Возлюбленные

САША

В их первую встречу Великий князь Александр показался принцессе Луизе не таким красивым, как она ожидала, исходя из рассказов о нём. Впрочем, девушке не особенно удалось рассмотреть его. Молодой человек, едва зайдя в комнату, где были Луиза с младшей сестрой, его родители и сопровождавшая принцесс графиня Шувалова, только странно взглянул на неё и через несколько секунд вышел. Все были удивлены и раздосадованы такой «несвойственной ему невоспитанностью», а Луиза подумала: «Ну вот, я ему не понравилась». Она продолжала так думать ближайшие пару недель, не испытывая по этому поводу, впрочем, особенного сожаления. Ну, может, только чуть-чуть. Её самолюбию, конечно, было бы приятно, если бы Великий князь выбрал её, но она с гораздо большим удовольствием вернулась бы к себе домой, в Баден. Вся эта поездка была для неё пока смутным и волнительным приключением и заставляла и без того испытывать много чувств, главным из которых была ужасная тоска по родителям. В эти первые дни Александра она видела всегда почти только издали и не могла составить о нём полного впечатления. Притом похвалу Великому князю выражали буквально все вокруг, и это забавляло. Ведь сам Александр пока никак не проявлял этих достоинств, желая показать, что сам он себе лучшая рекомендация. Иногда она замечала на себе внимательный взгляд — в театре, Эрмитаже или во время прогулки, но молодой человек всегда отворачивался, если понимал, что «обнаружен». Луиза себе объясняла, что, возможно, Великий князь не в восторге от всей этой задумки. А, может быть, даже есть ТА, которой он уже отдал свое сердце, как бывает в романах. Стать здесь помехой — это было бы просто ужасно! Впервые Александр заговорил с ней спустя несколько дней во время игры в фанты. Великому князю выпало изобразить статую, и она угадала его фант с первого раза. «А я очень рад, что Вы угадали, — обратился он к ней потом. — Я плохо изображал». «Нет, Вы очень точно изобразили!» — возразила она, желая сделать ему приятно. Он улыбнулся, и на следующий день состоялся ещё один маленький разговор о постановке, что была в Эрмитаже. И на следующий день в парке. В каждую следующую их встречу Александр чуть удлинял разговор, будто нанизывая очередную бусину на нитку знакомства, но будто (или ей так казалось?) с неохотой. Она нашла, что всё же он ей приятен. Внешность его особенно располагала при общении. В его манерах было много искренней простоты, мягкости и какого-то загадочного, пока непонятного для неё, возвышенного волнения. У него были белокурые волосы до плеч, прекрасно сложенная, стройная фигура, лицо имело правильные черты, а взгляд голубых глаз был очень приветлив и добр. У него также был мягкий, хотя и несколько тихий голос, который становился выше в минуты волнения. Его речь, рассуждения, то, как он держал себя, — показывало хорошее воспитание в сочетании с природным умом, притом всеми своими достоинствами он не кичился и вел себя даже слишком скромно, с учётом его положения и сана. Она бы сказала, что в нем было всё хорошо, и всё же у неё было странное чувство, будто каждая положительная его черта балансировала на грани чего-то… чего Луиза и сама не могла вполне объяснить. Одним словом, Великий князь всё больше нравился ей, потому что обладал всем необходимым для того, чтобы нравиться, и она думала, что, если ей доведётся лучше узнать его, то должны же обнаружиться у него недостатки! И думала также, что, пожалуй, ей всё же хотелось бы ему тоже понравиться. Хотелось бы ближе узнать его. При русском дворе её приняли так хорошо, окружили таким вниманием и почтением, что она даже растерялась. Она ведь приехала не одна, а с сестрой, а все, как будто бы сговорившись, сразу ей, а не милой Фредерике отдали предпочтение. И это при том, что Великий князь по-прежнему не высказывал никакого особого расположения к ней, однако на них двоих как будто смотрели уже как на пару. «Его Высочество просто стесняется, потому что вы ему очень нравитесь, — со смехом заявил ей на эти осторожно высказанные сомнения граф Салтыков где-то в начале декабря во время прогулки. — Вы бы нашли способ как-то поощрить его чувства». Луиза изумилась, услышав об этом. Она допускала, что Александр хорошо к ней расположен, но по его поведению никогда бы не подумала, что здесь есть какие-то серьезные чувства. И как же она должна тут их поощрить? «А знаешь, по тебе тоже не видно, что князь Александр тебе сильно нравится. Но тебя разве кто-то спросил о твоих чувствах, кроме маменьки? Здесь как будто уже всё решили», — это неожиданное заявление сестры Луизу смутило. Ведь и правда. За всё это время здесь, при дворе, ей неустанно нахваливали Александра. И ни разу никто не задал вопроса: нравится ли он ей? Она сама себе на вопрос этот, растерянная и озадаченная теперь, отвечала: «Он нравится мне, потому что он не может не понравиться». И всё же иногда её посещала мысль другая: не является ли её симпатия, её чувства следствием восприятия того образа, который Александру старательно все создавали? И тогда её мысли о нём становились продолжением как будто бы мыслей всех окружающих, которые считали, что они, несомненно, составляют прекрасную пару. Но об этом девушка старалась не думать. Ведь, в конце концов, Великий князь не выбрал её и ещё, может быть, и не выберет. А маменька всегда говорила, что она слишком мрачно смотрит на вещи и всё усложняет без причины.

***

В начале декабря Луиза продолжала видеться с Великим князем довольно часто, но он оставался сдержанным как в своих чувствах, так и в выражении мыслей. На словах он всегда был приятен, однако после (случайного ли?) замечания князя Салтыкова Луиза начала подмечать, что в её присутствии Александр всегда будто сильнее взволнован и при этом волнение свое старается скрыть. Пару раз он касался её как будто случайно, хотя несколько раз они танцевали, и во время этого танца он, напротив, как будто старался удерживать расстояние, не используя возможность хотя бы чуть ближе её приобнять. И всё же эти случайные прикосновения говорили о чём-то большем. Так она заметила, что это всегда происходило, когда они оказывались ненадолго наедине. В присутствии же окружающих Александр, напротив, становился отстраненным, даже если по этикету или во время игры подавал ей руку, касался талии или плеча. Однажды они пили чай в гостиной за большим круглым столом, и девушка ощутила, как её руки под столом слегка касается его рука. Она почти инстинктивно развернула свою ладонь навстречу, и в ту же минуту Александр слегка пожал ей руку, задержав немного дольше обычного в своей. Всё это заняло секунд тридцать, не больше. Но этот мимолётный жест заставил Луизу заволноваться. Она глянула на Александра, который так же, стараясь быть не замеченным, на нее посмотрел и слегка улыбнулся. Уже вечером, после танцев, когда все, запыхавшиеся, шли по полутемному коридору, он дотронулся до её обнажённого локтя и чуть замедлил ход, заметно отставая. Решив, что он подаёт ей знак, она так же отстала и отошла в сторону. Неужели он хочет сказать ей что-то важное? Объясниться? А… может быть… даже сделать что-то такое… что-то дерзкое? Поцеловать? При мысли об этом девушку охватила дрожь волнительного предвкушения и одновременно стыда. Но Александр, вступив в тень, взял ее руку и внезапно приложил к своей груди. — Луиза, Вы чувствуете? — тихо сказал он. — Как бьётся моё сердце? Она ответила «да», хотя ничего особенного не почувствовала. Никакого бешеного сердцебиения, которое могла ожидать. Великий князь отпустил её руку и, пробормотав «спокойной ночи», пошёл остальных догонять. В тот вечер она вернулась к себе огорчённая. Определенно, он подаёт ей сигналы, но она не понимала, как должна на них реагировать, кроме как просто принимать. «Он не говорит о том, что он чувствует, и не открывается мне. Неужели я кажусь ему надменной и строгой? Или у него нет доверия ко мне? — с грустью думала она. — Хотелось бы всё же, чтобы это как-то решилось». Она поделилась всем этим с сестрой, и Фредерика высказала ей мысль, которая расстроила Луизу ещё сильнее. «Возможно, он просто не знает, как отказать, потому что его все осудят. Поэтому он просто тянет время и думает, что, может быть, ты и сама передумаешь и скажешь, что не хочешь выходить за него замуж». В словах сестры была, конечно, обида и ревность. Луиза знала, что Фредерика не хочет, чтобы помолвка состоялась, ведь это означало бы для них расставание. Но в её словах был здравый смысл. Что, если и правда Александру внушили, что он должен выбрать её, и он боится разочаровать всех и её своим прямым отказом обидеть? Она даже немножко поплакала по этому поводу, но на утро, уже успокоившись, решила, что нет смысла больше ждать. Она сама поговорит с ним, напишет письмо, и, если её опасения верны, то они вместе, по-дружески, придумают, что с этим делать. На следующий день выпало много снега, и намечено было много гуляний и развлечений. Почти всю первую половину дня она с сестрой и другими детьми провела на улице, где катались на санках, на коньках и играли в снежки. Луиза старалась не показывать свою печаль, но невольно искала глазами Александра. Его не было с остальными, и на миг в голове пронеслась тревожная мысль: а что, если он заболел? Что, если случилось что-то плохое? Она пребывала в этой тревоге до обеда и не могла съесть ни кусочка, хотя к чаю были невероятные по вкусноте сладости и пироги. Вдруг всё вокруг, вся эта дворцовая роскошь, веселье, игры, танцы и даже лица ей стали не милы. Глядя, как кружится и падает крупный снег за окном, она вспоминала об их родном доме, братьях и сёстрах, родителях и прогулках по зимнему саду с отцом. О его ровном голосе и тёплой руке, сжимающей её руку. О горящем камине в их маленькой, но такой уютной гостиной. О том, как вечерами они всей семьёй пили чай, а перед сном она, лёжа в кровати, подолгу читала. И ей вдруг так страстно, так отчаянно захотелось домой, что она едва ли не решилась прямо сегодня писать матери и просить разрешения вернуться. После чая часть народу отправилась снова на улицу, а часть осталась во дворце и отправилась рисовать в бриллиантовую комнату. В коридоре она увидела Александра, который стоял в углу и о чём-то взволнованно разговаривал с князем Салтыковым. При виде неё он вдруг весь вспыхнул и оборвал разговор. Луиза вошла в комнату, села за стол, и через минуту с ней рядом присел Александр. Ей было уже всё равно, и она особо на него не взглянула, тем более что учитель уже начал урок. «Нас всё время пытаются чем-то занять, развлечь, не оставляя времени, чтобы просто поговорить друг с другом... А Великий князь, несомненно, с графом говорил как раз о печальном положении, в котором мы все оказались. Ах, ну зачем, зачем Салтыков мне сказал, что я нравлюсь? Он не должен был так говорить!» От грустных этих мыслей её отвлекла появившаяся на столе рядом внезапно записка. Луиза осторожно подвинула к себе сложенный вдвое лист бумаги и развернула. «Я люблю Вас». Это ужасно, но в этот момент фраза эта её насмешила, хотя бы потому, что она опять понятия не имела, что на неё отвечать. Нет, она знала, что ей должно ответить... Но можно ли... так? Особенно теперь, когда она уже для себя всё решила? Девушку тем не менее охватила такая бурная радость, что она не смогла продолжать рисовать и закрыла глаза на секунду. Открыла. Снова листок. «Любители ли вы меня хоть скольнибудь?» — очевидно, от волнения он написал это с ошибкой, и Луиза, стараясь сдержать улыбку, взяла свой лист, на котором были нарисованы какие-то сплошные каракули, и написала маленькими буквами в уголке «Да». Осторожно подвинула к нему. Она видела, что он прочитал и так мило в этот момент покраснел, что ее сердце затопила ужасная нежность. Если бы они были одни, она бы… она бы… ах, что бы она? Он снова принялся что-то писать и так резко, что едва не порвал даже бумагу. Он писал долго, и это было похоже уже не на записку даже, а на письмо. Потом, передумав, скомкал тот лист и, взяв новый, написал: «С позволения моих родителей, станете ли Вы моей женой?» Она не успела ответить. Новый обрывок бумаги. «Могу ли я надеяться, что вы будете счастливы, став моей женой?» Она взяла чистый лист и начала писать нарочно медленно, чувствуя, как Александр ёрзает рядом на стуле. Это была маленькая вредность с её стороны, но она считала, что всё же имеет на неё право. Разве она не мучилась все эти дни? Закончив, она подвинула к нему листок. Он прочитал, и лицо его просияло, и в этот миг Луиза почувствовала, поняла, поверила и осознала, что князь Салтыков был прав. Так он её любит! Он любит! Теперь, зная это, она, положа руку на сердце, конечно, могла бы тоже сказать, что и она его очень любит.

***

В январе состоялась официальная помолвка, а за ней переход принцессы Луизы Марии Августы в православие под именем Елизаветы Алексеевны. С момента, как стали они женихом и невестой, их отношения с Великим князем удивительно преобразились. Ушло напряжение, недосказанность, а главное, Александр стал проявлять столько внимания и самой очаровательной нежности, что Елизавета не могла поверить, что недавно совсем ещё сомневалась в серьёзности его чувств. Они проводили много времени вместе, с взаимной радостью обнаруживая много схожести во вкусах и во взглядах. «Я так счастлив знать, что ты меня понимаешь! Что я тебе могу всё доверять... И мне так хочется, Лизхен, тебе всё доверить...» — он часто повторял это очень взволнованно, брал её за руку и, казалось, хотел что-то сказать. Но потом замолкал, его взгляд делался печален, и он переводил разговор на какую-то постороннюю тему. С момента их обручения прошло несколько месяцев, и её мать часто интересовалась в своих письмах, какие чувства Елизавета питает к своему жениху? Как развиваются их отношения? Девушка всегда немного терялась, не зная, что написать. Их отношения с Александром были чудесными настолько, насколько могли быть, но можно ли было назвать их романтическими? Мама очень обрадовалась, узнав, что они дошли наконец даже до поцелуев, пусть только и в щёку. Девушка помнила, какое странное испытала чувство, когда Александр поцеловал её в первый раз, коснувшись губами щеки. Это было приятно, хотя непривычно, потому что до этого из мужчин её целовал только отец. И Луиза подумала, что теперь и отныне Александр будет проявлять эту нежность, и так будет для неё всегда. Почему-то эта мысль вызывала у неё грустные чувства, о которых она написала матери, на что получила ответ, что не стоит сравнивать поцелуи от отца и от мужа и что последние для неё должны быть особо приятны. Ей и правда было очень хорошо рядом с Александром. Но в какие-то дни она ощущала себя безумно влюблённой, а в какие-то могла подмечать что-то, что не нравилось ей. Например, иногда в манерах Великого князя ей чудилась как будто женственность. Он легко мог воспламениться чувствами от разговора, и иногда ей хотелось, чтобы эти чувства он держал при себе. Ещё, несмотря на то, что он смотрел на неё как будто бы даже с некоторым восхищением, ему не доставало решительности. Графиня Шувалова, у которой они с Фредерикой тогда жили, когда Александр приходил, нарочно оставляла их наедине всегда чуть дольше и была удивлена, узнав, что жених и невеста ещё ни разу не поцеловались «по-настоящему». Нравы графини и её подход к делу Елизавету всегда смущали. «Ах, ну если Его Высочество такие застенчивые, так сделайте шаг навстречу сами! — со смехом говорила она. — Поцелуйте его! Я никому не скажу!» Луизе тогда не понравилась эта фраза. Ей показалось, что графиня посмеивалась над Александром и над их «преисполненной восторга и нежности дружбой». Иногда она делала подобные замечания даже в присутствии Великого князя, и он тогда всегда ужасно краснел. Во многих своих рассуждениях он был умён и уверен, но часто в каких-то житейских моментах терялся, становился неловким, смущался ну просто как юная девушка. Иногда это её умиляло, а иногда — нет. Иногда ей казалось, что он влюблён в нее до безумия, а иногда казалось, что это совсем не та любовь, о которой все говорили. Что, как будто бы, это чувство его носит прежде восторженно-детский, а следом уже романтичный характер. Александр охотно делился с ней своими мыслями, переживаниями, но ей бы хотелось, чтобы у них двоих было какое-то общее, соединяющее их переживание. Чтобы за словами «я так вас люблю!» она бы увидела какие-то подтверждения в действиях. Это и саму ее это побуждало выражать к нему больше любви. И всё же, невзирая на эти мелочи, ей было с ним ужасно приятно быть рядом. Бывало, что за весь день она чувствовала себя хорошо только в те пару часов, что они проводили наедине друг с другом. «Константин меня к тебе стал ревновать... Говорит, что ты меня совершенно подчинила, — с улыбкой сказал как-то он ей. — А я ответил, что мог только мечтать о таком подчинении... Я обожаю тебя, но иногда мне кажется, что я тебя не стою...» На последней фразе он снова погрустнел, и рука, которая лежала в её руке, напряглась. «Это неправда! У тебя есть какая-то грустная мысль… Саша, скажи мне…» — она ласково погладила его по плечу. Вместо ответа он только вздохнул и поцеловал её руку.

***

В августе домой в Баден, и так с большим опозданием, возвращалась Фредерика. Прощание для Елизаветы оказалось настолько мучительным, что она не могла сдержать слёз. Они с сестрой долго сидели, обнявшись, у неё в спальне и горько плакали, и девушку охватил в тот момент непонятный страх. Как будто бы с Фредерикой из её жизни уходило что-то надёжное и незыблемое, связывающее её с домом, семьёй. — Ну вот, я останусь одна... Как это ужасно! — Но ты не одна... У тебя есть твой жених. Теперь он будет твоей семьёй, — ответила Фредерика. Елизавета притихла и впервые вдруг осознала, что они с Александром ДЕЙСТВИТЕЛЬНО будут семьёй. Теперь он будет её господином, мужем и её опорой. Теперь судьба её, жизнь в его руках. И подумалось ей в этот момент, что руки эти не кажутся ей слишком надёжными. И снова живущая в её сердце любовь как будто бы задрожала в тревоге и потускнела. Александр всячески поддерживал её перед близящимся расставанием с сестрой, но поддержка эта была всё же не той, какую ей бы хотелось. Он готов был переживать и едва ли не плакать с ней вместе, обещал, что они будут ездить друг к другу в гости, подарил Фредерике чудесную музыкальную шкатулку с такой грустной мелодией, что сестра сказала, что будет плакать теперь каждый раз, услышав её. Наконец, день отъезда. Елизавета и Александр проводили Фредерику, крепко обняв на прощание и заверив в дружбе своей и любви. Елизавета хотела бы прогнать мрачные мысли, но не могла. Она одновременно хотела утешений и нежности от Александра, и в то же время они раздражали её, потому что не могли восполнить душевной утраты. Она видела, что он искренне огорчён, видя плохое её настроение, но не знал, как поднять его, и они расстались в тот вечер оба расстроенные. На следующий день они отправились к родителям Великого князя в Гатчину, где им предстояло провести несколько дней. Елизавете нравилась эта загородная резиденция своей возвышенной, романтической красотой, но она намного лучше чувствовала себя в Царском Селе. — Вы боитесь моего отца? Не нужно, он восхищён вами не меньше меня! — заявил Александр. Боялась ли она Великого князя-отца? Ну разумеется, нет. Но Павел Петрович почти с первой их встречи, несмотря на его доброе отношение к ней, был ей неприятен. Она находила, что у него отталкивающая, некрасивая внешность, и, при том, что он с ней всегда был учтив, в его характере была грубость, надменность и огромное самомнение. Этот маленький человек держал себя так, как будто был лучше и важнее всех. Она не могла понять, почему его супруга, которая показалась ей очень доброй и внешне превосходила во всём своего мужа, испытывала к нему такую привязанность. «Нет, я бы полюбить такого никогда не смогла! Как хорошо, что Александр на него не похож…» Она продолжала пребывать в печальном настроении, хотя по приезде в Гатчину все, проникнутые сочувствием, старались её как-то отвлечь. Великий князь приказал каждый день давать балы и спектакли, Мария Фёдоровна обняла её и сказала, что она всегда может найти в ней поддержку, которую могла бы дать ей самая любящая мать. Но все эти проявления участия Елизавету скорей раздражали. Ей не хотелось танцевать на балах, ходить в театр, и уж тем более ей не нужна была новая мать! Небольшим утешением стали прогулки по огромному парку вдвоём с Александром, который, видя её состояние, уводил её подальше от назойливых глаз. — А знаешь, я именно такой тебя всегда представлял… Я представлял, кого я мог бы полюбить, на ком бы мог жениться, и представлял только такую, как ты. Я мечтал о том, что однажды я тебя встречу… И это произошло… Они стояли под пышным кустом цветущей сирени. Елизавете хотелось сорвать себе ветку, но гибкий и плотный стебель никак не поддавался, как она ни тянула его. «Зачем я мучаю дерево?» — подумала девушка, не обратив даже внимания на то, что Александр только что сказал ей. Они присели на скамью рядом, и внезапно он как-то странно посмотрел на неё и произнёс: — Можно я тебя поцелую? Она вздрогнула в изумлении, потому что поняла, каким должен стать поцелуй, и в один миг её сердце в надежде часто-часто забилось. — Мы ведь всё равно скоро поженимся... — добавил молодой человек, как будто бы в оправдание, и опустил взгляд, посмотрев на свои руки, а потом вновь на неё. Елизавета едва заметно кивнула. Александр придвинулся к ней и рукой убрал усыпанную лиловыми цветочками веточку между их лицами. Она закрыла глаза, ощутив совсем рядом его дыхание. Осторожное, нежное прикосновение губ к её губам отозвалось внутри непривычным, незнакомым раньше ей трепетом. Это длилось всего пару секунд, но казалось, что прошла вечность. Запах сирени. Тепло тает где-то в груди. Это оказалось так просто… И мама права была… Этот поцелуй — он совершенно другой. Отстранившись, Александр легко сорвал ветку сирени и протянул ей. Девушка улыбнулась и крепко её сжала. Вся грусть, вся печаль из её сердца вдруг улетучились. Надо же… Вот чего ей так не хватало…

***

До свадьбы оставалось меньше месяца, и, несмотря на всю окружавшую её, как невесту, предпраздничную суету, Елизавета мало думала о церемонии, о том, как будет выглядеть она в подвенечном платье, какие цветы украсят фату и какие ждут новобрачных подарки. Все её мысли, стремления, чувства были обращены к Александру. Казалось, произошло то, о чём она так мечтала, — их души как будто бы соединились, став одним целым. В Александре, в их разговорах, его объятьях и поцелуях, которыми наполнены стали их встречи, Елизавета теперь находила спасение от любых омрачавших её мыслей. Мыслей об оставшейся далеко её семье и о семье Александра, которая ей с каждым днём становилась всё более неприятна. Она легко подмечала настроение жениха и видела, как его огорчает отношение отца, который ужасно вёл себя с сыновьями и дошёл до того, что наотрез отказывался присутствовать на свадьбе! А теперь каждый, кто, как Лизе казалось, обижал Александра, уже становился для неё врагом. Она возненавидела почти и Константина, который то и дело отпускал мерзкие шуточки по поводу их отношений, дразнил брата и всячески старался отвлечь от неё. Ей же ужасно хотелось, чтобы вокруг все исчезли и они остались только друг с другом. Чтобы можно было вместе быть целый день. Она думала о том, как будет сильно любить его после свадьбы и как они станут всем друг для друга. И, размышляя об этом, она иногда думала о той стоявшей ещё между ними преграде, о которой время от времени с ней заговаривать пыталась графиня Шувалова. «Вы знаете, что быть женой означает принадлежать мужу не только душой, но и телом?» — говорила она со своей странной ухмылкой. И ещё говорила много неприятных для Елизаветы вещей. В ней как будто бы из-за её юного возраста сомневались! Как будто бы думали, что раз она так молода, то не сможет мужа своего любить! Её это злило ужасно, ведь она и так лучше всех знала, что любит! Она и представить себе не могла бы, что с ней было бы, не будь его рядом! И разве отдать свою душу не важнее и больше, чем отдать мужу своё тело? Боже, да для неё не составит никакого труда отдать ему всё! Сам Александр, когда они оставались вдвоём, иногда выражал странное волнение, и в ласках и поцелуях, которыми он осыпал её, чувствовалось такое нетерпение, как будто бы он хотел нечто большее, чем было между ними. Это были странные, но скорее приятные переживания. Его поцелуи пробуждали что-то, что в теле её искало, но не находило полного удовлетворения, и тогда она снова вспоминала разговоры графини о важности физической стороны в брачном союзе. В день свадьбы Елизавета проснулась, и первой мыслью ее было: «А проснулся ли уже он?» На неё вот так разом, в один день, обрушилось сознание её счастья. Сегодня они станут мужем и женой! Они оба соглашались, что пышность церемонии им самим была бы ни к чему, но императрица хотела устроить роскошный праздник, и Саша шутил, что всё это «только ради бабушки». Придворные дамы и вся прислуга, Елизавете помогавшая с туалетом, говорили, что никогда не видели невесты прекрасней. Никому не шло так свадебное платье, никто не был так грациозен, изящен и полон совершенства, одним словом, не был так создан для этого дня. Саму Елизавету богатство свадебных уборов оставляло равнодушной, единственное, что радовало её по-настоящему, — это цветы, которые ей дарили. Они стояли на полу и на столах, в корзинах, вазах, горшках и кадках. Розы, нарциссы, гладиолусы, хризантемы — один из букетов был от Александра, и, не зная точно, она пыталась угадать, какой. Этот день — главный в её жизни, но ей бы хотелось меньше шума и суеты. Хотелось запомнить всё, каждую деталь, и одновременно хотелось, чтобы «демонстрация эта» поскорее закончилась. Огорчало, что с утра погода была скверной. Было пасмурно, и моросил дождь. Когда же кортеж её подъехал к церкви и девушка увидела Александра, ей на мгновение показалось, будто что-то неуловимое в его облике изменилось. Вот стоит он, родной и знакомый... И в то же время как будто другой. Но что могло измениться с прошлого вечера? Елизавету охватил страх, но жених быстро развеял все эти волнения. Лишь только их взгляды встретились, он поспешил к ней, и вновь в его глазах была только любовь. Но уже в церкви, во время венчания, ей вновь показалось, что Александр печален был и очень бледен. «Он грустит из-за отца!» — сказала себе она. Великий князь всё же приехал. С опозданием, но Александр тотчас весь ожил, бросился к Павлу в объятья, и Елизавете было неприятно, что в этот, такой важный для них двоих день, Александр думал об отце своём больше, чем думал о ней. Она пыталась прогнать нависшую над ней тень сомнения, но весь день, до самого вечера ей казалось, что муж смотрел на неё и вёл себя не так, как должен был. Она так ждала этот день, а для Александра как будто бы он уже и не имел особого значения. Сидя за праздничным столом с ней рядом, он много разговаривал с братом и друзьями и иногда странно шутил. А ещё он сделал несколько комплиментов уже назначенным к Елизавете в штат фрейлинам, что её ещё сильнее уязвило. Сегодня все восхищались невестой, а он, её муж, единственный, кажется, кто предпочтения ей не оказал! — Что с тобой? — спросила Елизавета на ухо. Он недоумённо пожал плечами и тут же произнёс, как будто бы всё угадав: — Ничего. Ах, Лизхен, ну как ты хороша! Застолье, фейерверк, поздравления и танцы — от шума и яркого света у девушки под конец вечера разболелась уже голова. Елизавета пыталась понять, почему и чем она осталась так недовольна, и находила только один ответ: как так получилось, что в день их свадьбы Александр её как будто бы уже меньше любил? Она так устала, что когда молодых решено было отправить в спальню, то обрадовалась этой возможности лечь в кровать, позабыв, что этой ночью ей не полагается спать. К ней подошла графиня Шувалова и взяв за руку, очень серьезно сказала: — Если вам будет слишком неприятно, пожалуйста, не постесняйтесь ему сразу сказать! Не начинайте вашу первую совместную ночь с мучений. Неприятно? Мучения? Елизавета перестала что-либо понимать. В их свадебных покоях в Зимнем дворце пахло странно — как в церкви, ладаном. В убранной белыми цветами и шёлковыми лентами гостиной горел камин, стоял накрытый стол с чаем. Чай ей не хотелось пить. Александр сразу прошёл в спальню, снял камзол и сел на разобранную и подготовленную ко сну большую кровать. Елизавету вдруг охватило давно забытое ощущение тревоги, непонимания, сомнения — всё то, что она ощущала в начале их знакомства. Пытаясь сбросить это наваждение, она прошла сразу в будуар, где ожидавшая её служанка ей помогла раздеться, расплести прическу и расчесать волосы. В отражении большого позолоченного зеркала Елизавета увидела себя. Увидела, что подаренная ей самой императрицей ночная сорочка из такой лёгкой, тонкой ткани, что почти вся просвечивает. И ей показалось неприличным выйти к мужу так. Когда она, наконец, вышла, то Александр сидел всё так же на кровати. Увидев её, он встал, а потом снова сел, и взгляд его, потрясённый, скользнул по её фигуре, заставив так покраснеть, словно она тут перед ним стояла совсем голой. Она подошла и присела с ним рядом. Он взял ее за руку и, переплетя, как раньше, их пальцы, заговорил. Елизавета слушала, но смысл его слов доходил до нее с трудом. — Это не обязательно, чтобы всё сегодня… Если ты не хочешь, я подожду… Я даже могу лечь там… в другой комнате на диване… Эти его странные слова вкупе со сказанным недавно графиней Елизавету погрузили в переживание чего-то плохого, что с ней должно произойти. Но она не понимала, как это? Что он может сделать ей плохого? Сейчас ей очень хотелось, чтобы Александр обнял её и поцеловал. Как бывало раньше, когда она грустила. Она готова была сама обнять его, но теперь почему-то боялась. И не придумала ничего, кроме как просто лечь в кровать — туда, где было сегодня ночью её законное место. Александр какое-то время смотрел на неё, а потом стал раздеваться. Почему-то прямо здесь. Девушка отвернулась и перевела взгляд на висевшую на стене картину, где был изображён стоявший в роскошной расписной вазе увядающий букет. Было странно видеть такую мрачную картину в спальне для новобрачных, но ей некуда было больше посмотреть. Несмотря на горевший в соседней комнате камин, было холодно, и она натянула почти до подбородка одеяло. — Ты от меня спряталась? Елизавета повернулась и увидела, что Саша откинул одеяло и ложился рядом с ней. Она впервые видела его раздетым, в одних только нательных кальсонах, и ей было неловко на него смотреть, и отворачиваться тоже было неловко. — Нет, я не спряталась… — она попыталась улыбнуться. Александр снова как-то странно посмотрел на неё, придвинулся поближе, коснулся ладонью её лица и, наклонившись, прошептал: — Не бойся. Она подумала, что должна что-то сказать, например, что вовсе не боится, но совсем потерялась, потому что он вдруг навалился на неё сверху как-то тяжело и даже грубо, так что ей моментально стало тяжело дышать. Она примерно знала о том, что должно быть, и до этой минуты действительно не чувствовала страх. Но, представляя, как это будет, такого представить себе девушка точно не могла. Александр стал жадно целовать её лицо и шею, и это было непривычно неприятно, влажно, а его руки, обнимая, пытались пробраться к ней туда, где, как ей казалось, им быть никак не полагалось. И в один миг ей стало стыдно за то, что он делает, и стыдно за себя. В самих движениях мужа было что-то нелепое, неестественное, и она с трудом могла в это поверить — как будто бы агрессивное. Она попыталась хотя бы устроиться поудобнее, потому что Александр, кажется, совершенно не думал об её удобстве и просто лёг ей между ног. В первый раз она знала, что это должно быть больно, но такой боли она не могла себе вообразить. В неё втискивалось что-то, что казалось ей просто огромным, то, что тело её не могло внутрь себя физически впустить. Это было невозможно... ужасно... Почти инстинктивно она попыталась отодвинуться, как-то отползти и хотя бы на минуту прервать это мучение. — Больно? Она не ответила, но достаточно было увидеть её искажённое ужасом лицо. Александр отстранился, но ненадолго, и через несколько секунд попытался чуть медленнее, но снова всё повторить. Ощущение, что происходит что-то неправильное, чего между ними никак не должно быть, слезами подкатило к горлу. Ей хотелось крикнуть: «Перестань!», но вместо этого она закрыла глаза и стиснула пальцами простыни, чувствуя, что сойдёт вот-вот с ума. — Не понимаю… почему не получается? — Неужели он сейчас ей задал этот вопрос? Муж отстранился, и, кажется, можно было теперь испытать облегчение, и можно ли было представить, что может быть ещё что-то хуже? Пробормотав «хорошо-хорошо», он внезапно вновь прижался к ней и стал тереться о неё всем телом. По мере того как движения его ускорялись, его лицо приобрело какое-то полупомешанное выражение. Она старалась не думать снова о том, ЧТО так отчётливо ощущала у себя на этот раз между бедёр и на животе. Она знала, конечно же, ЧТО это, но думала об этом с отвращением и ужасом, не понимая, как ОНО могло так вырасти и стать вот этим… чем-то горячим и как будто живым. Всё кончилось неожиданно. Она услышала его стон и почувствовала на животе у себя что-то мокрое. От ужаса девушка перестала дышать, подумав, откуда это вышло и что это может быть… Нет, невозможно чтобы он… Александр, наконец, от неё отвалился и, тяжело дыша, упал рядом. Лиз приподнялась и посмотрела себе на живот. С облегчением поняв, что это не то, о чём она на секунду подумала, она вытерлась простынёй и опустила задранную и перекрученную ночную рубашку. В комнате воцарилась тишина. Елизавета сидела на краю постели и почему-то думала, что не должна сидеть к мужу спиной, но не могла заставить себя повернуться. Голова плыла и болела от напряжения. Она встала, чтобы выпить воды, и, пока шла в темноте по ковру босыми ногами, ей казалось, что ей больше не принадлежит её тело. Что она уже не она. И все предметы в тёмной комнате и даже Александр были фальшивыми. Декорациями. И Александра с ней больше нет. Кто она? Где она? Что с ней случилось? Выпив воды, девушка вернулась и легла в постель, завернувшись в одеяло. Осторожно повернув голову, она увидела, что Саша лежит на боку к ней спиной. Перевернувшись точно так же на другой бок, она свернулась в калачик, подтянув колени к груди. Она знала только, что теперь ей ни за что нельзя заплакать.