэ Бёрнс и рок-вокалиста Шейда упали и погасли. А их тусклые телесные оболочки застряли в где-то. Где именно? Ждём тут своей участи. У меня даже имени теперь нет. И что мне сейчас делать? Отпустить и смириться с этой информацией. Закричать?       Я ещё раз смотрю в своё отражение. Тянусь ниточкой сознания к мысли, что я не одна. Многое потеряно, да. Но есть ещё слишком много, непозволительно много: наша с Шейдом любовь. Моя ещё только проснувшаяся после долгого сна, а его — активная и яркая, готовая затопить всё и вся. В этой любви, в нас, в наших словах и действиях — спасение. А пока надо просто ровно дышать и не поддаваться панике. Не для себя, а дня него.       Адский пёс, хмыкаю я. Я иронизирую, но это определение Шейду очень идёт. Выхожу из ванной, держа в руках забытую мною же коробочку краски для волос. Натягиваю на лицо улыбку:       — Я знаю, чем мы займёмся перед тем, как нас выпишут из номера. Мне надо покраситься, поможешь?       Рокер кивает, радуясь моей инициативе — что-то поменять и унять тягостные для обоих мысли. Мои волосы слишком длинные, чтобы хорошо их осветлить, поэтому предлагаю резать. Шейд находит ножницы где-то внизу на ресепшене.       — Постарайся ровно, — комментирую я.       — Да я и так, как ювелир. Жалко твои волосы, кошечка. — он собирает прядь пальцами, словно взвешивает её.       — Ну, чем-то приходится жертвовать. Концы уже испорчены, даже не представляю, чем их можно реабилитировать. Совсем не помню, как в тот раз красилась.       — На парковке. Ты решила, что так будешь выглядеть попроще и бахнула этот рыжий окрас прямо в туалете.       — Как отбило, представляешь.       — Мы все были на взводе, когда из города выезжали. Так отрезать или еще короче?       — Режь, не задумывайся. Только сам не поранься.       — Стараюсь.       — Ровно хоть?       — Да.       — Теперь точно будем считать, что Хлоэ Бёрнс умерла — ей длинные волосы уже не нужны, — я повожу короткими, доходящими до плеч.       — А мне нужны, — Шейд рассматривает отрезанные пучки у себя в руках, признаваясь. — Столько раз искал в толпе таких вот, с копной как у тебя длинной и дерзкой… Впрочем, к чёрту, ты любой будешь красивая, — Шейд отрезает последнюю прядь аккуратно, но с каким-то особым азартом, будто ставя финальную точку. — Ну вот и всё.       Резкий запах аммиака раздражает рецепторы. Мы опять болтаем о том, о сём, пока я наношу краску в ванной уже на короткие волосы. Прошу проверить, получилось ли всё окрасить сзади. Шейд ворчит, ругаясь на едкий запах, но всё равно помогает, зажимает мои пряди пальцами, распределяя краску.       — Чёрт, кошка, никогда не думал, что доживу до момента, когда буду держать тебя за голову и следить, чтобы ты прокрасила затылок, — фыркает он.       — Ну давай, спасай меня, — поясняю игриво. — Ты же не хочешь, чтобы твоя кошка превратилась в далматинца?       — Хах, ты даже не представляешь, насколько мне наплевать. Но знаешь… я бы хотел дожить до того дня, когда твои поседеют сами.       — Неожиданно.       Я оборачиваюсь к нему через плечо, приподнимая бровь, удивляюсь такой сентиментальности, но губы почему-то растягиваются в улыбке:       — Думаешь, мне пойдёт?       — Ещё как. Ты станешь элегантной серебряной львицей, а я — останусь старым придурком с размытыми татухами и нездоровой привязанностью к никотину.       — И ворчать будешь как старый дед?       — А как же! Буду ныть на колени, на соседей и на то, что попса — это вообще не музыка, и что настоящий рок умер после двухтысячных.       — То есть, всё как сейчас? — прищуриваюсь.       — Хуже. Ты даже не представляешь, насколько занудным я могу быть. И песни орать буду, под нос себе в душе. А ты будешь орать мне в ответ, чтобы я заткнулся, пока соседи не вызвали копов.       — А потом всё равно будем мириться под винишко.       — И трахаться так же, — ухмыляется он. — Представь: я со спиной убитой, ты вся в жемчугах и при параде, но всё равно срываем с друг друга одежду.       — Господи, — закатываю глаза, — у нас не будет ни одного диалога без «трахаться», да?       — Я вообще не собираюсь тормозить, — бескомпромиссно мотает головой Шейд. — У меня всё, вроде чётко накрасили.       Потом рокер зачитывает инструкцию, пытаясь разобраться в нюансах, и засекает время. Это всё отдаёт чем-то родным, уютом, даже совместным бытом. Я почему-то очень ясно представляю, как бы мы стряпали бы ужин, например, соус к пасте. Или красили бы вместе стены в детской. Или готовили бы поделки для ребёнка в школу — смеялись бы, ворчали друг на друга, заботились, вспоминали прошлое, отпускали бы колкие комментарии. Появляется осознание того, что очень многое — впереди. Столько нового, столько ещё неизведанного… А какие будут у нас имена и по какому мы будем жить адресу, кажется, уже не столь важно.       Я смываю краску, смотрю на себя в зеркало и оцениваю образ, сравнивая с тем, который я видела несколько часов назад. Взгляд той незнакомой и напуганной девушки в отражении становится уверенней. Я теперь платиновая блондинка с волнистой укладкой, едва доходящей до плеч.       — Мне идёт? — через некоторое время я выхожу из ванной в теннисном платье, повязав яркий платок себе на шею и подведя глаза яркими чёрными стрелками. — Я похожа на Мэрилин, да?       — Ага. Как в старом приколе из интернета: главное понять, какая именно «Мэрилин» — Монро или Мэнсон, — Шейд смеётся, смотря на меня с восторгом.       — Можно я, всё же, буду Мэрилин Монро?       — Тебе всё можно, кошка.       Я улыбаюсь и возвращаюсь к сборам вещей. Но внутри всё же вспыхивает вопрос: если мы уже умерли для всего мира, то сколько времени нам теперь осталось? Кажется, ответ витает где-то среди этого номера, в тени высоких деревьев — застрявший, потерявшийся, но всё ещё рядом.       Мы садимся в машину и к полудню снова выезжаем на бесконечное шоссе. Новый день — немного новые мы.