Возлюбленные

Таганрог

1825

Вечерело. Спальня императрицы выходила окнами в сад и, несмотря на то, что осенний воздух уже стал прохладным, Елизавета оставляла ставни открытыми. Ей нравился этот влажноватый, слегка пахнущий сырой землей и талой листвой воздух. Осень на юге кралась мягко и незаметно. Обдуваемый теплыми ветрами город Таганрог казался императрицей точкой, где время замедляло свой ход, и смена сезона не наступала так беспощадно и внезапно, как это бывало всегда в Петербурге. Врачи оказались правы даже более, чем ожидалось — здешний климат повлиял благотворно на её здоровье: кашель ослаб, с щёк спал нервный, лихорадочный румянец, вернулся аппетит, почти совсем пропала одышка и ночная потливость. Глядя в зеркало, Елизавета с приятным удивлением отмечала, что впервые за долгое время ей почти нравится, как она выглядит. Сегодня утром, во время прогулки, градоначальник даже сделал ей комплимент. «Это все свежие фрукты и целительный морской воздух», — с улыбкой отвечала женщина, потому что такой ответ казался самым разумным. Никто же не мог в самом деле всерьёз вслух начать рассуждать, что на её стремительно улучшающиеся самочувствие благотворное влияние оказала... любовь? Об этом и правда так странно говорить в её возрасте... однако никакой здравый смысл не мог отменить того, что при одной мысли об Александре внутри разливалась нежная, восторженная теплота, а сердце начинало стучать чаще. Во время последнего осмотра Виллие даже сказал с чуть хитроватой улыбкой, которой может позволить себе врач, давно знающий своего пациента: «Ваша тахикардия имеет удивительное свойство. Ибо сама причина её, вопреки всем законам природы, вас молодит. Ваша душа расцвела, как будто бы вам снова двадцать, а наше тело есть отражение нашей души». Она ничего не ответила, подумав, что в свои двадцать лет совсем не чувствовала себя счастливой, хотя её тело было прекрасно и полно молодости и красоты. Ах, как хочется избегать сожаления! Этих мыслей о том, что вот если б... тогда! Нет, её новое кредо — благодарить Господа, который подарил ей новую возможность переживать счастье и наслаждаться этим моментом. Александра не было несколько дней, и она удивлялась, как столько лет, прожитых подле него, совершенно порой забывала даже о том, что её муж существует... живет, дышит, чувствует и что-то делает. Теперь же её заботило всё. С легкой тревогой и волнением она вспоминала его последнее письмо, где он сообщал ей о том, что в Крыму слегка простудился. Это смешно — в эту поездку они отправились из-за неё. Её здоровье вызывало последний год у всех опасение. Но мысли Елизаветы были не о себе. Она чувствовала себя здоровой, как никогда. Гораздо больше её беспокоило состояние Александра: его нежность, внимание к ней, его теплота, всё это одновременно делало её безумно счастливой и заставляло испытывать страх. Как будто бы испытывая это наслаждение, она уже ожидала, что может его лишиться... Переодевшись в удобное шёлковое домашнее платье, женщина поймала себя на мысли, что каждый день теперь, одеваясь с утра и причесываясь, думает о возвращении императора. Она хотела быть снова красивой, хотя столько времени, будучи таковой, не чувствовала, что это вообще имеет значение. Вот и сейчас, несмотря на довольно позднее время, она ожидала,что Александр может вернуться... он может зайти к ней и на неё посмотреть... «Я думаю глупо, как юная девушка, которая краснеет, когда на неё смотрит возлюбленный. Как будто боюсь, что разонравлюсь ему. И это-то после столького времени!» Вздохнув, императрица присела за свой туалетный стол, открыла и стала перебирать шкатулки с украшениями, которые непонятно зачем взяла с собой. Эти маленькие реликвии, соответствующие её статусу, в их поездке были не нужны. Они с Александром вели практически мещанский образ образ жизни — спали, ели, гуляли, говорили друг с другом... и лишь друг другу были нужны. Она вспомнила, что когда-то давно её возмущало, что он проводит с ней мало времени. Теперь исполнилась её давно похороненная мечта — Александр, наконец, принадлежал ей всецело, и даже прислуга и несколько человек из сопровождающих их чету свиты казались ненастоящими. Впрочем недавно слуги разозлили её и напомнили о себе довольно бестактной манерой входить к ней сразу же после стука, если дверь не была закрыта. Они привыкли, что императрица почти всегда бывала одна и её как будто бы по-настоящему нельзя было потревожить. Как будто бы у неё не было никаких дел! Теперь же, когда Александр проводил в её комнате так много времени, её охватывало глупое смущение, что кто-то может зайти в неподходящий момент... Как будто бы действительно после стольких лет несчастного их брака им не полагалось уже друг с другом так нежно себя вести. Несмотря на то, что последние годы они часто обедали и гуляли вдвоем в Санкт-Петербурге, и он порой по несколько часов проводил у неё, Елизавета всё время как будто ощущала разделяющую их границу — Александр прежде всего был император и только потом уже муж её, и Елизавета, к примеру, не могла позволить себе вслух заливисто рассмеяться его шутке или проявить любые чувства слишком уж рьяно. Все это заставляло ощущать себя будто заложницей в их повседневной жизни. Теперь же они оба были свободны, вдали от двора и это было так восхитительно и вместе с тем так странно... Елизавета помнила, как почти испугалась, когда во время одной из их последних прогулок, случившейся после дождя, Александр, когда на пути у них обнаружилась глубокая и грязная лужа, подхватил её на руки и запросто перенёс через неё. — Лиза, у тебя такой вид, как будто мы что-то украли... — рассмеялся он тогда. — Видишь, как осуждающе смотрит вон та птица на ёлке? Они украли самих себя у себя. Боже мой... ну разве можно такой быть счастливой? Взгляд женщины упал на большую шкатулку из чёрного дерева с маленьким замком. Она взяла её с собой только потому, что не могла оставить в Петербурге, но эта шкатулка, её присутствие здесь, вместе с ней, давило тягостью воспоминаний. В ней её жизнь. Её секрет. Она — постоянное напоминание о её прошлом, с которым ей как будто нельзя расстаться. Сегодня утром, взглянув на неё, она подумала: «А может быть, выбросить её в пруд?» Императрица сняла с шеи маленький ключик, который всегда носила с собой, как нательный крестик, и отперла её. Письма... локон детских волос и почти выцветший от времени мужской портрет. Вот они — её настоящие драгоценности. Свидетельства того, что она все эти годы была жива. Посмотрев некоторое время на содержимое, Елизавета закрыла шкатулку и от себя отодвинула. Она была ей не нужна. Она жила только ради и только для одного человека. Ей казалось, что только сейчас, взглянув в своё прошлое, она это по-настоящему поняла.