В другой жизни

Три месяца спустя. Та же мастерская, тот же дождь. Несса стояла у окна уже полчаса, дождь барабанил по стеклу, и она смотрела, как капли стекают вниз, перегоняя друг друга. В руке дымилась сигарета, она курила в мастерской, хотя это было запрещено. Плевать. Миранда вошла и сразу поняла: что-то не так. Воздух в комнате был другим, тяжелым, спертым, пропитанным чем-то нехорошим. Несса не обернулась на звук открываемой двери, не бросила свое обычное «явилась — не запылилась». Просто стояла, и дым от сигареты поднимался к потолку, смешиваясь с запахом мокрой шерсти от пальто. — Несса. Тишина. Миранда скинула пальто на спинку стула, подошла ближе и остановилась в шаге. Сердце бешено колотилось. — Что случилось? Несса глубоко затянулась, выдохнула дым в стекло, на мгновение он заслонил вид на серый Лондон. — Мириам, нам надо поговорить. Голос был спокойным, холодным, а главное чужим. Таким Несса говорила с теми, кого не пускала в свой мир: с продавщицами в магазинах, с вредными преподавателями, с навязчивыми поклонниками. Таким она никогда не говорила с Мириам. Она замерла, внутри что-то неприятно сжалось. — Я слушаю. — Я получила предложение. — От кого? — От дома «Хардинг» — Несса наконец обернулась. Лицо спокойное, на нем была маска, которую не пробить, но Мириам видела, видела тени под глазами, практически синие, глубокие, как следы от бессонной ночи, видела, как дрожат уголки губ, видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих сигарету. — Знаешь таких? Собственные показы два раза в год, работа с тканью. И это настоящая работа. Не стажировка, не подай-принеси, а ассистент дизайнера. Мириам моргнула и попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Это же… это же здорово, Несса. Это то, о чем ты мечтала. — Да. — она не двигалась с места и снова отвернулась к окну. — Только это в Лондоне. Мириам чувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее, как стены сдвигаются, как сердце проваливается куда-то вниз. — И? — И я знаю, что ты уезжаешь через месяц. В Нью-Йорк. Дождь барабанил по стеклу, где-то в коридоре смеялись студенты, а здесь, в мастерской, повисла тишина. Блондинка чувствовала, как эта тишина давит на уши, как вдавливает в пол. — Мы знали, что это случится, — тихо сказала она. — Мы говорили об этом. — Говорили. — Несса резко обернулась. Маска треснула, глаза блестели слишком сильно. — Но говорить и жить этим — разные вещи, Мириам! Ты понимаешь? Разные! Она швырнула окурок в пепельницу, тот жалобно зашипел, коснувшись дна. Этот звук, шипение умирающей сигареты, почему-то врезался в память Мириам навсегда. — Ты уедешь. Я останусь. И что? Что мы будем делать? Писать письма? Звонить по таксофону раз в месяц, потому что междугородняя связь стоит бешеных денег? Ждать встреч раз в полгода? — Несса… — Нет, дай сказать! — голос сорвался, но девушка тут же взяла себя в руки. Сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Я хочу просыпаться с тобой. Каждое утро. Я хочу, чтобы ты видела, как я шью. Хочу спорить с тобой о дурацких линиях плеча. Хочу, чтобы ты правила мои эскизы и бесила меня своим идеальным почерком! Она сделала шаг вперед, потом ещё один. Мириам видела, как блестят глаза, как она борется с собой: не разреветься, не разреветься, не разреветься. — Я не хочу просто знать, что ты есть где-то там, за океаном. Я хочу чувствовать тебя рядом. Она стояла, не двигаясь. Внутри все сжалось в тугой узел, боль, страх, любовь, отчаяние, все перемешалось в один огромный ком, который душил, не давал дышать. — Чего ты хочешь? — очень тихо спросила Мириам. — Я хочу, чтобы ты осталась, — выдохнула Несса и тут же отвернулась, будто эти слова жгли ей губы. — Но это неправильно. Я не имею права. — Ты имеешь. — Не имею! — Несса резко развернулась, — Потому что, если я скажу это, и ты останешься, ты будешь винить меня. Каждый раз, когда что-то пойдет не так. Каждый раз, когда будешь думать о том, что могло бы быть. И я не вынесу этого, Мириам. Я не вынесу твоего молчаливого «это ты виновата» через пять лет. Мириам шагнула вперед и взяла её за плечи, Несса дернулась, но не вырвалась. — Несса. Посмотри на меня. Несса подняла глаза. Мокрые. Чертовы слезы, которые она ненавидела в себе больше всего на свете, предательски блестели на ресницах. Одна сорвалась и побежала по щеке. Мириам видела, как та ненавидит себя за эту слабость, как хочет остановиться, но не может. — Я не знаю, что будет, — сказала блондинка. — Я не умею загадывать. Но я знаю одно: если я уеду, а ты останешься, это не конец. — Это начало конца. — голос дрогнул, сломался. — Нет. Это просто другая дорога. И мы ещё посмотрим, куда она приведет. — Ты такая оптимистка. С каких пор? — С тех пор, как встретила тебя. Несса всхлипнула, коротко, зло, стыдливо. Ударила кулаком по груди блондинки, не больно, скорее для порядка. Мириам чувствовала этот удар: слабый, отчаянный, полный любви. — Не смей говорить такие вещи, когда я пытаюсь быть сильной. — Ты сильная. — она стерла слезу с её щеки большим пальцем, кожа под ними горела. — Самая сильная из всех, кого я знаю. Поэтому ты справишься. И я справлюсь. А через двадцать лет мы встретимся и посмотрим друг на друга. — И что? — прошептала Несса. — И ты скажешь: «Ну что, дура, добилась своего?» А я скажу: «Добилась. А ты?» А ты скажешь: «Я — Баронесса, чего ещё добиваться». Несса засмеялась сквозь слезы. Смех вышел сиплым, срывающимся, но настоящим. В этом смехе было всё, и любовь, и боль, и надежда, и отчаяние. — Ты идиотка. — Ты уже говорила. — И ещё скажу. — Говори. Я люблю, когда ты говоришь. Они обнялись. Крепко, до хруста, до боли в ребрах. Мириам зарылась лицом в волосы Нессы, пахнущие дымом (как всегда), вдыхала этот запах, пытаясь запомнить его навсегда. Несса же вцепилась в её рубашку на спине, скомкала ткань в кулаках. Обе чувствовали, как дрожит тело другой, как бьется сердце. А дождь за окном не стихал. — Я буду писать тебе, — прошептала Несса в плечо. Губы шевелились у самой ткани, щекоча кожу. — Ты не умеешь писать. — Научусь. Ради тебя. — А я буду звонить. Раз в неделю. По воскресеньям. — Это дорого. — Плевать. — Мир? — М? — Я правда люблю тебя. Даже когда ты бесишь. — Я знаю, глупая. Я тоже. Они стояли в мастерской, обнявшись. Снаружи шумел Лондон, но здесь, в этом маленьком пространстве, пахнущем тканью и сигаретами, был только их собственный мир. Потому что обе знали, что скоро все закончится.

***

Четыре недели спустя. Вокзал. Мириам должна была заехать к родителям в Шотландию перед поездкой. Перрон был забит людьми. Кто-то бежал, опаздывая к поезду, кто-то обнимался на прощание, кто-то просто стоял с растерянными лицами. Носильщики толкали тележки с багажом, пахло пирожками и дорожной пылью, а Мириам стояла у вагона, сжимая в руке билет. Чемодан уже погрузили, оставалось пять минут. Несса не пришла. Она сказала, что не придет, сказала ещё тогда, в мастерской: «Ненавижу вокзалы». Девушка и не надеялась, но где-то в глубине души, в самом темном углу, все равно ждала. Она смотрела на часы, на толпу, на вход в зал ожидания. Никого. С каждой секундой надежда угасала, оставляя после себя глухую, ноющую боль. Мириам чувствовала, как эта боль разрастается в груди, заполняет легкие, мешает дышать. Проводник уже начал закрывать двери. — Мисс? — позвал он. — Поезд отправляется. Мириам кивнула, не оборачиваясь, сделала шаг к вагону. Сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться. — МИРИАМ! Голос перекрыл шум перрона. Она замерла и обернулась. Несса бежала, расталкивая людей, с развевающимися волосами, в старом пальто, надетом нараспашку. В руках она сжимала какой-то сверток. Она добежала. Остановилась в двух шагах, тяжело дыша. Глаза блестели, а щеки раскраснелись от бега. Мириам чувствовала, как от облегчения подкашиваются ноги, как сердце сначала замирает, а потом начинает биться с удвоенной силой. — Ты сказала, что не придешь, — выдохнула с облегчением. — Я врунья. — Несса шагнула вперед и сунула ей в руки сверток. — Держи. Чтобы не забывала. Мириам развернула ткань. Это был шарф. Черный, связанный вручную, с неровными петлями, с ошибками, но безумно милый и теплый. — Ты связала? — голос сел. — Ты не умеешь вязать. — Научилась. Ради тебя. Она смотрела на шарф, потом на Нессу, на её дрожащие губы, на руки, которые она прятала в карманы. Наверное, исколола спицами все пальцы. Мириам чувствовала, как любовь переполняет её, выплескивается через край, смешивается с болью предстоящей разлуки. — Несса… — Молчи. — Несса шагнула вперед и поцеловала её. Прямо на перроне, при всех. Отчаянно, солено от слез, которые наконец потекли по щекам. Мириам чувствовала вкус этих слез на губах, соленый, горький, настоящий. — Я люблю тебя, слышишь? Ты там… ты там не смей забывать. Не смей становиться чужой. — Не стану. — прижалась лбом к её лбу. — Я позвоню. В воскресенье. — Я буду ждать. — Всегда? — Всегда. Проводник свистнул. Двери начали закрываться. — Беги, — сказала Несса. — Беги, Мириам. Она вскочила в вагон за секунду до того, как двери захлопнулись и прижалась лицом к стеклу. Несса стояла на перроне. Маленькая, в своем дурацком пальто, с мокрым лицом. Она не махала рукой, просто стояла и смотрела. Поезд тронулся. Мириам смотрела, как фигура становится все меньше и меньше, пока не исчезла совсем. Шарф в руках пах дымом и дождем, надоели эти метафоры про дождь и дым, это пахло её запахом, запахом её любимой Баронессы, черт возьми. Она прижала его к лицу и закрыла глаза, по щекам текли слезы, которые она даже не пыталась остановить