Возлюбленные

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА

Варвара Николаевна была супругой графа Николая Головина, одного из друзей детства Великого князя Павла Петровича. Сразу же после свадьбы Головин был назначен гофмаршалом собственного двора Александра и Елизаветы. Это была молодая, подвижная, энергичная женщина с озорным, но очень внимательным, пытливым взглядом выразительных серых глаз и доброй улыбкой, отмеченной милыми ямочками на щеках. Эта открытая улыбка сразу же очаровала Елизавету, может быть, потому, что вот ровно так приветливо, ласково и спокойно улыбалась в детстве ей мать. Было в этой улыбке что-то утешающее, будто бы говорящее собеседнику: «Всё обязательно будет хорошо!» «Вы, должно быть, очень скучаете по вашему дому и близким?» — это был первый вопрос, который графиня при встрече ей задала и этим попала в самое сердце. Никто Елизавету не спрашивал, скучает ли она по семье, как будто бы родные ее уже остались в прошлом и вся ее жизнь до замужества не имеет значения. «Я здесь, чтобы стать для вас другом. Я понимаю, что такое доверие нужно временем заслужить, но позвольте помочь вам советом, если он вдруг вам понадобится», — сказала она, пожав её руку. Другом… Елизавета жила при дворе два года, но после отъезда сестры у неё не было друзей, и самым близким ей человеком по-прежнему был Александр. При мысли о муже её охватывало волнение и печаль. Нужен ли был теперь ей совет? Кажется, что ей был очень нужен! И графиня Головина была первой, кому захотелось довериться и всё рассказать, тем более что сейчас она действительно нуждалась в подруге более опытной, чем она. Александр на утро после такой странной первой брачной их ночи был смущён и, кажется, сам так расстроен, что целый день не мог взглянуть жене нормально в глаза, а вечером, когда они остались наедине, сообщил, что будет спать на диване, чтобы «больше не подвергать её и себя риску». Елизавета, которой наутро всё произошедшее уже не казалось настолько ужасным, не поняла этих слов и сказала, что ему не за что себя упрекать. «Нет, есть за что. Давай забудем об этом и начнём всё сначала. Как будто бы этого не было, хорошо? — почти умоляюще произнёс он. — Такого больше не повторится». Не обращая внимания на её просьбы лечь с ней, он остался спать на диване и избегал любых разговоров на эту тему. Таким образом, ночи они проводили раздельно, а днём для них всё как будто становилось вновь хорошо. Свадебные празднества продолжались, и в вихре балов, прогулок, игр и бесконечных визитов в гости Елизавете было просто некогда обдумывать произошедшее. Они с Александром до самого вечера почти и не оставались наедине. Их пара при дворе производила восторженное впечатление, и Елизавета слышала, как про них говорили, что «они такие красивые и так подходят друг другу», а ей самой твердили, что после замужества «она уже чудо как расцвела». И никто ведь не знал, что спустя месяц после венчания они так и не стали по-настоящему мужем и женой, оставаясь всё той же волшебной, прекрасной, оторванной от реальности фантазией для всех вокруг и друг для друга. Елизавета знала, что рано или поздно всему этому должен прийти конец, и внутри у неё разрастались страх и непонимание, что с этим делать. Она не знала, к кому обратиться с этой проблемой и имеет ли она право вообще об этом кому-нибудь говорить. Графиня Шувалова попыталась выяснить, как всегда в бестактных и пошлых своих выражениях, как у неё с мужем «в алькове дело пошло», и на все вопросы Елизавета ей отвечала, что у них с Александром «всё хорошо». Всё, казалось, шло своим чередом, не считая того дня, когда граф Салтыков как-то утром, ища Александра, зашёл к ним в покои и обнаружил молодого человека спящим совсем не на том месте, где ему полагается быть. Елизавета не знала, как всё это объяснил ему Александр, но уже на следующий день к ней была прислана та, которая обязывалась стать ей подругой. Варвара Николаевна в прошлом была любимой фрейлиной великой княгини Марии Фёдоровны и владела искусством «придворной жизни» едва ли не лучше, чем сама мать Александра. Ни о чём её не расспрашивая, она как бы невзначай с ней разговор заводила о браке и переживаниях, которые молодая женщина может испытывать в супружеской жизни. В отличие от графини Шуваловой с её граничащими с непристойностью намёками, Варвара Николаевна обо всём говорила легко, словно полушутя. Её остроумие и весёлый характер на Елизавету подействовали ободряюще. Тем более что графиня помимо всего еще музицировала и прекрасно рисовала, напомнив Елизавете о позабытых ею любимых занятиях. Прошло не так много времени, и девушка, чувствуя растущее к своей подруге доверие, а также её искреннее желание помочь, рассказала ей правду. К её невероятному облегчению, Варвара Николаевна не только не поразилась, но даже рассмеялась. «О Боже, и вы всё это время молчали? Бедняжка… Знаете, юношам в этом возрасте ещё трудно сдерживать свои телесные порывы. Ими движет страсть… Вам следует отнестись к этому с иронией. — Она лукаво улыбнулась, и в глазах её появился задорный блеск. — Его неловкое рвение примите как комплимент. Уверена, он просто потерял голову, когда вас увидел… Ведь вы прекрасны, как ангел… Вы это знаете? Конечно, вы знаете…» Сказав это, она демонстративно и церемонно, почти по-мужски поцеловала ей руку, заставив слегка покраснеть и заулыбаться. «Но что же мне делать? Я совсем не сержусь на него! Но когда мы наедине, он боится, кажется, ко мне прикоснуться...» «Бедные вы оба… Лишили себя стольких ночей наслаждения. Знаете, это совсем не так неприятно, как вам могло в тот момент показаться. Конечно, вашему мужу следовало иначе вести себя с вами, особенно в первый раз. Но давайте простим ему эту неопытность, — графиня взяла её за руку и усадила рядом с собой на софу. — И вместе подумаем, как помочь вам постичь удовольствие вместо печали…»

***

Месяц спустя — Это, право, так странно... Будь я вашим мужем, я бы не медлила с тем, чтобы предъявить на вас скорее права! — с усмешкой произнесла Варвара Николаевна. Головина сидела на небольшой кушетке в её будуаре и наблюдала, как Елизавета расчёсывает перед зеркалом волосы. Девушка улыбнулась этому смешному замечанию. Она могла бы порадоваться, что Саша после случая с Салтыковым, по крайней мере, перебрался со своего дивана наконец к ней в спальню. На огромной кровати они спали вместе, но спустя месяц ничего кардинально не изменилось, он ни разу не сделал даже попытки притронуться к ней. А совсем скоро им предстоит переехать в отремонтированные специально для них дворцовые покои, где у каждого будет своя половина и отдельная спальня! — Знаете, в тот день, в день нашей свадьбы, мне показалось… Мне тогда впервые почувствовалось, что он уже меньше любит меня… — Она перестала расчёсываться и повернулась к подруге. — Вы думаете, в этом может быть дело? Я стала нежеланна ему? — Можно? Я помогу… — Варвара Николаевна показала рукой на гребень. Елизавета удивилась, но отдала его. Встав за её спиной, женщина провела рукой и приподняла, расправляя по плечам, её длинные пепельно-русые волосы. — Знаете, я выходила замуж по любви, но мой муж оказался для меня сплошным разочарованием… — Она медленно расчёсывала пушистые пряди и делала это так приятно и деликатно, что Елизавета от удовольствия прикрыла глаза, слушая приятный, мягкий голос. — До нашего брака он прижил за границей двоих детей. А его траты на азартные игры, лошадей и одежду когда-нибудь нас разорят. Иногда я думаю, какой была бы моя жизнь, будь я свободной. Но всё же в браке есть смысл… это дети. Когда вы родите детей, поверьте, вам станет не так важно внимание мужа. Забеременеть не так сложно. У меня получилось с первого раза. У вас такие мягкие волосы… Она положила черепаховый гребень на туалетный столик и, взяв Елизавету за плечи, к себе развернула. От её внимательного взгляда девушка смутилась и опустила глаза. — Настаивайте на своём. Будьте смелее и не стесняйтесь прибегать к тому... о чём я вам говорила. Конечно, вы ещё очень юны, и девственность вам к лицу, но для замужней женщины это тяжкое бремя... — со своей чудесной улыбкой сказала она, приподняв лицо её за подбородок. Елизавета подумала о «методах», которыми графиня с ней поделилась, включая то, как ей следовало вести себя с мужем, и вынуждена была признать, что ни один из них использовать она не решалась, потому что боялась... что будет как в прошлый раз? И что ей всё же кажется, что в Саше что-то переменилось. Что она пыталась спросить его, но он ничего не рассказывает и говорит только, что «он больше ещё виноват». — Посмотрите, как вы хороши... — Женщина мягко развернула вновь её к зеркалу и погладила по волосам. — Вы заслуживаете бесконечно много любви. Их разговор внезапно прервал стук в дверь. Головина открыла её, и Елизавета увидела мужа. Она взглянула на часы и с удивлением поняла, что уже одиннадцать ночи. Они провели с Варварой Николаевной вдвоём почти целый день, и она не заметила даже, как пролетело всё время! — Ах, Ваше Высочество... Вот и вы, наконец... Доброй ночи... — Головина слегка присела в реверансе, несколько более демонстративном, чем нужно, и бесшумно вышла из спальни, закрыв дверь. — Лизхен, хорошо, что ты здесь, — произнёс он, как будто бы в это время она могла быть где-то ещё. Он подошёл и сел на банкетку, туда, где только что сидела графиня. Вид у него был взволнованный. — Я решил… Давай покончим с этим… сегодня. Сейчас. Елизавета, которая чувствовала себя всё это время немного виноватой, как будто бы это в ней всё время что-то мешало стать ему по-настоящему женой, испытала огромное облегчение. — А это зачем? — она в недоумении смотрела на бутылку вина, которую он держал в руке и которую она не сразу заметила. — Я выпью. И ты тоже выпей. Будет легче... — он налил ей почти полный фужер, но она отказалась пить. Тогда он выпил его сам, почти одним махом, с какой-то мрачной решимостью, которая в этот момент ей показалась нелепой и даже смешной. Они прошли в спальню. Елизавета забралась в кровать и вынуждена была в течение нескольких минут наблюдать его чуть согнутую спину: Александр сел на кровать и долго сидел, не раздеваясь, держа в руках и покачивая пустой бокал из-под вина. Он как будто пытался справиться с чем-то, что его так расстраивало или пугало, и это было ей неприятно. Очень хотелось как-то облегчить его мучения, которые доставляли страдания ей самой, и, откинув одеяло, она произнесла как можно более мягко: — Саша, ложись же ко мне. Он повернулся, несколько мгновений смотрел на неё, потом поставил на тумбу бокал и подполз к ней. Она обняла его и притянула к себе. Он начал целовать её — в щёки, губы, шею, и скоро в его поцелуях появилась та самая маниакальность, которая была в их первую ночь, но если тогда это её ошарашило и напугало, то сейчас она думала, что должна просто принять это и перетерпеть. И Елизавета себе сказала, что, что бы он ни делал, она не оттолкнет его, не остановит, и, как ни странно, эта решимость как будто давала ей сейчас над ним власть. Она помогала ему раздеваться, и было одновременно что-то и трогательное, и неприятное в том, как он пытался к ней пристроиться, то отстраняясь, то прижимаясь, как будто бы не всегда понимая, куда деть руки и что руками этими он себе может сделать позволить. — Я люблю тебя… — он прошептал ей это, как будто словами этими извиняясь за всё и даже за свои чувства, за то, что она ощущала и могла ощутить от близости с ним. Чтобы ни говорила Варвара Николаевна о страстности, но Саша в этот раз никак не мог, как будто, настроиться, и, очевидно, из-за волнения у него долго не получалось даже достичь необходимого возбуждения. Елизавета уже в отчаянье думала, что и сегодня ничего не будет, и винила во всём вино, которое Александра, как ей казалось, стало только погружать в сонливость. Её охватывала грусть и сейчас, впервые, ощущение какой-то безнадёжности. А что, если у них так и не получится? Что ждёт их брак? Но судьба над ними всё-таки сжалилась и, спустя полчаса неловких усилий, всё наконец-то получилось. Было больно, но совсем не так сильно, как в тот раз. Гораздо тяжелее девушке было терпеть запах спиртного, который она теперь гораздо сильнее ощущала у мужа изо рта. Ей приходилось то и дело поворачивать голову в сторону, чтобы его не чувствовать и не смотреть в покрасневшее то ли от того вина, то ли от напряжения лицо, которое над ней нависало. «Господи, надеюсь, это не будет так каждый раз...» — подумала она, готовая стерпеть всё ради необходимого результата сегодня. И дело было даже не в боли, ей странным казался сам процесс. Он двух нормальных с виду людей делал такими нелепыми. И задумано же природой такое! Она обрадовалась, когда всё кончилось, и поняла это потому, что муж, со стоном достигнув чего-то, что было ей неведомо, просто обмяк на ней. Было уже тяжело вот так лежать, и она не обращала внимания даже, что боль, которая немного притупилась во время самого процесса, вернулась с новой силой. Александр, наконец, слез с неё и лёг рядом. Елизавета попыталась сесть, но тут же снова легла, потому что от неудобного лежания онемела шея и немного кружилась голова. — Тебе было очень больно? — Александр повернулся к ней, и вновь этот виноватый взгляд, теперь ну совершенно неуместный. Ей хотелось сказать, что это не имеет значения и ей неприятно отвечать на этот вопрос. Она не знала, что говорить теперь, и не была уверена, хотелось ли ей от него какой-то ласки или хотелось, чтобы он сейчас оделся и вообще ушёл. — Почти совсем нет. — Надо посмотреть… Если получилось, то должна быть кровь… — Казалось, он не мог спросить ничего хуже, но он спросил именно это, и её охватило резкое отвращение. Господи, неужели он полезет что-то смотреть к ней между ног? Пришлось откидывать одеяло. Крови было больше, чем она ожидала, но уж точно не так много, чтобы пугаться, как испугался он. Выразив сам желание «проверить», он как будто был совершенно не готов что-то увидеть и начал суетиться, говоря, что вдруг он «порвал там что-то больше, чем надо». Она не понимала, почему надо вообще обсуждать всё это, и, с трудом сдерживая своё раздражение, стала его успокаивать, говоря, что это нормально и что с ней всё хорошо. — Ты можешь, пожалуйста, сейчас уйти? — она боялась, что если он останется и продолжит говорить в этом духе, она не выдержит и скажет ему грубость. — Уйти? Ты хочешь, чтобы я ушёл? — он растерялся. — Почему? «Потому что нельзя себя глупо так вести!» — хотелось ей сказать, но вместо этого она сказала, что ей надо привести себя в порядок и немножко побыть одной. Хотя бы полчаса. Он понял, кажется. Быстро оделся и к самых уже дверей встревоженно всё же произнес: — Тебе точно не нужно позвать доктора? — Нет, — резко ответила она. — Если хочешь мне помочь, то попроси позвать… Варвару Николаевну. Он кивнул и вышел, забрав с собой бутылку вина. Они стали мужем и женой.

***

Полгода спустя Солнечный зайчик скользнул по странице раскрытой книги и перепрыгнул на державшие её руки девушки. Потом, задержавшись немного, на плечо и на щёку. Елизавета нахмурилась, захлопнула книгу и посмотрела на сидевшего на подоконнике Сашу. В руках у него было маленькое карманное зеркальце. — Что ты делаешь? — Это не я. Это солнце. Вот уже почти целый час они были в ссоре. Всё началось утром с того, что Александр в компании двух друзей, очевидно, от скуки, пришёл в гостиную, где она занималась с учителем русским, и молодые люди подняли там такой шум, что заниматься стало невозможно. На просьбы и замечания быть потише или уйти муж отвечал шутками и звал её к ним. В конце концов он сказал, что уйдёт, если она его вот сейчас поцелует. Елизавета, которой совершенно не хотелось это делать при всех, тем не менее потеряла терпение, отложила урок, встала и подошла к нему, намереваясь поцеловать быстро в щёку. Александр же, сперва стоявший смиренно, когда она подошла близко, схватил её, прижал к себе и, приподняв, стал таскать по гостиной. Всё это сопровождалось смехом его приятелей и растерянным взглядом учителя, явно не знавшего, как в такой ситуации себя повести. Елизавета, которой очень не нравилась эта новая манера Александра демонстрировать чувства к ней в присутствии посторонних, да ещё в такой грубой форме, вконец разозлилась. Она, вырвавшись, оттолкнула его и ушла, хлопнув дверью в библиотеку. Он пришёл туда через полчаса один и, обозвав её «старой ворчуньей», пообещал ей не мешать. «Я тоже буду читать, — сказал он. — А то моя жена очень умная, и мне от неё надо не отставать». Он подошёл к полке с книгами, и следующие десять минут она слушала его комментарии к названию каждой. Некоторые из них были смешными, но рассмеяться она себе не разрешала и демонстративно хмурилась, чтобы всячески показать, что пока его не простила. Она ждала, что он извинится, но чем дальше, тем реже муж выражал сожаление по поводу того, что не нравилось ей. — Лизхен, смотри, что я принёс… — он встал рядом с ней, протягивая маленький персик. — Похож на тебя. И я сейчас его съем. Она промолчала. Александр присел, достал откуда-то маленький ножичек и стал резать фрукт на кусочки. Один он съедал, другой давал ей, смотря при этом так ласково, что сердиться она уже не могла. Елизавета не понимала, почему он не может вести себя так всегда и зачем уподобляется отвратительным замашкам младшего брата? — Ты нарочно злишь меня. Рисуешься перед своими друзьями. Но они — дураки. А ты — нет. Так зачем же вести себя глупо? — сказала она. — А зачем надо всегда вести себя умно? Ты как Протасов. Вечно мной недовольна... — пробормотал он. — А я хотел тебе кое-что рассказать. — Расскажи. — Теперь вот не расскажу. — Ну и не надо, — она встала и хотела уйти, но он внезапно схватил её за руку и усадил к себе на колени, обняв. На этот раз она не стала сопротивляться и, обняв его за шею в ответ, сама потянулась, чтобы поцеловаться. Эти минуты нежности с его стороны были особенно ценными, потому что все последние недели муж проводил с ней совсем мало времени. Графиня Шувалова ехидно говорила ей, что «таковы все мужчины. Как только получат своё — интерес сразу теряют». И хоть Елизавета была не согласна почти со всем, что та ей внушала, она с горечью думала, что вот в этом графиня права. После свадьбы Александр не повзрослел, как от него ожидалось, а ещё больше ударился в детские развлечения, кидаясь от музыки и своего кукольного театра к военной муштре, которую так обожал его отец. Он почти перестал заниматься учёбой, сблизился с компанией Константина, невольно им стал подражать в грубых манерах и, к тому же, вместе с братом стал выпивать. «Он почувствовал себя самостоятельным, потому что у него появилась жена, а на деле ведёт себя как ребёнок. Я вам сочувствую, дорогая!» — Шувалова подобную фразу сказать ей запросто могла при третьих лицах, заставляя Елизавету краснеть и краснеть за Александра. Она, зная, каким Саша бывает наедине, каков его настоящий характер, ещё больше злилась и огорчалась, видя, как легко он попадает под влияние и хочет подражать тем, кто подражания совсем не достоин. Императрица между тем уже дважды ей задавала вопросы, интересуясь, не беременна ли она? Едва разговор заходил об этой теме, Елизавета ощущала одновременно и неловкость, и досаду, и раздражение, и печаль. Она всегда отвечала, что пока «к сожалению, нет». И единственной, кому могла рассказать о том, как всё на самом деле здесь обстояло, была Варвара Николаевна. Никому больше при дворе девушка не доверяла, быстро подметив, что стоит ей о чём-то сказать, как потом эту фразу где-нибудь от её лица повторяют. Она призналась подруге, что за все несколько месяцев, что они были женаты, Александр ложился в постель к ней не пьяный, конечно, но только изрядно выпив вина. Что, к счастью, это бывает нечасто, потому что ей до сих пор во время близости с ним бывает неприятно и иногда даже больно, но она об этом ему не говорит, потому что уверена: если скажет, что ей что-то не нравится, он совсем перестанет к ней приходить. И что их отношения, как сейчас она понимает сама, были намного лучше, пока не было «этого». Что он совсем иначе теперь относится к ней и с его стороны уже нет прежней нежности. «Я ему интересна, чтобы меня на глазах его глупых друзей схватить и мной похвастаться... Мол, взгляните, у вас такой нет!» — жаловалась она Головиной. На всё это Варвара Николаевна ужасно огорчалась, с ней вместе, и отвечала уверенно, что, если Елизавета не хочет стать безвольной куклой для удовлетворения только потребностей мужа, она должна научиться говорить ему «нет» и говорить, если то, что он делает, ей неприятно. Что мужчинам нравится, когда в женщине есть недоступность. И что Александр потерял прежний к ней интерес, потому что ему уже не нужно её добиваться. — А я знаю, кто настраивает тебя против меня, — сказал Александр, когда они перестали целоваться. — Это Шувалова. Это всё потому, что я отказал ей, когда она ко мне приставала. — Саша, ты шутишь? — девушка встала с его колен и отошла. — Ты это хотел сказать мне? — Да. А ты мне не веришь? — он очень внимательно посмотрел на нее. — Почти сразу после нашей свадьбы. Я прогнал ее и пристыдил. Но я думаю, что она разозлилась, потому что я ещё ей сказал, что она старая… И потом, как ни в чём не бывало, прохаживаясь по библиотеке, он стал говорить ей, чтобы она никому не рассказывала, как идут у них дела. И вообще никому здесь не доверяла. И что, если ей про него будут рассказывать, что его где-то видели или что он говорил, чтобы тоже не верила и ему рассказала. Что сейчас при дворе большие интриги, и поэтому ему надо больше времени проводить у отца. В довершение этой речи он сказал ей, что поэтому так редко с ней спит, чтобы у них не получилось нечаянно ребёнка. — Ты не хочешь детей? — спросила она, поражённая всем услышанным до глубины души. — Ну… хочу, конечно… но только не сейчас. Позже. Потом… — как-то туманно ответил он. — А сейчас надо быть осторожными. Несколько приятных минут, которые они провели только что вместе, рассеялись. Елизавета надеялась, что Александр хоть что-то нормально ей объяснит, но он ушёл, напоследок стиснув её до боли в объятьях. Остаток дня Елизавета провела в таком смятении, что ни есть, ни заниматься чем-то нормально уже не могла. В голове её то и дело звучали слова Александра о том, что ей никому нельзя доверять. Как может он говорить ей такое? Она и так постоянно одна! Она им оставлена, она одинока! Как будто бы сам он не болтается где-то целые дни и не обсуждает её же с друзьями. С друзьями… У него есть друзья, а ее он, значит, хочет лишить их! А то, что он сказал про графиню Шувалову… Зачем он вообще это ей рассказал? Когда после ужина Варвара Николаевна зашла к ней, чтобы позвать на обычную их прогулку, она отказалась, но по грустным глазам Головина догадалась, что её что-то сильно расстроило. Она долго выпытывала, но Елизавета молчала. Тогда она присела с ней рядом, её обняла и, взяв за руку, сказала: — Молчите, если хотите, но если случилась беда, то я, не зная о ней, ничем не смогу помочь вам! Её добрый, ласковый голос, её теплота, всё то, чего так не хватало... Елизавета не выдержала и расплакалась, рассказав ей о разговоре с мужем в библиотеке. Она думала, что ей было бы легче теперь, появись у неё хотя бы дитя, но Александр сказал ей, что детей сейчас он не хочет! Что да, он изменился по отношению к ней, и его мысли занимает что-то иное. Что дальше всё будет хуже, она это чувствует, что ей здесь невыносимо всё и она хочет домой. Но туда дорога ей навсегда отныне закрыта. — О, моя бедная девочка… — графиня прижала её голову к своей груди, и Елизавета чувствовала, как там часто-часто колотится сердце. Ей так хотелось, чтобы кто-то, ну хоть кто-нибудь, перестал давать ей советы и просто её пожалел! Она делает всё, что может, но чувствует, что всё это как будто бессмысленно. — У меня разрывается сердце... Ведь вы, милая Лиз, настолько лучше всех здесь... — Варвара Николаевна взяла её лицо в ладони, и в глазах её так же дрожали слёзы. — Я вижу эту несправедливость в отношении вас, и во мне поднимается негодование! Но знайте, мой друг, что я вас люблю! Я буду предана вам и всё ради вас сделаю! Она вновь обняла её и поцеловала. Сначала, как обычно, по очереди в правую и левую щёку. Потом очень нежно и ласково в губы. Елизавета перестала плакать и, смущённая, отодвинулась от неё. — В чём дело, моя дорогая? — Вы сейчас… поцеловали меня… Меня только муж так целует. — Не больно он балует вас поцелуями, — усмехнулась она. — К сожалению, судьба такова, что часто только женщина способна понять, какой нам хочется ласки... Елизавета молчала. Она вдруг подумала, что в том, как смотрит иногда на неё графиня Головина, есть что-то такое... что-то особенное. Иногда заставляющее её покраснеть. Что она так часто любит к ней прикасаться, её обнимать, и было бы неправдой сказать, что объятья эти ей неприятны. Но что будь Варвара Николаевна мужчиной, она бы постаралась такие проявления нежности сразу пресечь. «Но ведь она не мужчина... — подумала девушка. — И никто не понимает меня и не любит здесь так, как она». — Вы помните, я вам говорила, что близость жены с мужем может быть очень приятной... Если бы ваш муж хотел и знал, как доставить вам удовольствие, вместо того чтобы постоянно вас огорчать, вы бы почувствовали себя очень счастливой... — женщина гладила её по руке, поднимаясь от запястья всё выше, лаская кожу с внутренней стороны, у изгиба локтя. От прикосновений этих по телу побежали мурашки. Елизавета думала, что должна высвободить руку, но совсем не хотела. Варвара Николаевна придвинулась ближе и, заглянув ей в глаза, тихо сказала: — Если вы мне верите, закройте глаза… обещаю, не будет ничего, что вам неприятно. И Елизавета закрыла. Через мгновение щёки её легко коснулись мягкие губы. Невесомое, прозрачное прикосновение… Оно скользнуло чуть в сторону, к её губам, и накрыло их, нежно вбирая в себя поцелуем. Девушка невольно приоткрыла их навстречу этому приятному ощущению. Александр никогда не целовал её так… Его поцелуи были не удовольствием самим по себе, а скорее необходимой прелюдией к чему-то другому, представляющему больший для него интерес. Это было приятно, но не так, как сейчас… «Боже мой… Что же я делаю…» — в каком-то ужасе и восторге подумала она, не желая прерывать поцелуя. И вот она уже сама начала на него отвечать, ощущая, что пальцы Варвары Николаевны мягко зарываются в её волосы и их кончики начинают массировать голову, и столб сладких мурашек бежит от головы по спине, пояснице к ногам. Она не выдержала и тихо застонала от удовольствия. Через полчаса, когда Головина ушла, Елизавета лежала в кровати, взволнованная и возбуждённая. Она позволила целовать себя… Она поцеловала сама! Насколько это ужасно? Конечно, они не делали ничего совсем уж плохого, но её смущало теперь, что от поцелуев и прикосновений подруги в её теле отозвалось что-то очень похожее на то, что испытывала она, целуясь с Александром до свадьбы. Только сильнее… Её разбудил шум. Спросонья она не сразу поняла даже, что происходит, а потом увидела в темноте силуэт Александра, которого сегодня у себя в спальне после их разговора увидеть ну никак не ждала. Муж был полуодет, в сапогах, и в его немного взъерошенных волосах была веточка. — Где ты был? А сколько сейчас времени? — она хотела привстать, но он завалил её обратно в подушки, целуя и недвусмысленно прижимаясь. Она без труда снова учуяла этот запах — вино! Значит, он снова гулял где-то с Костей и друзьями. Первым порывом было оттолкнуть его и сказать всё, что она теперь о нём думает, сказать, чтобы он не думал в таком виде к ней приставать! Ехидно напомнить ему, наконец, что он сегодня сам сказал ей про её беременность. Но почему-то она смолчала и всё ему позволила. Ей было почти так же неприятно и больно, как в первый раз, и хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, но он, как назло, именно сегодня решил, что самое время проявить ненужную ей сейчас нежность. Он целовал её, гладил и шептал всякий вздор о том, какая она сладкая и как он её безумно любит. Он сделал это с ней дважды и, если бы потом не заснул, то и на этом, наверное, бы не кончилось. Лёжа рядом и слушая его сопение во сне, машинально Елизавета вытащила веточку у него из волос, а потом, подумав, сунула обратно и отодвинулась на всякий случай на другой край кровати. Она решила, что, если вдруг утром он снова её захочет, то на этот раз она точно ему скажет «нет».