В другой жизни

Лондон, 1979 год. Квартира Баронессы. Точнее, каморка, которую она гордо называла квартирой. Одна комната с продавленным раскладывающимся диваном, швейной машинкой на кухонном столе, где вечно стоял запах кофе и сигарет. Мириам говорила, что здесь пахнет бедностью и амбициями. Несса же огрызалась, что это запах будущего. Сейчас это будущее спало на диване, свернувшись калачиком и натянув на себя край пледа. Мириам сидела за столом и при свете настольной лампы правила эскизы. Эти эскизы были не её. У Нессы был талант. Громадный, дикий, необузданный. Она могла нарисовать такое, от чего у Миранды перехватывало дыхание, но она не умела доносить это до людей. Эскизы выходили скомканными, линии были не всегда ровные, а пояснения — злыми и непонятными. «Если они не видят, что это гениально, значит, они слепые идиоты», — говорила Несса. «Если ты не можешь объяснить, почему это гениально, значит, ты плохой дизайнер», — отвечала Мириам. — Ты опять не спишь. Голос Нессы был хриплым ото сна, и в этом хриплом шепоте было столько тепла, что у Мириам внутри что-то дрогнуло. Она обернулась, Несса лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на неё темно-голубыми глазами, в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце пропускало удар. Растрепанные волосы падали на лицо, а старая футболка сползла с плеча, открывая острую ключицу. В свете лампы кожа казалась фарфоровой, почти светящейся изнутри. — Я правлю твои эскизы, — тихо ответила та. — Спи. — Не хочу. Несса села, потянулась, хрустнув шеей, запустила пальцы в спутанные волосы и откинула их назад. В этом движении было столько грации, что Мириам замерла, забыв дышать. Она встала, босиком прошлепала по холодному полу, каждый шаг отдавался тихим шлепком по линолеуму, и забралась на колени к Мириам, обхватив её ногами. Колени уперлись в бока, руки обвили шею. Мириам чувствовала тепло её тела даже сквозь одежду, чувствовала, как бьется её сердце, близко-близко, почти в унисон с её собственным. — Сдвинься, женщина. Я тут главная. — Тут главная я, потому что единственная, кто умеет работать не только руками, но и языком. Тебе же надо продавать эти эскизы. — Осторожнее, Принчек. Языком я тоже умею. В её голосе была та привычная дерзость, но пальцы, гладящие затылок Мириам, были такими нежными, что у той перехватывало дыхание. Она фыркнула, но обняла её за талию, притянула ближе, Несса же уткнулась носом ей в шею и замерла. Теплое дыхание щекотало кожу, и по позвоночнику пробегали мурашки. Мириам чувствовала, как девушка расслабляется в её руках, как уходит напряжение из плеч, как она становится тяжелее. — Пахнешь кофе и бумагой, — пробормотала Несса. — Невкусно. — А ты пахнешь сном и упрямством. Тоже не сахар. — Мы идеальная пара. — Мы катастрофа. Несса подняла голову, посмотрела в голубые глаза. В этом взгляде было столько всего: любовь, страх, надежда, отчаяние, что Мириам почувствовала, как к горлу подступает ком. — Катастрофа, которая вместе. Это главное. Миранда хотела ответить, но в горле уже встал ком. Она просто поцеловала её в лоб, долгим, медленным поцелуем, задержавшись губами на теплой коже. И они просидели так очень долго, Мириам гладила большим пальцем поясницу Нессы, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки тепло её тела, чувствуя, как она дышит, ровно, глубоко, убаюкивающе. Несса же перебирала пряди волос на затылке Мириам, наматывая на палец и тут же отпуская, и от этого простого движения по всему телу разливалось тепло. За окном шумел дождливый Лондон, капли стекали по стеклу неровными дорожками, и Мириам ловила себя на мысли, что никогда не чувствовала себя так... дома. Нигде. Только здесь, с этой сумасшедшей женщиной на коленях, в этой дурацкой каморке, пахнущей дешевым кофе и табаком. В окнах напротив то зажигался, то гас свет, на столе горела лампа, отбрасывая золотистый круг на разбросанные эскизы, которые ждали своего часа. — Мир, — тихо сказала Несса. — М? — Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет потом? — В каком смысле? — Ну... — Несса замялась, теребя край её рубашки, наматывая ткань на палец и снова расправляя. Это было такое детское, такое беспомощное движение, что у той снова сжалось сердце. — Когда мы закончим учебу, когда разъедемся. Ты поедешь в Нью-Йорк, я останусь здесь. И что? Мириам молчала. Она думала об этом каждый чертов день. Каждую ночь, когда Несса засыпала у неё на плече, и она смотрела в потолок, слушая её ровное дыхание. Каждое утро, когда просыпалась и видела это лицо рядом, расслабленное во сне, без обычной защитной маски, такое беззащитное, такое родное, что хотелось плакать. — Не знаю, — честно ответила она. — Я стараюсь не думать. — А я стараюсь, но не получается. Несса слезла с её колен, ноги коснулись холодного пола, и она поежилась. Мириам видела, как мурашки побежали по её коже, и ей отчаянно захотелось снова прижать её к себе, согреть, защитить от всего мира, но Несса уже шла к окну. Она раздвинула дешевый тюль и прижалась лбом к холодному стеклу, пальцы уперлись в подоконник с облупившейся краской, а на стекле тут же образовался мутный круг от дыхания. — Я боюсь, Мириам. Боюсь, что однажды ты выберешь карьеру. И будешь права. — Несса... — Нет, дай сказать. Ты талантливая. Не так, как я — дико и беспорядочно, а по-настоящему. Ты умеешь строить, планировать, пробивать. Ты станешь великой. А я... — голос дрогнул — я просто буду шить по ночам и ждать, когда ты позвонишь. Мириам встала, ножки стула скрипнули по линолеуму. Она подошла сзади и обняла, прижавшись щекой к спине. Через ткань футболки чувствовала, как бьется сердце Нессы, слишком быстро, слишком неровно, как у пойманной птицы, чувствовала, как дрожит её тело. — Глупая, — прошептала она в ткань. — Самая глупая женщина в Лондоне. — Это я и без тебя знаю. — Ты станешь великой не потому, что я рядом. Ты станешь великой, потому что не умеешь иначе, потому что ты шьешь, как дышишь, потому что твои платья — это не просто ткань, это... это ты. Несса развернулась в её руках. В глазах блестели слезы, но ни одна не скатилась, Несса не позволяла им падать. Эта была вечная борьба: слезы против гордости. — Скажи это ещё раз. — Что? — Про платья. Про то, что это я. Мириам посмотрела ей в глаза и взяла лицо в ладони. Кожа под пальцами была теплой и влажной, большие пальцы провели по скулам, очертили линию челюсти. Она чувствовала, как бьется жилка на виске Нессы. — Твои платья — это ты. Дикие, нервные, неудобные, гениальные. И я люблю их. И тебя. Идиотку. Несса улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Мириам внутри все переворачивалось. Уголки губ дрогнули, глаза вспыхнули, и на секунду исчезла вся эта броня, вся защита, все "я сильная, я справлюсь". Осталась просто Несса, растрепанная, в старой футболке, босиком на холодном полу, с глазами, полными любви и страха. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты командуешь моими эскизами. — Я не командую. Я помогаю. — Ты командуешь. — Несса ткнула пальцем ей в грудь. — Но я позволяю! Потому что знаю: ты хочешь как лучше. Девушка перехватила её палец, сжала в кулаке, потом наклонилась и поцеловала её. Долго. Медленно. Будто пробуя на вкус. Губы Нессы пахли мятой и сигаретами, она курила перед сном, тайком, думая, что та не замечает. Мириам замечала всё. Она чувствовала, как дрожит Несса, то ли от холода, то ли от чего-то другого, как пальцы впиваются ей в плечи, как дыхание сбивается, становится рваным, горячим, как сердце колотится где-то в горле (у обеих). Дождь за окном усилился. Каждые несколько секунд мокрые листья ударялись о стекло и медленно сползали вниз. А в комнате было слышно только их дыхание и далекий шум воды в трубах. Мириам отстранилась первой и провела большим пальцем по нижней губе Нессы, смахивая капельку слюны. Та же прикрыла глаза, и в этом жесте было столько доверия, столько нежности, которую она обычно не показывает на людях. — Знаешь, чего я хочу на самом деле? — прошептала Несса, не открывая глаз. — Чего? — Чтобы, когда мы станем старыми и страшными, мы сидели вот так же. Ты — за моими эскизами, а я — на твоих коленях. И спорили о том, кто главный. — Ты всегда будешь на моих коленях? — Всегда. — Несса наконец открыла глаза, в них плескалась такая надежда, что Мириам стало страшно. — Потому что ты сильнее, а я красивее. Справедливый обмен. Мириам засмеялась. Это был редкий звук, который Несса обожала ловить. Она запрокинула голову, и смех вырвался из горла, хрипловатый, низкий, настоящий и вместе со смехом вырвалась любовь, такая огромная, что, казалось, не помещается в груди. — Идиотка. — Сама идиотка. Они вернулись на диван. Несса плюхнулась первой, Мириам аккуратно легла рядом, натянула на них обеих плед. Несса тут же придвинулась, уткнулась носом в плечо, забросила ногу на бедро, рука сама собой легла на грудь, прямо на сердце. Мириам чувствовала тепло её ладони сквозь ткань, чувствовала, как бьется её сердце под этой ладонью, и думала: вот оно. Счастье. Оно пахнет дымом и тяжелыми духами, оно дышит в шею и сопит во сне. Мириам смотрела в потолок, слушала, как дыхание Нессы становится ровнее, как дождь барабанит по крыше, как где-то далеко проехала машина, редкий звук для этого района в такое время, чувствовала тепло её тела, прижавшегося к ней, чувствовала, как с каждым выдохом Несса становится тяжелее, проваливаясь в сон. Та уже почти заснула, когда она вдруг сказала: — Несса. — М? — Я никогда не выберу карьеру вместо тебя. Запомни это. Между ними повисла тишина. Мириам чувствовала, как слова повисают в воздухе, тяжелые и неправдивые, чувствовала, как Несса замерла, ещё не до конца проснувшись, но уже улавливая фальшь. Потом прозвучал сонный, чуть охрипший голос: — Врешь ведь. — Вру, — честно призналась Мира. Её пальцы гладили волосы Нессы, наматывая на палец темные пряди, — но очень хочется, чтобы это было правдой. — Тогда сделай так, чтобы было правдой, — пробормотала брюнетка, окончательно проваливаясь в сон. — Ты же у нас главная по планированию. Мириам смотрела в потолок, слушала дыхание любимой и думала. Как сделать, чтобы правда не раздавила их обоих? Как сделать, чтобы этот миг длился вечно? Как сделать, чтобы утро никогда не наступило? Ответа не было. Но было утро. Был новый день. Были эскизы, которые ждали. И была Несса, которая спала, уткнувшись носом ей в плечо, чуть посапывая во сне. Мириам чувствовала, как её ресницы щекочут кожу, чувствовала тепло дыхания, чувствовала, как подрагивают её пальцы во сне. Этого было достаточно.

***

Два дня спустя. Мастерская в институте. — Ты издеваешься надо мной?! Несса стояла над столом и смотрела на свои эскизы. Они были перерисованы. Аккуратно, тонко, с пояснениями на полях, с расчетами ткани, с пометками о крое, Мириам даже подписала карандашом рекомендованные цвета, мелким, ровным почерком, каким конспектировала лекции. В голосе Нессы звучало возмущение, но девушка видела, как дрогнули её губы, когда она рассматривала исправления. Видела, как в глазах мелькнуло что-то… благодарность? удивление? нежность? — Я тебе помогаю, — Мириам даже не подняла головы от своей работы. Её собственные эскизы лежали стопкой слева: идеальные линии, выверенные пропорции, никакой спонтанности, но краем глаза она следила за Нессой, ловила каждую эмоцию на её лице. — Это не помощь. — Несса схватила один лист, поднесла к глазам. — Это... это, как если бы Моцарту сказали, как играть гаммы! — Моцарту не помешало бы. Он умер молодым и в долгах. Хочешь повторить его судьбу? Девушка схватила другой эскиз и нахмурилась. Между бровей возникла знакомая складка, она появлялась, когда Несса была чем-то озадачена или расстроена. Мирам знала эту складку, как свои пять пальцев. — Ты написала здесь «убрать асимметрию»? Ты с ума сошла?! Асимметрия — это моя фишка! — Твоя фишка — это когда асимметрия работает. А здесь она просто кривая. — Мириам наконец подняла голову, поправила очки. — Посмотри на линию плеча. Несса посмотрела. Прищурилась. Повернула лист под разными углами. Блондинка видела, как до неё доходит, медленно, но верно, видела момент, когда сопротивление сменяется пониманием. — Черт. — Что? — Черт, ты права. В её голосе звучало изумление, будто она в сотый раз убеждалась, что Мириам действительно видит то, чего не видят другие. И в этом изумлении была такая искренняя благодарность, что у той потеплело внутри. Она улыбнулась краем губ, торжествующее, но сдержанно. — Я всегда права. — Не беси. — Иду к этой цели. Несса швырнула в неё скомканной бумажкой, первой, что попалась под руку. Мириам поймала, не глядя, не отводя взгляда от эскиза. Этот маленький жест, пойманная бумажка, был для них двоих чем-то большим. Игрой, ритуалом или языком любви, на котором говорили только они. — Ты невыносима. — Ты тоже. Иди сюда. Несса подошла. Стул Мириам скрипнул, когда та развернулась. Руки сами собой обняли Нессу за талию, притянули ближе, джинсовая ткань коснулась коленей. Она чувствовала тепло её тела, чувствовала, как пахнет её кожа, всё тем же дымом, всё той же мятной конфетой, которой брюнетка пыталась перебить запах сигарет, и ещё чем-то неуловимо родным. — Слушай меня, фон Хеллман. Если ты ещё раз скажешь, что я тебя учу, я обижусь. Я не учу, я показываю, как донести твою гениальность до тех, кто не умеет читать мысли. Это называется «помощь». Принимается? Несса смотрела на неё сверху вниз, голубые глаза блестели. А солнце из высокого окна мастерской падало на них, высвечивая пылинки в воздухе, и в этом свете она казалась почти нереальной, видением, мечтой, чем-то слишком прекрасным, чтобы быть правдой. — Принимается. — Хорошо. А теперь поцелуй меня, потому что я заслужила. — Скромность — не твой конек. — Скромность — для неудачников. Я не из их числа. Несса наклонилась, её пальцы скользнули по щеке Мириам, зарылись в волосы на затылке, потянули чуть назад, открывая шею. От этого прикосновения по позвоночнику пробежала дрожь: сладкая, томительная. Она целовала её медленно, с чувством, будто хотела запомнить каждое мгновение. Никакой спешки, никакой жадности, только благодарность и нежность, которую словами не передать. Мириам чувствовала, как губы Нессы двигаются по её губам, мягко, настойчиво, любяще, чувствовала, как пальцы в её волосах сжимаются и расслабляются в такт поцелую. Её же руки на талии брюнетки сжались крепче, одна ладонь скользнула под край футболки, коснулась теплой кожи поясницы. Несса выдохнула в поцелуй, коротко, прерывисто, будто выныривая из глубокой воды. Этот выдох отозвался где-то внизу живота Мириам теплой волной. Когда они оторвались друг от друга, в мастерской стало подозрительно тихо. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и этот звук вернул их в реальность, но Мириам все ещё чувствовала вкус губ Нессы на своих губах, все ещё ощущала тепло её дыхания. — Знаешь, что я поняла? — прошептала Несса, все ещё касаясь губами её губ. — Что? — Что, если мы когда-нибудь расстанемся, я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь. В этих словах было столько боли, столько страха, столько любви, что у Мириам перехватило дыхание. Она отстранилась и посмотрела так серьезно, как смотрела на преподавателей, когда они ставили ей четверки, без улыбки и без смешинок в глазах. — А если не расстанемся? — Тогда буду любить. И ненавидеть. Одновременно. — Звучит как план. Несса усмехнулась. — С тобой всегда звучит как план. Даже хаос. — Потому что я умею организовывать. — Организаторша хренова. — Сама такая. Они сидели в мастерской, обнявшись. Мириам гладила большим пальцем выступающие позвонки на спине Нессы, считала их, как четки. Та же водила пальцем по вороту её рубашки, чертила невидимые узоры. За окном снова пошел дождь: лондонский, промозглый, вечный. Но внутри было тепло. Так тепло, что обе почти верили, что это продлится вечно. Потому что они были вместе. Пока.