Возлюбленные

ДОЖДЬ И ПЕРСИКИ

1798        — Его здесь нет. Чарторыйский вздрогнул и обернулся на звук её голоса. Елизавета стояла в дверях гостиной. За окном шумел ливень, и Адам не услышал её появления. — Александр. Вы ведь к нему пришли? Его здесь нет. Князь смотрел на неё и молчал. Из-за потемневшего от грозы за окном неба в комнате было почти темно. Их летний деревянный дом, такой уютный, просторный и светлый обычно, сейчас казался девушке игрушечным кукольным домиком, которого легко может смести внезапно обрушившаяся стихия. Забавно. Выходит, они разминулись. Александр отправился разыскивать своего друга и, должно быть, попал как раз в грозу. А Адам пришёл сюда и теперь, волей погоды, не может покинуть дом и уйти. Эту повисшую неловкую тишину прервал оглушительный раскат грома. Он заставил обоих вздрогнуть и одновременно заговорить. — Тогда мне лучше подождать его... Вы не против? — Вам лучше остаться и дождаться его здесь... Елизавета замечает, что одежда на Чарторыйском промокла, и с рукавов его кафтана вода капает на ковёр. В гостиной пахнет лимонником. Этот запах его парфюма и запах дождя нравится ей. Она подумала, что если бы Адам мог быть явлением природы, то он бы непременно был бы дождём. Только не ливнем с градом, который колотит по стёклам сейчас, а таким моросящим, изнуряющим, холодным осенним дождём, которые так часто случаются в Петербурге. Они краткосрочны, и между ними на небе часто появляется солнце. В такой дождь даже можно гулять, и к нему можно привыкнуть. И его не замечать. Она привыкла к Чарторыйскому, как к естественной, уже ставшей родной непогоде. И так же привыкла к его любви, которую он думает, что так умело прячет. Нет, из Адама никудышный придворный игрок. Его стратегия заключается в том, чтобы избегать её, а если это оказывается невозможно и они, как сейчас, остаются наедине, он начинает говорить об Александре. — Вы промокли. Можете простудиться. Я найду Вам что-нибудь переодеться. Она вышла из комнаты и прошла к мужу, чтобы открыть его гардероб. У Саши с Чарторыйским даже практически одинаковый размер одежды, только князь чуть худее и выше. Впрочем, за время, проведённое при дворе, он всё-таки немного отъелся, стал не так чахоточно бледен и уже не имел каждую минуту страдающий вид. Прежде чем вернуться в гостиную с рубашкой и жилетом, Елизавета бросила взгляд в напольное зеркало. Она себе нравилась. Ей посчастливилось не попасть в ту категорию женщин, которые вечно ищут у себя недостатки. Впрочем, тот, кому предназначалась её красота, ей интересовался не более чем красивой вазой. На ней было перламутрового цвета лёгкое платье-туника, расшитое васильковым узором, и оно удивительно шло ей, подчёркивая нежную белизну кожи и цвет синих глаз. Подумав немного, девушка оставила шаль, которой прикрывала плечи, на кресле и вернулась в гостиную. Всунув Адаму сухую одежду и отправив его переодеваться, она велела служанке принести чай. Гроза на улице и не думала униматься, и за стеной из дождя почти не было видно ни леса, ни деревьев. Такой сильный ливень обычно не длится долго, однако он может перейти в затяжной дождь. Адам быстро вернулся, и они сели пить чай. Глядя, как он замер на противоположном крае дивана, она чувствует к нему сострадание. Тогда, на балу, она оборвала букет, который он преподнёс ей, но истерзанные стебельки принесла с собой домой и засушила то, что осталось от тех фиалок. Иногда она доставала и смотрела на них. Сухие цветы были печальны так же, как и их даритель. — Адам, я слышала, что давеча на балу Вы много беседовали с молодой княгиней Гагариной. Не думаете о женитьбе? — О женитьбе?.. — он в каком-то испуге уставился на неё. — Нет, пока я не думал. Почему Вы спросили? «Зачем я дразню его...» — Вам кто-нибудь нравится из наших девушек? Пауза. Чашка с блюдцем слегка дрогнули и застыли в руке у него. — Нравится. — Кто? — она улыбнулась. — Вы как будто не проявляете ни к кому интереса. Чашка со звоном опустилась на блюдце. Невероятно, но в тёмных глазах его она увидела гнев. Ей и самой уже совестно стало... — Зачем Вы это делаете? — чуть дрожащим голосом произнёс он. — Вы прекрасно знаете, кто... Я знаю, что Александр сказал Вам. Она не могла перестать улыбаться, как будто защищаясь этой улыбкой. — Вы не находите, что это нелепо и странно, что я о таком узнаю от него? Чарторыйский поставил чашку на стол, резко встал и, очевидно, направился к выходу. Она догнала его... — Адам, простите. Там дождь... — Она потянула его за рукав. — Я неудачно пошутила. Останьтесь. В комнате слишком темно, но Елизавете кажется, что если принести сейчас свечи — это нарушит что-то в пространстве. В естественном ходе вещей. В той темноте, которая вновь навела фантазии о старом замке. А может быть, темнота — это то, куда она погружалась все больше? Вчера, гуляя по лесу, она решила навестить ту самую, давно заброшенную скамейку на земляничной поляне. Ещё издалека, оставшись незамеченной среди веток деревьев и кустарников, она увидела сидевшего там Александра. А у него коленях одну ей знакомую придворную даму. Как будто завороженная заклятьем, она не могла заставить себя пошевелиться, отвернуться, уйти и в течение нескольких минут наблюдала постепенно разворачивающееся любовное действие. Во всей, так сказать, полной красе. Раньше она никогда вот так вот, в лицо, не видела измену своего мужа. И зачем-то себя заставляла смотреть. Смотреть на протяжении нескольких долгих минут, как Александр, завалив на скамейку, прямо там трахнул эту жалкую шлюху. И вот что удивительно. Вместо злобы и ревности или отчаянной боли, Елизавета испытывала лишь одно безграничное недоумение. Ведь она... некрасивая. Эта девушка. Она на несколько лет явно старше её. У неё лишний вес. И, судя по ужасному жёлтому платью, которое ей явно ещё и не по размеру, она не обладает даже элементарным вкусом. Она не уродина, конечно, но ей, Елизавете, проигрывает абсолютно во всём. Можно было допустить, что при этой наружности она интересный человек и собеседница, но Александр с ней был здесь явно не для разговоров. Вот с такой он, стало быть, может. А её, как экзотичный, нежный цветок, он посадил в горшок и выставил на продажу. Эй, кто хочет? Взгляните, какая у меня есть красота. И всё это в голове её рождало единственную, полную досады и безжалостную в своей откровенности мысль: меня он не хочет. Со мной что-то не так? Или с ним? Она даже намекать ему перестала. И её приводили в ярость советы Головиной как-нибудь ночью снова пробраться к Александру в кровать или (это уже запредельно!) накапать ему в чай какую-то возбуждающую штуку на травах. Сама мысль о том, что ей надо так унижаться, вызывала отвращение к процессу. Она не как его шлюхи, которые готовы прыгнуть на него, где ему вздумается. — Элиза, что с Вами? Вы о чём-то задумались... о чём-то грустном? Голос Адама вернул её в реальность. В его вечно печальном взгляде, когда он смотрит на неё, казалось, загорается надежда. Однажды он позволил себе очень много. Он сказал ей, что он в России остался из-за неё. Она не поверила, но оценила, чего стоило такое признание. И вот сейчас снова... Он молчит, но будто бы ждёт что-то. Ах да, он же задал вопрос ей, о чём она думала... Елизавета вдруг вспомнила ту их встречу, вечером, на скамейке. Когда она сидела одна, раздавленная ссорой с мужем... И он отдал ей свой жюстокор. А она, вредная, сказала ему, что он истоптал всю землянику. С чего она так взяла? Быть может это Александр трахал там своих девок? Неудивительно, что они вдвоём больше не ходили туда. — Я вспомнила нашу встречу в лесу, пару лет назад... Помните? — её вдруг накрыло ощущение чего-то светлого и очень чистого. Она думала, что это дождь, от которого порой до костей пробирает, смыть может так же всю грязь... — Конечно, я помню. — Вы мне тогда так не нравились. Но с тех пор многое изменилось. И одновременно... совсем ничего. А потом она встала и попросила его пройти за ней в другую комнату. И он встал и прошёл, неся зачем-то с собой чашку. Елизавета помнила очень отчётливо, как часы в кабинете у Александра показали шесть вечера. У них есть время пока идёт дождь. Когда они прошли в её спальню и она закрыла дверь, то по лицу его увидела, что он совершенно всё понял, и на мгновение на нём отразился такой ужас и страх, что она едва не передумала даже. Она забрала у него чашку и поставила ту на комод. Потом подошла и с нежностью коснулась чуть покрасневшего от волнения лица. Он был ей приятен. А его влюблённость делала почти прекрасным его в эту минуту. Она сама поцеловала его, и от ощущения прикосновения его губ внутри неё будто бы взорвалось что-то. Адам, всегда такой надменный и гордый, сейчас ей казался удивительно хрупким, и одного её поцелуя было достаточно, чтобы он вот так, разом, стал всецело её. Варя часто ей говорила, что «между любовниками всё очень просто», и сейчас Елизавета убеждалась, что та права. Это было настолько не похоже на то, что было у них с Александром, что казалось, что и она уже не она. Никаких неуместных реплик, возни, неловких прикосновений. И ей было так хорошо от нежных и полных желания поцелуев, от того, как Адам удивительно проворно и нетерпеливо раздевал её. Он обращался с ней именно так, как ей это представлялось всегда и хотелось, — уверенно, без излишней сентиментальности, но нежно и одновременно показывая, как он страстно желает её. И она... Она сама вот уже столько месяцев этого жаждала! Шок от тех картинок, которые Варя ей показала, а потом и вовсе перерисовывала для неё, прошёл быстрее, чем можно было ожидать. И Елизавета всё чаще в мыслях своих к ним возвращалась... Особенно когда Адам приходил к ним на ужин, и она ловила на себе этот взгляд... Какие были у него мысли? Что пряталось за темнотой этих бархатных глаз и учтивым тоном? Елизавета всё чаще ловила себя на том, что рассматривает его руки и представляет, как эти аристократичные, красивые пальцы могли бы касаться её. Каким бывает этот взгляд в минуту страсти? Как он целуется — с языком или без? Она воображала, что они ужинают, как обычно, втроём в их гостиной... Что она выходит провожать его и специально хлопает дверью... А он, зажав её в тёмный угол во входном коридоре, не в силах с собой совладать, овладевает ей, прижав спиной к стене. От одних этих мыслей девушку охватывало сладостное томление, и внизу живота начинало растекаться, будто масло на жарком солнце, тепло. Елизавета погружалась в эти фантазии, которые становились всё более развратными, хотя они и не вызывали в ней стыда. Ведь всё это было глубоко спрятано в её мыслях. Она ни с кем бы ими не поделилась и знала, что ни одну из них всё равно не воплотит никогда, и это давало ощущение безопасности. Но когда спустя час они с Адамом всё ещё были в её спальне, и она одевалась, то, с изумлением глядя на себя в зеркале, полураздетую, ясно вдруг поняла, что фантазия стала реальностью. А она... кто же она теперь? Осознание случившегося, которое было уже не воротить, окатило её, словно ушат ледяной воды. Она попросила уйти Адама. И то, каким было лицо его, когда он уходил, заставило ощутить жгучее чувство вины. Она взяла человека, взяла его чувства, вытащила их силой и, забрав себе, использовала для... удовольствия и... отмщения? Да, она не говорила ему «я люблю», и он, к счастью, ни разу не произнёс этого, но это не делает её поступок менее ужасным... Сидя в какой-то прострации на кровати, где ещё каких-то пятнадцать минут назад ей было так хорошо, Елизавета думала, что это не сон... Она по своей воле и желанию занималась любовью с лучшим другом мужа. В их доме. И сейчас её постельное белье едва уловимо пахло лимонником... Ей казалось, что этот запах был и на ней. Что он пропитал всю её кожу, и вся она, им зацелованная, будто стояла теперь навсегда за чертой, отделяющей её от неё прежней. А ещё ей подумалось, что Александр, когда вернётся, конечно, почувствует... и всё поймёт? «Это он... Он во всем виноват...» — опустошённая и в одну минуту чудовищно обо всём пожалевшая, Елизавета упала на разобранную постель и прижала к себе подушку. Александр вернулся через два часа, и она услышала его голос за стенкой. Она так и не вышла из комнаты и продолжала лежать на кровати, замерев в ужасе и слушая, как тикают громко часы. Тот самый лёгкий стук в дверь... — Лизхен... А ты чего... — он в недоумении стоял в дверях и смотрел на неё. — Сейчас восемь вечера. Ты что, уже спать легла? — Да... — прошептала она. Он вошёл, присел на кровать, совершенно бесцеремонно развернул её к себе и положил руку на голову. — А ты не заболела? Рано ещё. — Саша, уйди. — Спи, ладно... — он чмокнул её в щёку, ущипнул за бочок и вышел.

***

— Ты совершила ужасную ошибку, переспав с Чарторыйским. Но сделаешь невероятную глупость, если расскажешь об этом Александру. Елизавета же думала, что ошибкой тут было рассказать обо всём Головиной. Она привыкла делиться с Варей всем сокровенным, хотя всё чаще и чаще их мнения расходились. Варя, говоря, что желает ей лишь добра, кажется, готова была указывать не только, как ей поступать, но даже и как ей следует думать. Зная двор, она порой могла дать ценный совет, но Елизавету раздражало, что подруга над ней, уже не ребёнком, стремится удерживать шефство. Раздражала эта манера Вари отчитывать её, как дитя. Вот и сейчас... Она испугалась случившегося, была сбита с толку и с дуру рассказала той, что произошло у них с Чарторыйским. Хотя Варя, научившаяся легко угадывать перемены в её настроении, и так поняла по замкнувшейся и затихшей внезапно подруге: что-то случилось. — Просто забудь всё, что произошло. И главное, дай понять князю Адаму, что подобное никогда больше не повторится! Снова ложь... Вот чему Варя её постоянно учит! Да и как им делать вид? Боже, чем же лучше она тогда Александра? Если бы она знала, что ради этой возможности один час ощущать себя хорошо ей придётся заплатить долгими часами страданий, она бы прокляла себя и свою глупость... — Какой он хотя бы любовник? — этот сарказм в словах Вари выводит её из себя. — Замечательный! — сказав это ей в пику, она испытала вдруг неприятное чувство. Как будто бы обсуждала какое-то блюдо на вкус. Теперь ей было стыдно, когда она думала, что ей это «блюдо» действительно очень понравилось. И что если бы она хоть на секунду допускала возможность всё это продолжить, если бы не его чувства... Она бы продолжила спать с ним только ради одного удовольствия. Но какой же бессердечной надо быть дрянью, чтобы так поступить! Лёжа у себя в спальне и уставившись в потолок, Елизавета то себя беспрестанно страшно ругала, то вдруг ей казалось, что виноваты все, кроме неё... Неужели Адам не мог влюбиться в какую-нибудь другую девушку? Почему её собственный муж не хочет и не любит её? Зачем Варя её развратила своими советами и рисунками? Каждый вечер, неделю подряд, когда она видела Сашу, то собиралась сказать. Но он всё время заговаривал первый о чём-то... Устал, был чем-то расстроен. И она говорила всё время не то. — Послушай, ты не знаешь, что с Адамом? — спросил он её как-то. — Вот уже неделю, как он меня избегает... А вчера так и вовсе сказал, что будет просить отца о назначении его за границу на службу... — И добавил: — Он ведь приходил тогда к нам, когда мы разминулись. Лизхен, скажи, что ты его ничем не обидела! Я не могу позволить ему уехать! Нет, не могу! Он не может меня бросить сейчас! «Не может ЕГО бросить?» Перестав есть, она встала из-за стола, отложила салфетку и произнесла: — Я не обидела его, Саша. Я тебе в тот день с ним изменила. Муж уставился на неё, а потом засмеялся. Он решил, что она пошутила. Но, увидев её совершенно серьёзное лицо, перестал смеяться, и они так долго молчали, глядя друг на друга. А потом Александр спросил то, чего она совершенно не ожидала. Спросил с удивлением: — Ты поэтому не хотела, чтобы я его к нам приводил? Потому что он тебе нравился на самом деле? Она, пораженная, только вымолвила: «Ты говоришь, как сумасшедший... Ты мог бы хотя бы вид сделать, что тебе не все равно...» Не в силах не то что говорить с ним, но даже его просто видеть, она вышла из-за стола и заперлась у себя в спальне. Мысль о том, чтобы просто, как советовала Варя, продолжить жить свою жизнь, казалось невозможной. Абсурдной. Словно она упала лицом прямо в грязь и теперь ей надо подняться и дойти до места, где хоть как-то можно почиститься, но мысль об этом её страшно пугает. Пусть даже из сострадания никто на неё не посмотрит, но ведь она-то про себя всё видит и знает, и, кажется, легче просто продолжать так лежать в ожидании расплаты, чем идти в таком виде куда-то. Два дня она не покидала своих покоев. На третий день Александр прислал ей записку. Он сказал, что зайдет к ней вечером, чтобы поговорить. На мгновение в её голове мелькнула вдруг мысль, поразившая ее саму: «Адам хочет уехать...». Она могла бы оставить тут всё и поехать куда-нибудь с ним. Просто вырваться из этой клетки. Просто исчезнуть. Если он любит её, то мог бы спасти... Нет. Он такого никогда в жизни не сделает. Даже если бы она попросила... Александр пришёл поздно. Они сели на софу в её спальне, и Елизавета вспомнила их первую брачную ночь. Когда они не знали, что делать друг с другом. Так и сейчас — они муж и жена, но, кажется, стали совершенно чужими. Ничего не изменилось с тех пор... Господи, как вынести ей этот разговор теперь? — Лизхен, ответь только: ты его любишь? Она ожидала этот вопрос и едва не спросила с сарказмом: «А ты?» Должно быть, Саша ожидал, что она скажет «да». Она же ответила честно, что её преступление страшно как раз тем, что в нём нет и не было чувства. Но как она ему могла сейчас объяснить, что ей просто так надоело чувствовать себя нежеланной и одинокой! Что, может быть, какая-то часть её просто хотела ему... отомстить? И Адам так... для себя неудачно подвернулся со своей любовью? Теперь плохо всем. Она не хотела плакать, но всё же заплакала. Саша принялся её утешать, и от его доброты ей стало в десять раз хуже. — Это я виноват. Я прочитал твой дневник. И сказал Адаму, что ты, кажется, влюблена в него... Я так подумал... Она перестала плакать и в недоумении взглянула на мужа. Он читал... её дневник? «...я там видел рисунки...» Ей понадобилось несколько минут, чтобы всё осознать, и... в считанные секунды чувство вины, которое её так захлёстывало, испарилось. Его сменил гнев и ощущение, что над ней посмеялись. — Ты можешь мне сказать, кто дал тебе это? — Варвара Николаевна... — отпираться не было смысла. Тем более она уже и сама винила во всём Головину. — Они ещё у тебя? Рисунки. Покажи… Она помедлила несколько секунд, потом встала, подошла к комоду и отодвинула нижний ящик. Через минуту вновь села рядом, положив ему на колени чёрный кожаный несессер для бумаг. И Александр, достав рисунки, заставил её вновь покраснеть. Она не ожидала, что он их станет смотреть здесь, и думала, что он захочет их забрать и выбросить. Они сидели в почти тёмной комнате, бок о бок, и он клал ей зачем-то на колени один лист бумаги за другим... Елизавета не могла понять, как получилось, что их разговор теперь вылился вот в это. Она и одна-то так долго не могла на такое смотреть, а от ощущения присутствия Саши ей хотелось и вовсе закрыть глаза и отвернуться... — Это ты?.. Она с натуры рисовала? — едва слышно произнёс он и указал на рисунок, где была изображена длинноволосая обнажённая девушка. Он смотрел и будто бы никак не мог отвести глаз от листа бумаги, и его пальцы коснулись контуров силуэта, как будто лаская его. «Так это его возбуждает...» — внезапно поняла она. Эта мысль должна была бы вызвать сейчас отвращение, но не вызвала. Вместо неё девушка почувствовала странное любопытство. Она вдруг очень явственно ощутила, как прилегает к её телу одежда, почувствовала, как бедро её плотно соприкасается с бедром сидящего вплотную к ней мужа, что софа, на которой они сидят, очень жёсткая... А ещё, что внутри, в животе, у неё как будто постепенно разгорается и устремляется вниз теплая лава. Она не поняла, как это произошло, но вдруг обнаружила себя лежащей спиной на сиденье, и Александра, покрывающего поцелуями её грудь, шею и плечи. И сейчас эти поцелуи рождали в ней ощущения, от которых её повело, как от выпитого залпом стакана креплёного вина, а по телу пробежала сладкая дрожь возбуждения. Спустив руку вниз, Елизавета расстегнула крохотные пуговички на кюлотах, пробралась внутрь, и от ощущения такой горячей и уже твёрдой его плоти в ладони, её тело вдруг, отозвавшись, стало тяжёлым, словно готовый сорваться с ветки, наполненный соком фрукт. И желание погасило лишь на короткий миг вспыхнувший стыд, когда она ощутила мужскую руку, бесстыдно забравшуюся под юбку и старающуюся пробраться ей между ног. В какой-то момент Александр, устав от попыток как-то пристроиться на софе, поднял её на руки и перенёс на кровать. Он не стал на этот раз даже пытаться разделаться с их одеждой и просто, приподняв её платье и раздвинув ноги, вошёл в неё, нетерпеливо и резко. И это не было больно, напротив, его движения, чем сильнее и глубже они становились, тем сильнее отзывались внутри удовольствием, и в голове была лишь одна связная мысль: «О, пожалуйста, не останавливайся...» Эти сладостные ощущения становились острее и нарастали с каждой секундой, пока всем её телом будто не выстрелили куда-то в бесконечность, в звёздное небо, и это запредельное наслаждение не заставило девушку вскрикнуть и на мгновение будто пропасть... Елизавете понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Александр, уже скатившись с неё, лежал рядом, и кто-то из них должен был что-то сказать, но у неё не было сил. С трудом встав на дрожащие ноги, она обошла постель с другой стороны и, стащив с себя платье, легла в кровать. — Мне лечь с тобой? — донёсся до неё его голос. — Да. Едва он лёг к ней, Елизавета прильнула к мужу и, обняв его с незнакомым до этой минуты удовлетворением и упоением, уснула.

***

1799 «В Ваших глазах я столько раз видела пожар чувств, слёзы счастья и радости. Но порой мне кажется, как сейчас, что Ваше сердце из драгоценного камня и лишено настоящей способности чувствовать. Что всё это — не более чем Ваши фантазии, в которые Вы убегаете, спасаясь от скуки. Я не сомневалась, что Вы с Вашим мужем сможете найти понимание — ведь в своём эгоизме Вы так похожи... И, конечно, я поздравляю Вас с рождением ребёнка. Вы ведь этого так хотели. Не так важно, кто отец его, не правда ли? Я преклоняюсь перед Вашей практичностью. Мои советы определённо уже не нужны Вам... Я любила Вас всем моим сердцем, и всё, что делала для Вас, я делала из любви. И я по-прежнему желаю Вам счастья...» Елизавета не стала дочитывать письмо, без сожаления разорвала его и выбросила в корзину для бумаг. Ответа на это послание от неё и не ждали, но вот другое письмо на столе, на которое она должна что-то ответить. Впрочем, письмом назвать это трудно. Скорее записка. Несколько строк. «Я всегда буду Вас помнить. Будьте счастливы. Я забираю с собой мою любовь, зная, что у Вас останется нечто более ценное». Елизавета отложила письмо и подошла к маленькой кроватке, где только что проснулся и тихонечко закряхтел младенец. Невзирая на протесты императрицы и нянь, она настояла, чтобы детскую кроватку поставили в её спальне, и она могла подходить к ребёнку в любой момент, когда хотела сама. Малышка гулила, и Елизавета достала её из кроватки, поцеловала и, прижав к груди, стала тихонько укачивать. Ребёнок быстро затих и сонно прикрыл свои большие тёмно-карие глаза. Его глаза. Год назад Елизавета первый и последний раз написала ему сама. Сообщала, что любит мужа, но умоляла Адама не покидать Петербурга, если, как он уверял её, он друг Александру. Что если он уедет из-за неё, Саша никогда не простит ей этой потерянной по её вине дружбы. Была ли у неё хоть тень сомнения тогда? Если даже и так, Адаму знать об этом не нужно. Это лишь дало бы ему совершенно бессмысленную надежду. Сознание того, что он, прочитав это письмо, вероятно, страдал, наполнило её, как ни странно, удовлетворением. Он любит её? Как прекрасно, если это правда и она благодарна ему за эту любовь. И за то, что благодаря ей она вернула любовь Александра. Но Елизавета помнила то потрясение, которое испытала, когда ей впервые после родов дали на руки младенца, и она увидела эти глаза. Её дочь, ещё не произнеся своих первых слов, уже сообщила ей так много. Не важно. Всё это — не важно. Варю ей жаль. Кто-то рассказал императрице о методах её «просвещения». И показал ей рисунки... И Головина, которая клялась ей в вечной преданности, поверила, что это сделала она... Всему виной — глупая их ссора. Варя, которая сама убеждала её искать сближения с Александром, не смогла, кажется, пережить, когда узнала, что их отношения с мужем перестали быть дружескими. На следующий день после той странной ночи, когда их охватила внезапная страсть, Саша сказал ей: «Только никому о нас не говори, Лизхен». Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что они теперь проводят ночи вместе, и прокрадывался в спальню к жене едва не тайком. Да, ошибкой было Варю начать избегать. Головина была потрясена, когда сама придя к ней ночью в покои, застала у нее Александра. «Что ж, у тебя теперь два мужчины в любовниках! Я больше тебе не нужна...» — с сарказмом сказала она. Варя её раздражала. И Елизавета была рада, когда та, обидевшись, ушла, назвав её лгуньей. Может быть, если бы она тогда её не прогнала, не сказала, что видеть её подле себя больше не хочет, Варя бы не пала так низко и не предала её, сообщив императрице, что родившийся ребёнок — не от Александра? Никого не пощадил теперь гнев Павла. Головина с мужем отставлены от двора. Чарторыйский назначен послом на Сардинию и на днях должен покинуть Санкт-Петербург. С содроганием Елизавета вспоминала, как свёкр зашёл к ней в покои, взглянул, будто новым взглядом на её дочь, потом на неё саму и на Александра и холодно сказал: — Я никогда ещё не был настолько разочарован. Александр... Всю беременность он был так нежен с ней... Или снова притворялся? Елизавета помнила только, как что-то дёрнулось в его лице, когда он впервые взял на руки малышку. — Глаза у неё точь-в-точь как у моего брата, — ответила на незаданный вопрос она. С момента, как разразился этот постыдный скандал, он стал избегать её. И Елизавета была почти уверена, что Александр, лишь на короткий период разделив с ней постель, снова с кем-то ей изменяет. Наташа, её фрейлина, ей рассказала, что на последнем балу он дважды танцевал с этой полькой, женой князя Нарышкина. В свете только и говорят о том, как девушка эта красива. Впрочем, не важно. Теперь всё это не важно. У неё есть ребенок. Есть её Мышка. Она больше не будет одна... И Варя права в одном: что хотела, она получила. Это её ребёнок. Её дочь. И даже если отец её — не Александр, не всё ли равно? Положив уснувшую малышку в кроватку, Елизавета подошла к распахнутому окну, чтобы вдохнуть наполненный ароматом цветов ночной воздух. На подоконнике лежал персик. Девушка с удивлением взяла в руку фрукт — она не помнила, чтобы его сюда положила. — Лизхен... — внезапно где-то в темноте под окном раздался шорох, и, высунувшись в окно, она увидела стоявшего на земле, рядом с яблоней, Александра. — Ой... Как ты напугал меня! Ну разве можно так делать? — с укором произнесла она. Он опёрся на подоконник, легко подтянулся и с её помощью влез в окно. Елизавета с невольной улыбкой провела по волосам Саши, вновь снимая с них листик и веточку. Она не ожидала увидеть его, муж не заходил к ней целый день, и тот способ, который он теперь выбрал, казался девушке одновременно трогательным и смешным. Та обида, которую она затаила за его равнодушие к ней, испарилась. — Я боялся, что ты уже спишь... — Александр бросил взгляд на кроватку и сделал в её сторону несколько неуверенный шаг. Елизавета взяла его за руку и сама подвела к люльке. Она не хотела будить дочь, поэтому они стояли и просто смотрели, как малышка во сне смешно морщит носик. Пальцы Саши коснулись края кроватки, и он чуть подался вперёд — Елизавете на миг показалось, что он хочет поцеловать ребёнка. Но муж только поправил слегка покрывальце и отошёл. — Она такая маленькая... Даже страшно. — Тебя долго не было... — помолчав немного, сказала она. — Ну вот... Я пришёл... — он присел на кровать и протянул к ней руки, как раньше. Она села к нему на колени и обняла. Александр достал свой маленький ножичек и стал резать персик. Отрезав кусочек, он положил ей в рот, и она, слегка обхватив губами, слизала сладкий сок с его пальцев. Давно ли она ела вот так землянику, сидя там, в лесу, на скамейке... Его колени и объятья — вот было её любимое место. Елизавета подумала, что у него изменилось лицо с тех пор — стало более мужественным и серьёзным. На нём давно уже не отражается тот беззаботный, восторженный вид. Они оба — уже больше не дети... — Знаешь... Я давно хотел спросить тебя... — Александр устремил свой взгляд в темноту сада, и, казалось, его мысли были полны чем-то, что его давно мучило. Как будто бы вот сейчас он ей раскроет какой-то секрет, который навсегда для них всё изменит. — Если бы, когда пришел срок, я бы отказался бы от престола. И уехал... куда-нибудь... подальше от всех... Ты бы со мной поехала? — Я бы поехала с тобой куда угодно, если бы ты меня позвал, — серьёзно произнесла она. — Я иногда думаю... Как хорошо было бы нам вдвоём... Жить где-то в маленьком домике у озера. Вот как этот наш дом, только не в лесу, а на берегу песчаного пляжа. Вечером можно было бы выходить туда и смотреть на закат. Такой розовый... Знаешь... Как твои щёчки... — он с улыбкой потрепал её по щеке. — Хорошо бы нам было там, правда? — Да, хорошо... Только почему ты сказал, что вдвоём? А как же Мышка? — Ну да... С ней бы, конечно... — он отвёл взгляд, и Елизавету охватила вдруг такая страшная пустота, словно она увидела всю свою жизнь, в которой была лишь безысходность. Она поцеловала его в губы, чтобы прогнать эту чёрную тень дурного предчувствия. Александр ответил, но поцелуй девушке показался холодным. Та ночь с ним была единственной, когда она испытала какое-то особое, незнакомое ей прежде наслаждение. Но это наслаждение не сблизило их. Напротив, Елизавете казалось, что её страсть испугала и оттолкнула Александра от неё ещё дальше. «А что, если он меня... никогда не любил?» Персик был съеден. Александр вытер губы и руки носовым платком, встал, вынудив её соскользнуть с его колен, и направился снова к окну. — Ты уходишь? — она не могла поверить глазам. — Я думала, ты останешься... — Ребёнка разбудим. И я очень устал. — И, увидев её заблестевшие слёзы в глазах, вдруг, со странной улыбкой, поцеловал её в лоб и сказал: — Я приду ещё. Не сегодня. Я приду... за тобой. И мы уйдем. Елизавета смотрела, как Александр вскакивает на подоконник, замирает на миг на карнизе и... исчезает в темноте. Он вернётся... Он сдержит своё обещание. Почему-то она была в этом уверена.