В другой жизни

Первое воскресенье. Нью-Йорк. Старуха миссис Коэн, у которой Миранда снимала комнату, разрешала пользоваться телефоном только в экстренных случаях. «Экстренный случай, мисс Пристли? Смерть, роды или пожар?» — Умирает бабушка, — врала Миранда каждое воскресенье. Бабушка умерла, когда Мириам было двенадцать, но миссис Коэн об этом не знала. И Миранда бежала через три квартала к телефонной будке на углу Седьмой авеню и Двадцать третьей улицы. Маленькой, облезлой, с разбитой лампочкой внутри и вечным запахом мочи в углу, но это был единственный телефон, до которого она могла добежать за те десять минут, пока миссис Коэн отвлеклась на свои кастрюли. В первое воскресенье она набрала номер дрожащими пальцами. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно даже в трубке. Гудки. Один. Второй. Третий. — Алло? — голос Нессы был хриплым. Спала? Ждала? — Это я, — сказала Миранда. Тишина. Потом выдох, такой громкий, будто брюнетка стояла рядом. — Ты позвонила. — Я обещала. — Как там Нью-Йорк? — Холодно. Шумно. Чужой. — А ты? — Я скучаю. В этих двух словах было столько боли, столько тоски, что Миранда сама удивилась, как они поместились в такую короткую фразу. Наступила долгая пауза. На линии что-то потрескивало. — Я тоже, — наконец сказала Несса. — Дико скучаю. Сегодня ночью перешивала подол и поймала себя на том, что хочу спросить у тебя совета. Повернулась, а тебя нет. Миранда закрыла глаза и представила её в каморке, лампу на столе, эскизы, пустой стул рядом. Острая боль пронзила грудь. — Я бы сказала, что подол надо делать ровным. — А я бы сказала, что ты ничего не понимаешь в асимметрии. — А я бы сказала… — Мириам. — голос Нессы перебил, но мягко. — Я рада, что ты позвонила. — Я буду звонить каждое воскресенье. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Десятое воскресенье. Нью-Йорк. — Алло? — Привет. — голос Миранды звучал устало. — Прости, сегодня недолго. У меня дедлайн, правлю материалы. — Понимаю. — Что у тебя? — Ничего. Шью. Сплю. Жду воскресенья. В голосе брюнетки звучала такая покорность судьбе, что у Миранды сжалось сердце. — Несса… — Я знаю. Ты занята. Я понимаю. Просто… иногда кажется, что, между нами, океан. В прямом и переносном смысле. Миранда молчала. Что она могла сказать? Что тоже чувствует это? Что с каждым днем голос в трубке становится все более далеким? Что она сама становится все более чужой в этом новом мире, где нет места Нессе? — Это просто расстояние, — сказала она наконец. — Оно не меняет того, что я чувствую. — Правда? — Правда. — Тогда скажи это. — Что? — Скажи, что любишь меня. Миранда оглянулась. Вокруг будку обтекали люди с бумажными стаканчиками кофе, спешили по своим делам, кто-то сигналил на дороге. Все эти чужие люди, которым нет дела до её любви, до её боли, до её разрывающегося сердца. — Несса, здесь… — Я поняла. — голос стал тише. — В другой раз. Пока. Трубка запищала гудками. Миранда смотрела на телефон и чувствовала, как внутри что-то необратимо ломается.

***

Двадцатое воскресенье. Лондон. Телефон зазвонил в два часа ночи. Несса подскочила, сбросила одеяло, побежала босиком к аппарату в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле, неужели? Неужели она? — Алло? Мириам? — Несса. — голос был чужим. Официальным. — Прости, что так поздно. У меня всего пять минут. — Ничего. Я рада. Как ты? — Нормально. Работаю. Слушай, в следующее воскресенье не позвоню. У меня встреча. — А через воскресенье? — Там тоже… Несса, давай договоримся: я буду звонить, когда смогу. Хорошо? Холод пробирал до костей. Несса стояла босиком на линолеуме и чувствовала… да ничего она не чувствовала. Пустоту в сердце и звон в ушах. Как будто мир перестал существовать, осталась только эта боль. — Хорошо, — сказала она. — Как скажешь. — Не злись. — Я не злюсь. — Ты злишься. — Мириам, я правда не злюсь. Я просто… — она замолчала, подбирая слова. — Я просто начинаю привыкать к тому, что тебя нет. На том конце провода повисла тишина. Такая длинная, что Несса подумала — разъединили. — Ты этого хочешь? — спросила Миранда наконец. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Но ты не рядом. И я не знаю, сколько можно жить воспоминаниями. — Несса… — Все нормально. Правда. Иди на свою встречу. Я позвоню, когда смогу. Теперь моя очередь? — Не надо так. — Как? — Я не знаю. — в голосе Миранды впервые проскользнуло что-то живое. — Я не знаю, как надо. Я просто пытаюсь выжить здесь. И ты там. И между нами… — Океан. Я знаю. — И я не знаю, как его переплыть. Несса прижалась лбом к холодной стене. В коридоре пахло сыростью и одиночеством, таким острым, таким всепоглощающим, что казалось, оно заполняет каждую клеточку тела. — Я тоже не знаю, Мириам. Я тоже.

***

Тридцатое воскресенье. Нью-Йорк. Телефон не зазвонил. Миранда просидела весь вечер около телефона в квартире миссис Коэн. Сегодня старуха ушла к сестре, и Миранда могла сидеть сколько угодно, не придумывая историй про умирающих бабушек. Она сидела и смотрела на телефон. Ждала. Надеялась. С каждой минутой надежда таяла, оставляя после себя глухое отчаяние. В понедельник она позвонила сама. С работы, украдкой, когда начальник ушел на обед. Пальцы дрожали так сильно, что она дважды сбрасывала номер. — Алло? — Несса, это я. Ты не позвонила вчера. — Да. — голос спокойный, слишком спокойный. — Я решила, что хватит. — Что? — Хватит ждать воскресенья, Мириам. Хватит жить от звонка до звонка. Хватит разговаривать с тенью. — Несса, что ты несешь? Мы же договаривались… — Мы договаривались быть вместе. А мы не вместе. Ты там, я здесь. И с каждым днем ты становишься все дальше. — Это не я становлюсь дальше. Это расстояние. — Расстояние — это просто цифры, Мириам. А между нами, не километры. Между нами, то, что ты перестала рассказывать мне о себе, то, что я перестала узнавать твой голос, то, что мы говорим ни о чем. Миранда молчала. Потому что это была правда. Самая страшная, самая горькая правда. — Я люблю тебя, — сказала она. — Это не изменилось. — Я знаю. И я люблю тебя. Но любви, — голос Нессы дрогнул впервые за весь разговор, — любви иногда недостаточно. — Что ты предлагаешь? Повисла пауза. Такая длинная, что Миранда услышала, как на той стороне кто-то кашлянул. Это были соседи, это были тонкие стены, это была жизнь, которая продолжалась несмотря на то, что у них внутри все умирало. — Я предлагаю отпустить, — тихо сказала Несса. — Не мучить друг друга. Не ждать. Не надеяться. — Ты серьезно? — Я устала, Мириам. Я устала быть сильной. Я устала ждать. Я хочу жить. Здесь. Сейчас. А не в воспоминаниях о том, что у нас было. — И у тебя есть кто-то? — голос Миранды стал жестким. Ревность обожгла горло, хотя она знала, что не имеет права. — Нет. И не будет ещё очень долго. Дело не в этом. Дело в том, что я хочу перестать чувствовать боль каждое воскресенье. Ты понимаешь? Миранда понимала, потому что чувствовала то же самое. Эту тупую, ноющую боль, которая приходила каждый седьмой день и не отпускала до следующего звонка. — Если мы отпустим сейчас, — сказала она медленно, — мы уже никогда не вернемся. — Я знаю. — Ты готова к этому? — Нет. — Несса всхлипнула, коротко, сдавленно. — Но я ещё меньше готова к тому, чтобы медленно убивать себя этой надеждой. — Несса… — Прощай, Мириам. Спасибо за всё. Правда. — Не вешай трубку. Несса. НЕССА! Гудки. Миранда стояла в телефонной будке на холодной нью-йоркской улице и слушала, как мир рушится на куски. Она чувствовала, как эти куски впиваются в сердце, разрезают легкие, не дают дышать.

***

Ночь того же дня. Лондон. Несса сидела на полу в мастерской, та же лампа, которую она притащила в модный дом, те же эскизы, тот же запах ткани, только стул напротив был пуст. Она держала в руках рисунок, тот самый, который Миранда подарила перед отъездом. Черное платье с рукавами-крыльями. Подпись на полях: «Баронессе фон Хеллман. Чтобы помнила, с чего начинала». — Я помню, — прошептала Несса в пустоту. — Я всё помню, Мириам. Слезы капали на бумагу, чернила расплывались. Она чувствовала, как они падают, тяжелые, горячие, и размывают линии, превращая идеальное платье в нечто расплывчатое, нереальное. Как и их любовь. Она сидела так до утра. Слушала дождь, смотрела на пустой стул. Чувствовала, как боль понемногу превращается в тупое онемение. Как сердце покрывается коркой льда. А потом встала, вытерла лицо и села за машинку. Потому что жизнь продолжалась. Даже если та, ради которой хотелось жить, осталась за океаном.