Соблазны

      Часы ровно стучали в большой мастерской. Свет заливал комнату, точно попадая на стол, за которым сидел Киврин. Он аккуратно складывал деталь к детальке. Иван Степанович был зажиточным мастером. Он создавал особенные механизмы под заказ или продавал уже готовые. Но чаще приходили за созданием часов «под себя». Кто-то хотел большие настенные, чтобы зелёные были, чтобы кукушка звонко трещала по утрам. А кто-то маленькие, карманные, с какой-нибудь романтичной гравировкой.       Каждый раз, делая любовную гравировку, его рука дёргалась. Нутро вспоминало прошлое. Но его нужно было прогонять, делая глубокий вдох.       Вдруг его отвлёк громкий стук в дверь. Не ожидая ответа, скрипнуло дерево, и послышался голос консьержа Филипа Мироновича : — Иван Степанович… к вам тут дама. Говорит, что слышала о ваших поисках спонсора для мастерской… — Да?.. Это прекрасно. Дама… где же она?       Полный мужчина пятидесяти лет зашёл в кабинет, пропуская вперёд гостью. Сначала вошло красное платье поверх небольшого кринолина и длинная шляпка, не дававшая увидеть лицо. На ключице под бусами виднелись две родинки. От этих двух родинок дыхание останавливалось. Дама прошла внутрь, поднимая лицо. — Здравствуйте… Холодный голос прозвучал эхом в ушах: — Здравствуйте, Иван Степанович. — Из-под шляпы сверкнули зелёные глаза. — Вы… к чему вам спонсорство?       Он отчаянно пытался быть спокойным. Но женские губы слегка дёрнулись, сдерживая улыбку. Тонкие пальцы были сложены вместе. Из-под длинной шляпы виднелись собранные рыжие кудри, немного прилипшие к влажному от пота лицу. На улице стояло жаркое лето. — Хорошее вложение. А что Вас смущает? — Дама… да спонсировать… — вставил своё слово Филип Миронович, косясь на Киврина. Тот тут же согласно кивнул. — Предлагаете мне уйти? — Нет… что Вы. Извините, я лишь… слегка удивлён. Филип Миронович снова не удержался: — Иван Степанович, это Кира Анатольевна Шемаханская. У неё свой завод и… Шемаханская тут же перебила тараторящего консьержа: — Иван Степанович знает, как меня зовут. Её бровь вопросительно вздёрнулась, заставляя Киврина прочистить горло, дабы подать голос: — Да, конечно…       Кира Анатольевна кивнула и перешла на более холодный тон: — Что ж, тогда завтра к вам приедут мои люди. Подпишете бумаги. Получите деньги. Я навещу вас… через несколько дней. Обсудить условия спонсорства.       Киврин тут же кивнул, ещё не совсем понимая, что происходит. Он тихо попрощался с уходящей Шемаханской. Как только дверь закрылась, он опёрся рукой о стол, тяжело дыша и пытаясь собраться.

***

Киврин лежал на спине, глядя в темноту. Часы на стене мерно отбивали время — привычный, родной звук. Обычно он успокаивал. Сегодня помогал бессоннице. Сон пришёл не сразу. Он долго лежал, слушая, как где-то внизу часы бьют два, потом три. И вдруг глаза все же устало слиплись. Через мгновение под ногами почувствовалась трава. Тёплый ветер коснулся лица. Запах лета. Густой и сладкий. Киврин стоял посреди поля, усыпанного ромашками. Белые головки мягко покачивались, словно море. Он помнил это место. За деревней. За их домами. Там, где тропинка уходила к реке и через лес. И она стояла напротив. Лёгкое светлое платье, босые ноги в траве. Рыжие волосы распущены, солнце цепляется за них золотом. В этот раз её лицо не расплывалось.       Ни тени, ни тумана. Будто это явь. Она была такой точной, такой настоящей. Каждая веснушка, изгиб губ, зелёные глаза — ясные, как в тот самый день. — Иван… — сказала она тихо. Он шагнул к ней, боясь, что стоит моргнуть и всё исчезнет. Но она не исчезала. Стояла так близко, что он чувствовал тепло её кожи. Он хотел сказать, но слова не понадобились.       Она потянулась к нему и поцеловала. Поцелуй был долгим. Тёплым. Настоящим. Солнце било в закрытые веки, ветер путался в волосах, ромашки касались их ног. И он чувствовал её. Не как воспоминание, не как тень. Как живую. Слишком настоящую.       Он проснулся резко, с ощущением, будто что-то вырвали из рук. Темнота. Комната. Часы. Но сердце билось так, как не билось уже много лет.       И впервые за долгое время он испугался не того, что забудет её образ. А того, что снова вспомнил слишком отчётливо.

***

      Эти дни ожидания сломали привычный порядок его жизни. Киврин садился за стол, раскладывал инструменты. Как всегда. Пружины, шестерёнки, винты, лупа. Всё лежало на своих местах. Только руки — нет. Брал деталь — и замирал, глядя в неё, будто не понимая, что держит. Шестерёнка выпадала из пальцев и звякала о стол. Он вздрагивал от этого звука, словно от выстрела.       Раньше работа спасала его. Стоило склониться над механизмом и мысли выстраивались ровно, как часы. Теперь же все напоминало о ней. Киврин никак не мог понять зачем она вернулась. Зачем она хочет быть спонсором? Спустя пять лет...она приходит именно к нему. Он слишком хорошо её знал. Хотя наверное правильнее сказать - помнил. Но все же понимал, что просто так она ничего делать не будет. Ей что-то нужно. Она чего-то хочет.       Филип Миронович, что ещё со вчера заметил его волнение, осторожно заглянул в мастерскую, но ничего не сказал. Только посмотрел внимательно, понимающе и тихо закрыл дверь.       Киврин нервничал. Он подходил к окну каждый час. Слушал шаги на улице. Каждый стук копыт по мостовой заставлял сердце подпрыгивать. «Не сегодня», — говорил он себе. – «Она сказала через несколько дней». Но «несколько дней» — это сколько? Два? Три? Неделя? Сколько ещё в этот раз ему придется её ждать? Почему она вообще вернулась? Эта мысль не отпускала. Терзала. Не давала покоя днями и между собой – ночами. От темноты становилось ещё хуже, ведь когда ничего не видишь, то нет на что и отвлечься.