В другой жизни

Пять лет спустя. Нью-Йорк. Миранда сидела в своем кабинете в Runway, небольшом, но своем. На стене висели обложки, на столе — свежий номер. Она перебирала почту и вдруг замерла. Приглашение на лондонскую неделю моды. Дом «Хардинг». Главный дизайнер — Баронесса фон Хеллман. В конверте была записка. Короткая и деловая: «Мисс Пристли, будем рады видеть вас на нашем показе. С уважением, личный ассистент Баронессы фон Хеллман». Ни личного обращения, ни намека на прошлое. Миранда долго смотрела на приглашение. Сердце билось где-то в горле, пальцы дрожали, когда она гладила края конверта. — Я подумаю, — сказала она пустоте. Восемь лет спустя. Лондон. Показ прошел с оглушительным успехом. Баронесса вышла на подиум под овации, в черном, безупречная, неприступная. Королева. В первом ряду сидела Миранда Пристли. Редактор Runway. Женщина, которую боялись и ненавидели. Их взгляды встретились на секунду. Миранда чуть наклонила голову — знак уважения. Баронесса улыбнулась уголками губ. А потом каждая пошла своей дорогой. Но в фойе после показа они оказались рядом. — Хорошая коллекция, — сказала Миранда официальным тоном. — Я знаю, — ответила Баронесса. — Я всегда знала. — Ты добилась. — Мы обе добились. Пауза. Вокруг толпились люди, журналисты, фотографы. — Ты счастлива? — тихо спросила Миранда, внутри все сжалось в ожидании ответа. Баронесса посмотрела на неё. В темно-голубых глазах мелькнуло что-то старое, забытое. — А это теперь имеет значение? Миранда не ответила. Баронесса развернулась и ушла. Исчезла в толпе, как исчезают призраки. Миранда стояла одна в фойе лондонского отеля, и в руках у неё была программка показа. На обложке красовалось платье: черное, с рукавами-крыльями. То самое. «Чтобы помнила, с чего начинала».

***

Двадцать лет спустя. Нью-Йорк. Ну что, Пристли? Двадцать лет прошло. Двадцать гребанных лет. И вот ты стоишь в этом парке, в этом чертовом Нью-Йорке, и ждешь женщину, которую сама же и отпустила. Будки давно нет, на её месте теперь кафе с дурацким названием и стеклянными столиками, но ты все равно пришла сюда. Потому что она сказала: «там, где двадцать лет назад стояла телефонная будка». Откуда она знает про это место? Ты никогда ей не говорила, никогда не описывала, ни разу за все ваши воскресные разговоры ты не сказала: «Я звоню из будки на углу Седьмой авеню, где пахнет мочой и разбита лампа». Ты просто говорила: «Я звоню». И всё. Так откуда? Она пришла ровно в семь. Миранда увидела её за полквартала, черное пальто, немного седых волос, идеальная осанка. Баронесса, мать её. Даже сейчас, через двадцать лет, она несет себя как королеву на казнь. У Миранды перехватило дыхание. Сердце, которое она считала давно окаменевшим, вдруг забилось часто-часто, как у девчонки. Брюнетка остановилась в двух шагах и посмотрела на Миранду, на кафе, на то место, где раньше стояла будка. — Здравствуй, Мириам. Голос тот же, чуть глубже, чуть спокойнее, но тот же. И от этого голоса по спине пробежали мурашки. — Здравствуй, Несса. Они смотрели друг на друга долго, очень долго. Время не пощадило их, оставило морщины у глаз, седину в волосах, усталость в осанке, но глаза остались теми же. — Ты постарела, — сказала Несса. В её голосе не было злости, только констатация факта и бесконечная усталость. — Ты тоже. — Мы обе не стали краше. — Зато стали великими. Несса усмехнулась. Та самая усмешка. И у главного редактора внутри что-то перевернулось. — Откуда ты знаешь про это место? — спросила Мириам. — Я никогда не говорила. Несса смотрела на неё долго, очень долго. В её взгляде было столько всего, что блондинка не могла прочитать и половины. Потом она полезла в сумку, старую, черную, потертую, и достала что-то, завернутое в ткань. — Помнишь старуху, у которой ты снимала комнату? Миссис Коэн. — Откуда ты... — Через полгода после того, как мы перестали разговаривать, я не выдержала. Нашла твой адрес по колледжу, написала письмо, просто хотела узнать, жива ли ты. — Я не получала никакого письма. — Я знаю. — Несса развернула ткань, в руках оказалась стопка конвертов, перевязанных бечевкой. — Я написала восемь писем, Мириам. За два года. И ни на одно не получила ответа. Она смотрела на конверты, на свой адрес, выведенный неровным почерком Нессы. На штемпели: Лондон, Нью-Йорк, Лондон, Нью-Йорк. Восемь раз. Два года. Она писала. Два года. — Я не получала, — повторила она. Голос дрожал. — Клянусь. — Я знаю. — Несса убрала письма обратно в сумку. — Я узнала через десять лет. Случайно. Встретила в Лондоне какую-то женщину, которая знала твою миссис Коэн. Я узнала, что ты сменила имя и поэтому письма передавались старушке. А она перехватывала твою почту. Решила, что ты слишком много болтаешь с подозрительными людьми из Европы. Мириам молчала. В голове было пусто. Только одна мысль билась: она писала. Восемь писем. Два года. — В последнем письме, — тихо сказала Несса, — я написала, что, если ты не ответишь, я пойму. Что ты выбрала карьеру. Что ты имеешь право. И что я запомню нашу будку. Ту самую, из которой ты звонила. Я всё же узнала, где она находится, но сейчас не об этом… — И ты приехала сюда... — Чтобы увидеть место, где ты двадцать лет назад в последний раз сказала, что любишь меня. — Несса подняла глаза. В них стояли слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — Ты ведь не помнишь, да? Ты не помнишь, что сказала это в тот последний раз. — Помню… — голос Мириам сел. — Я сказала: «Я люблю тебя. Это не изменилось». А ты ответила: «Любви иногда недостаточно». — Ты помнишь… — Я ничего не забыла, Несса. Ни одного слова. Ни одного воскресенья. Они стояли друг напротив друга. Две стареющие женщины в центре Нью-Йорка. Мимо спешили люди, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то просто проходил мимо, не замечая ничего. — Зачем ты попросила о встрече? — спросила Мириам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Несса долго молчала. Смотрела куда-то в сторону, на витрины кафе, на прохожих, на всё, кроме Миранды. — Я умираю, Мириам. Тишина. Такая плотная, что она слышала, как стучит кровь в висках. — Что? — Рак. Полгода, может, год. Врачи разводят руками. Я приехала в Нью-Йорк попрощаться. Мириам смотрела на неё и не верила. Не могла поверить. Эта женщина, которая была сильнее всех, кого она знала, которая шила по ночам, не спала сутками, пробивала стены головой. Которая двадцать лет назад стояла на перроне и обещала ждать всегда. — Несса... — Не надо. — Несса подняла руку, останавливая её. — Я не за этим пришла, не за жалостью. Я просто хотела увидеть тебя. Хотела сказать спасибо. — За что? — За то, что было. За ту зиму в Лондоне, за мастерскую, за то, что ты верила в меня, когда я сама не верила. — Несса улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у Мириам внутри все переворачивалось двадцать лет назад (да и сейчас тоже). — Ты была права насчет асимметрии, кстати. Я поняла это лет через пять. Блондинка не знала, что сказать. Впервые в жизни она не знала, что сказать. — Я могла бы... — начала она. — Нет. — Несса покачала головой. — Не могла. Мы обе не могли. Мы выбрали свои дороги, Мириам. И это правильно. Посмотри на нас. Ты — главный редактор Runway. Я — Баронесса фон Хеллман. Мы добились всего, о чем мечтали. — Кроме главного. Несса посмотрела на неё. — Кроме главного, — согласилась она. Они стояли молча. Ветер трепал пальто, где-то сигналили машины, жизнь шла своим чередом. А для них двоих время остановилось. — Знаешь, чего я хотела на самом деле? — тихо спросила Несса. — Чего? — Чтобы, когда мы станем старыми и страшными, мы сидели вот так же. Ты — за моими эскизами, а я — на твоих коленях. И спорили о том, кто главный. — Ты всегда будешь на моих коленях? — Всегда. Потому что ты сильнее, а я красивее. Справедливый обмен. Мириам закрыла глаза. Эти слова. Она помнила их. Каждое. И сейчас они отдавались в груди острой, сладкой болью. — Колени уже не те, — прошептала она. — Моя задница тоже. Она открыла глаза. Несса улыбалась, сквозь слезы, сквозь боль, сквозь двадцать лет одиночества. — Иди сюда, дура, — сказала Мириам и Несса шагнула к ней. Они обнялись. Как тогда, в мастерской, как тогда, на перроне. Крепко, до боли, до хруста. Мириам чувствовала, какой та стала худой, как остро выступают лопатки под пальто, как дрожит её тело, чувствовала запах её духов, другой, не тот, но все ещё её, чувствовала, как бьется её сердце, слабее, чем раньше, но всё ещё живое. — Я скучала, — прошептала Несса в плечо. — Каждый день. — Я тоже. Каждое воскресенье. — Прости меня. — За что? — За тот звонок, за то, что сдалась. Мириам отстранилась и посмотрела в глаза. — Ты не сдалась. Ты выбрала жизнь. Это правильно. — Это было больно. — Мне тоже было больно. Двадцать лет. Несса провела пальцем по её щеке. Морщины, следы времени. Она чувствовала это прикосновение каждой клеточкой тела. — Я люблю тебя, Мириам. Всегда любила. Только тебя. — Я знаю. — Миранда накрыла её руку своей. — Я тоже. Они просто стояли, обнявшись, и вечерний Нью-Йорк шумел вокруг. — Что теперь? — спросила Несса. Она молчала. Что теперь? Теперь — ничего. Теперь полгода, может, год. Теперь снова прощание, только навсегда. — Теперь мы просто постоим здесь, — сказала Мириам. — Хорошо? — Хорошо. Они стояли так долго. Мимо проходили люди, кто-то оборачивался, кто-то не замечал. Две женщины в черных пальто, обнявшиеся посреди парка. — Мир? — М? — Помнишь, ты спросила, счастлива ли я? — Помню. — Тогда я не ответила. — Несса подняла голову. — Я не была счастлива. Ни дня. Я была успешной, великой, знаменитой. Но не счастливой. Мириам молчала. — А ты? Она посмотрела на неё. В любимые глаза, в которых отражались огни города. — Я тоже, — тихо сказала она. — Ни дня. Несса кивнула, будто ждала этого ответа. — Значит, мы квиты. — Значит, квиты. Они ещё постояли немного, потом Несса отстранилась. — Мне пора. Самолет через час. — Я провожу. — Не надо. — Несса покачала головой. — Не надо, Мириам. Я не хочу запоминать тебя в аэропорту. Я хочу запоминать тебя здесь. В этом парке. Сейчас. Она кивнула. Она всё понимала. Слишком хорошо понимала. — Ты напишешь? — спросила блондинка. — Зачем? — Несса улыбнулась грустно. — Чтобы ты снова не получила? — Несса... — Я позвоню, — вдруг сказала Несса. — Если смогу. Если будет время. Я позвоню. — Обещаешь? — Обещаю. Они посмотрели друг на друга в последний раз. — Прощай, Мириам. — Прощай, Несса. Несса развернулась и пошла, медленно, не оглядываясь. Черное пальто мелькало между прохожих, и с каждым шагом она становилась все дальше, все призрачнее, все больше растворялась в толпе. Миранда смотрела ей вслед. Смотрела, как ветер треплет практически полностью седые волосы, выбившиеся из идеальной прически, смотрела, как Несса сутулится, чуть-чуть, едва заметно, когда думает, что никто не видит. Смотрела, как она исчезает. И ты позволишь ей уйти? Эта мысль ударила под дых. Холодная, жестокая, отрезвляющая. Ты позволишь ей уйти? Снова? Как двадцать лет назад? Как тогда, на перроне? Как всегда? — Нет. — Слово вырвалось само. Тихий хрип, который никто не услышал. Миранда побежала. Она не бегала лет двадцать. Может, больше. Высокие каблуки врезались в асфальт, пальто развевалось, сумка била по бедру. Люди шарахались, кто-то возмущенно крикнул вслед, но ей было плевать. Совершенно плевать. — НЕССА! Та не обернулась, не услышала за шумом города. Миранда бежала быстрее. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, ноги подкашивались. Она догоняла её, сокращая расстояние, видела, как черное пальто становится ближе, ближе, ближе... — НЕССА, СТОЙ! Она схватила её за руку, резко, сильно, отчаянно, и развернула к себе. Несса смотрела на неё огромными глазами. В них был испуг, надежда, боль — все сразу. — Мириам, что... — Молчи. Миранда оглянулась. Люди. Везде люди. Спешащие, равнодушные, чужие. Она потащила Нессу за собой, за угол, в узкий проулок между зданиями, где пахло мусором и сыростью, где не было никого. Только они. — Мириам, ты... — Я сказала — молчи. Она толкнула её к стене. Не сильно, но достаточно, чтобы Несса почувствовала, что отступать некуда. А потом поцеловала. Этот поцелуй не был нежным, он не был красивым. Это был голод. Двадцатилетний голод. Двадцатилетняя жажда. Двадцать лет пустых воскресений, молчаливых телефонов, несбывшихся надежд — все это выплеснулось в одном поцелуе. Мириам целовала её жадно, кусая губы, сминая их, будто пыталась вобрать в себя всю Нессу целиком. Руки зарылись в волосы, сжали, притягивая ближе, ещё ближе, невозможно близко. Она чувствовала, как Несса дрожит, как всхлипывает в поцелуй, как пальцы впиваются в её плечи, комкают дорогую ткань пальто. Она чувствовала всё. Каждое движение губ, каждую соленую слезу на их губах, каждую неровность дыхания. — Двадцать лет, — выдохнула Мириам в её рот, не отрываясь. — Двадцать гребанных лет, Несса. Несса ответила тем же. Тем же голодом, той же болью. Она целовала её так, будто это был последний раз в жизни. Так, будто могла передать этим поцелуем все слова, которые не были сказаны. Все воскресенья, когда телефон молчал, все ночи, когда она просыпалась и тянулась к пустому месту рядом. Их слезы смешивались. Мириам не помнила, когда плакала в последний раз. Но сейчас слезы текли сами, и ей было все равно. Она оторвалась на секунду, чтобы посмотреть в её глаза. В них плескалось столько всего, что у неё закружилась голова. — Не уходи, — прошептала Миранда. Впервые в жизни она просила, впервые в жизни она была не королевой, не редактором, не женщиной, которую боятся. Просто женщиной, которая умоляет. — Пожалуйста, Несса. Не уходи. Баронесса смотрела на неё, гладила пальцами мокрые щеки, водила по морщинам, по губам, по седым прядям у висков. — Мириам... — её голос сорвался. — Мириам, я не могу. — Можешь. Ты все можешь. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. — Я умираю, Мириам. — Это было сказано так тихо, так спокойно, так страшно. — Через полгода меня не будет. И ты останешься снова одна. Только теперь уже навсегда. — Пусть. — она сжала её лицо в ладонях. — Пусть полгода. Пусть месяц. Пусть неделя. Я хочу быть с тобой. Каждый день. Каждую минуту. Я хочу просыпаться и видеть тебя рядом. Я хочу спорить с тобой об асимметрии. Я хочу... Её голос прервался, она уткнулась лицом в плечо Нессы и зарыдала. В голос. Навзрыд. Как девчонка. Уже седая брюнетка гладила её по голове. Чувствовала, как трясутся её плечи, чувствовала, как дорогое пальто намокает от слез. — Мириам... Мириам, посмотри на меня. Она подняла голову. Красные глаза, мокрые щеки, размазанная тушь. Она никогда не была такой. Никогда. — Если я останусь, — тихо сказала Несса, — ты будешь смотреть, как я угасаю. Ты будешь видеть, как я таю с каждым днем. Ты будешь держать меня за руку, когда мне будет больно. Ты будешь знать, что ничем не можешь помочь. Ты готова к этому? — Да. — Ты будешь ненавидеть себя. Каждый день. За то, что не можешь спасти меня. — Я уже ненавижу себя. Двадцать лет. — А когда я уйду... — голос Нессы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Когда я уйду, ты останешься с этой болью. Навсегда. Без меня. Ты готова? Мириам молчала и смотрела в её глаза. Видела в них любовь, такую же огромную, как её собственная, такую же невозможную. — Нет, — прошептала она. — Я не готова. Я никогда не буду готова отпустить тебя. Ни сейчас. Ни через двадцать лет. Никогда. Несса улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь все. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому я ухожу сейчас. Чтобы ты не смотрела, как я умираю. Чтобы ты помнила меня вот такой. Живой. В этом дурацком Нью-Йорке. — Несса... — Нет. — Несса прижала палец к её губам. — Не надо. Ты же знаешь, что я права. Ты всегда знаешь. Мириам закрыла глаза. Потому что знала. Потому что Несса была права. Потому что смотреть, как угасает любовь всей её жизни — это было бы хуже смерти. Она поцеловала её в последний раз. Медленно. Нежно. Прощально. Вкус слез на губах, вкус двадцати лет разлуки, вкус любви, которой не дали случиться. — Я люблю тебя, — прошептала Мириам в её губы. — Я знаю. — Несса улыбнулась. — Я всегда знала. Она отстранилась, поправила пальто, вытерла слезы и шагнула назад. — Прощай, Мириам. — Прощай, Несса. Баронесса пошла, на этот раз быстро, не оглядываясь. Скрылась за углом, исчезла в толпе, растворилась в вечернем Нью-Йорке. Миранда стояла, прислонившись спиной к холодной стене. Стояла долго. Слушала, как затихают шаги, слушала, как разрывается сердце. А потом достала из сумки шарф. Тот самый, связанный неровными петлями и прижала его к лицу.

Он все ещё пах ею.

***

Телефон так и не зазвонил. Ни в то воскресенье. Ни в следующее. Никогда.