Возлюбленные

ТРЕЩИНА

Несколько месяцев спустя — Добрый вечер, Елизавета Алексеевна… — знакомый звук тихого, вкрадчивого голоса за спиной застал Елизавету врасплох. Девушка стояла у окна, наблюдая за разбушевавшейся от ноябрьского ветра Невой. Она шла к себе в комнаты через парадные залы, которые в этот вечерний час были пусты и остановилась, чтобы полюбоваться открывшимся с этой стороны дворца красивым видом. — Платон Александрович… — её сердце ёкнуло и она обернулась. — Добрый вечер… Граф Зубов стоял, церемонно сложив за спиной руки. Его высокая, тонкая фигура в черном с золотой вышивкой бархатном камзоле слегка склонилась в поклоне, напомнив изогнувшуюся шипящую змею. Елизавета, которой эта встреча здесь в такой час, как и встреча со змеёй, не сулила ничего хорошего, огляделась, как будто бы в надежде, что в пустом зале появится кто-то ещё. — Какая для моего сердца волшебная, чудесная встреча… позволите? — он взял её руку и медленно поднёс к губам. — Признаться, мне казалось, что вы меня избегаете. — Вам не казалось, Платон Александрович, — тихо произнесла она. — И вам известно, по какой причине. Она думала, как ей теперь лучше его обойти и уйти. В слабо освещённом свечами зале царил полумрак, и просторная комната ей казалась огромной, но если представить, что можно по ней побежать… — Лиз, дорогая, не обижайте меня, — он улыбнулся своей обаятельной, но для неё неприятной улыбкой. — Разве может любовь к прекраснейшей девушке быть для неё оскорблением? — Да. Если эта девушка замужем. Простите, но мне нужно идти, — она решительно направилась в сторону двери, но Зубов догнал её, настаивая, что он проводит её до покоев. Если бы можно было отказаться от такого сопровождения, Боже! Александр уверял, что от Зубова для неё не исходит угрозы. И это ему, её мужу, так говорить! О том, что Платон Александрович влюблён в неё, было известно уже буквально всем при дворе, да граф, к её возмущению, даже и не думал скрывать свои чувства. Он приглашал её танцевать, прилюдно говорил комплименты, а в последние несколько месяцев дошёл до того, что стал присылать подарки: цветы, шоколад, духи, украшения, шали. Всё это она, конечно же, отсылала назад. Граф Зубов, тем не менее, был самый влиятельный вельможа при дворе, и она опасалась как-то задеть его своим отказом и предпочитала избегать, чтобы не оказаться, как говорила Варвара Николаевна, «в безвыходном положении». И вот, идя с ним рядом по почти пустынным дворцовым коридорам сейчас, вечером, только вдвоём, ей было страшно: а что, если их кто-то увидит? Они поднялись по лестнице на третий этаж, и она надеялась, что у главной входной двери он наконец-то простится, но мужчина шагнул следом за ней в коридор, где начиналась их с Александром собственная половина. — Доброй ночи. — Она бросила на него почти умоляющий взгляд. Граф вновь поднёс к губам её руку и демонстративно глубоко вдохнул, как бы наслаждаясь ароматом духов. — Вы дрожите… Вы боитесь? Лиз, молю вас… не надо бояться меня. Я друг вам, и что же мне делать, если моё сердце при виде вас пропускает удар? — он поцеловал её запястье, но не выпустил руку и к ней приблизился к ней, вынудив невольно отступить назад, к стене, сократив между ними расстояние до того минимума, который бывает интимным. — Я знаю, что вы думаете обо мне. Что можете думать… но я живой человек. И когда я вас вижу, я теряю рассудок… — Ваше Сиятельство, я не знаю, что вам отвечать… — она вся напряглась и отвернулась. — Не нужно ничего отвечать... — с этими словами он к ней наклонился с явным намерением поцеловать, но был вынужден остановиться, потому что услышал в коридоре громкий, насмешливый голос. — Платон Александрович! А вы, должно быть, ко мне. Воспользовавшись тем, что граф Зубов отвлёкся, Елизавета быстро выскользнула из-под его упершейся позади нее в стену руки и едва ли не бегом бросилась к стоявшей возле двери в комнаты графине Головиной. Зубов усмехнулся, но с явной досадой. — Здравствуйте, Варвара Николаевна… А что, вы меня ждали? — Нет, но вы всегда готовы сделать даме приятный сюрприз… Головина подошла к нему и под изумлённый и восторженный взгляд Елизаветы, ничуть не смущаясь, его прижала к стене. Было забавно наблюдать, как с лица этого сходит самодовольное выражение и его сменяет смущение. Оказавшись в буквальном смысле этого слова припёртым к стене женщиной, он смотрелся до смешного нелепым. — Ну вот, теперь вы чувствуете, каково это… когда к вам проявляют настолько активно внимание… — Варвара Николаевна сказала это и добавила ещё что-то, прошептав ему тихо на ухо. Её рука легла на грудь Зубова, скользнула по бархатной ткани пониже… и ниже… ещё мгновение — и Зубов внезапно вскрикнул, как будто от боли. — Ай, что вы делаете! Что там у вас? — он отскочил и, не дожидаясь ответа, с оскорблённым видом направился к двери. — Ваше Сиятельство, если вы не оставите Елизавету Алексеевну в покое, я клянусь вам, что вам будет больнее! — бросила со смехом Головина ему вслед. Едва за Зубовым захлопнулась дверь, обе подруги, радостные и весёлые, бросились друг к другу в объятья. — Что ты ему сделала? — Я воткнула ему вот это… — Головина продемонстрировала ей большую булавку. — Туда, где у него скопилось так много напряжения. Тебе тоже стоит такую носить. От излишне назойливых ухажёров. Обнявшись, они, очень довольные этой победой, прошли к Елизавете в покои. Варя, как обычно, заперла изнутри дверь, и следующий час девушки провели в объятьях и ласках, которые, как казалось Елизавете, наверное, не должны дарить друг другу подруги, но которые возносили её на вершину такого блаженства, которое она ещё недавно и вообразить не могла. Смущённая и встревоженная тем первым их поцелуем, она какое-то время не позволяла Варе даже касаться себя и её избегала, чем, конечно же, очень её огорчила. В какой-то момент Варвара Николаевна ей со слезами на глазах объявила, что намерена оставить двор и уехать к родственникам мужа в деревню. Что чувствует себя ненужной и не хочет ей докучать. Елизавета, услышав всё это и представив на миг размер этой потери, бросилась к ней на шею и, зацеловывая, стала уверять, что она жить без неё здесь не сможет. Что она просто умрет! И что Варвара Николаевна не может поступить с ней так жестоко. «Моя любовь к вам, на которую я не вижу ответа, мучает меня, и я не могу оставаться, когда вы так стали ко мне холодны», — с горечью сказала ей та. И Елизавета тут же спросила, что же ей сделать, как любовь и привязанность свою доказать? «Не нужно доказывать! Просто позвольте мне любить вас, как я вас люблю! Или от себя отошлите!» — Головина произнесла это и в слезах упала перед ней на колени, целуя ей руки и её обнимая. Они так и проплакали друг у друга в объятьях, и Елизавета, отчаявшись, что может дорогую подругу потерять, сказала, что готова ей довериться полностью, но её немного пугает то, куда это может их завести. Что разве двум женщинам возможно делать такое? И получила в ответ оправдание, которое в тот момент для неё было достаточным, потому что она его искала. Варя сказала, что так как они обе женщины, то могут любить друг друга и помогать друг другу чуть больше, не нарушая принципов верности своей семьи и это не будет изменой супругу. И что она никогда, никогда не сделает ей неприятно и не причинит боль. Елизавета сопротивлялась, но очень недолго, решив, что нет ничего плохого в том, чтобы друг друга обнимать и целовать. А то, что эти ласки рождали у неё такие волнительные переживания, делали желание продолжать только сильней. Она разрешила, чтобы Варя приходила к ней в спальню, чтобы вместе переночевать, и ей было так хорошо лежать в ласковых, теплых объятьях, и было так приятно, когда та её целовала, и так нравилось, как Варя реагировала, когда она её целовала в ответ. Эти поцелуи, поглаживания и прикосновения довольно долго оставались, как ей казалось, невинными, пока Елизавета не осознала, что, если случалось, она ночевала одна или к ней приходил Александр, она по милой подруге своей начинала ужасно скучать. «Если вы мне позволите… я помогу вам и покажу, как вы можете сами получить удовольствие и помочь его вам доставить вашему мужу…» — шептала подруга, прижимая её к себе в темноте, которая, как будто бы, все пороки скрывала. И в одну из ночей, зацелованная, истомлённая и возбуждённая, она позволила Варе с собой сделать такое, о чём на утро без стыда и страха не могла вспоминать. Она поклялась себе, что больше не позволит такому случиться, но позволила снова в ближайшую ночь и достигла такого восторга, что после расплакалась и сказала, что должна об этом рассказать Саше. Что она с ним больше не сможет… Что она любит её! Варя тогда как будто бы испугалась и её успокоила, при этом сказав, что ни в коем случае об этом не надо рассказывать Александру. Что он ТАКОЕ точно не сможет понять. Елизавета пообещала не говорить, но через неделю он случайно нашёл недописанное письмо у неё на столе и прочёл его. «Ты всегда так к ней пишешь? Что любишь её больше жизни? — с усмешкой спросил он. — А я думал, что больше жизни ты любишь меня…» И внезапно потребовал, чтобы она и другие письма ему показала. На её отказ, он спросил, почему, если в них нет ничего «такого», она не может их ему показать? Это было впервые, когда она испугалась и поняла, что Варя права и, наверное, ему нельзя рассказывать правды. Ей удалось тогда его как будто бы убедить в невинности этой дружбы. Но вот себя продолжать убеждать себя оказалось сложнее. Ощущение, что она перешла неведомую грань, сделала что-то плохое, вызывало чувство вины, но разве можно приказать сердцу чувствовать как-то по-иному? Ей трудно было понять, как это возможно — так полюбить женщину, но она полюбила, и то, что любовь эта была будто неправильной и запретной, бросало ей вызов, побуждая её Варю ещё сильнее любить! Она вся теперь, вся отдалась ей, и какое же в этом было наслаждение! Как было ей хорошо, что она теперь только об одном этом и думала целыми днями, весь день мечтая, что настанет вечер и ночь и они, закрывшись у неё в спальне, будут так выражать друг к другу свою любовь. Они лежали вдвоём на её постели, раздетые до нижних рубашек, и Елизавета гладила вьющиеся светло-каштановые волосы подруги, которая устроилась головой у неё на коленях. Она думала, какая Варя милая, добрая, умная, нежная. Никто и никогда на всём свете так не понимал её. Какое же это счастье, когда можно вот так отдать до конца себя, раскрыть всю свою душу! Ах, как забавно она отвадила сейчас графа Зубова! Подумав о нём, Елизавета вспомнила невольно о муже и заметила, что Сашу не слишком-то беспокоит такое поведение графа и он до сих пор не заступился за неё. — Он, зная об этом, с ним разговаривает и ездит запросто к нему в гости… он… Елизавета замолчала, но по напряжённому взгляду её и поджатым губам было заметно, что ей хочется сказать что-то ещё. Подруга привстала, нежно погладила её по щеке и поцеловала. — Милый мой друг, ты что-то ещё хочешь сказать мне? — Раньше он редко на ночь приходил ко мне, но в последнее время стал почему-то чаще. И когда он приходит, то ему как будто бы всегда мало… и он сам не знает, чего он от меня хочет. Вчера я с трудом это вынесла, и мне кажется, он это заметил. Сказал, что ему кажется, что я не хочу… я не смогла соврать ему и ответила, что не знаю… и что я устала. — Что же… ты его больше не любишь? — после некоторого молчания спросила ее Варвара. Этот прямой вопрос Елизавету смутил. — Нет, я люблю его… но мне кажется, что любовь эта совсем не та… Я, Варенька, в нём вижу не мужчину скорее… а друга. Теперь я понимаю, что он не вызывает во мне каких-то желаний таких или чувств… Я думала, что это во мне дело. Что я не интересна ему… но сейчас мне кажется, что мы не так уж подходим друг другу. Иногда он страшно раздражает меня… Она в волнении встала и заходила по комнате, желая теперь всё сказать. Она говорила, что Саша часто ведёт себя как ребёнок и, хоть ей и бывает с ним хорошо, ей трудно воспринимать его всерьёз. Что её ужасно раздражают эти его переодевания в другие мундиры, чтобы угодить своему дурному отцу, его фанфаронство перед друзьями, что он так хочет понравиться всем, кроме неё, и что на нее как раз у него никогда нет времени! Что у него обо всём каждый раз есть своё мнение, но он так легко меняет его в зависимости от собеседника. Что у него и серьёзного интереса нет ни к чему… Что сейчас она, её подруга, защитила её от домогательств графа Зубова! А где же Александр? Она даже не знает! — Мне грустно это слышать… — покачала головой Варвара Николаевна, когда она закончила эту эмоциональную речь. — Я думаю, что будет лучше ему всё рассказать. Мы поклялись быть во всём честными друг с другом. — Ну расскажешь ты, Лиза, и что же? Что это изменит для вас? — Варвара Николаевна теперь смотрела на неё даже строго, как взрослый смотрит на неразумное дитя. — Изменит. Это будет честно. Я попрошу его меня больше не трогать. — Ты с ума сошла. Так нельзя. — Головина встала и, подойдя к ней, взяла за плечи, легонько встряхнув. — Ты вынудишь его искать удовлетворения на стороне, это отдалит вас друг от друга. У нас есть обязанности, наш долг, который мы на себя взяли, выходя замуж. Ведь ты не родила ему даже детей... — Но что я могу с этим сделать? Он сказал, что не хочет детей… Но даже если б хотел, ничего не выходит. — Если ты совсем его выгонишь из своей спальни, то ничего и не будет. Это дойдёт до императрицы, и у всех нас будут тогда проблемы. Я прошу тебя не делать таких необдуманных глупостей! Елизавете не нравилось, что Варя сейчас как будто упрекает её. Не она ли сама говорила, что ей нужно учиться говорить мужу «нет»? Странный звук из гостиной заставил их прерваться. Ей показалось, будто где-то поблизости хлопнула дверь. На всякий случай девушка решила выйти и проверить в другую комнату и с удивлением обнаружила, что дверь в её спальню не заперта. Оказалось, Варя закрыла наружную дверь и позабыла о той, что вела в её спальню. В темной комнате, впрочем, было пусто. Должно быть сквозняк. Елизавета вернулась к себе и заперла дверь на всякий случай. Ночь она провела беспокойно. Варя ушла, несмотря на её мольбы остаться с ней. Они не поругались, конечно, но всё же повздорили, и Елизавета была возмущена тем, что Варя может здесь быть на стороне Александра, если она должна быть на её стороне! И неужели обман — это лучше, чем честность? Сквозь сон ей несколько раз мерещился словно бы шум в соседних комнатах, слышались чьи-то голоса, но просыпаясь, она решала, что это ей почудилось, и вновь засыпала. Утром Елизавета проснулась с больной головой, вся разбитая. В коридоре она с удивлением обнаружила Александра и Протасова, которые говорили на повышенных тонах. Вид у Саши был не самый лучший — какой-то взъерошенный, потерянный и полусонный. — Александр Павлович, вашим поведением вы вынуждаете меня прибегнуть к крайним средствам! Я не понимаю, что с вами происходит, но есть же какие-то границы… то состояние, в котором вы вчера пришли… Увидев Елизавету, гувернёр осёкся, но потом, очевидно, решил её появление использовать, чтобы в споре набрать себе больше очков. — Ну вот, вы разбудили мою жену… — недовольно пробормотал Александр. — Елизавета Алексеевна, доброе утро! Прошу прощения… подскажите, в котором часу вчера пришёл ваш муж? — Я не знаю, я уже уснула… — ответила она. — Мне кажется, я шум слышала, но это было уже ночью. — Шум слышали! — воскликнул Протасов. — Его Высочество умудрились перебудить здесь всех! И с негодованием он принялся рассказывать, что Александр вчера ночью (возможно ли!) вернулся совершенно пьяный, вёл себя неподобающе, всем слугам нагрубил, да ещё умудрился опрокинуть подсвечник в коридоре, едва не устроив пожар. Что он о таком поведении обязан доложить императрице и что она будет глубоко расстроена, что её любимый внук, который всем внушал здесь уважение, оказался пьяницей, позабыв, что этой пагубной привычкой страдал его дед. — Я не пьяница! — воскликнул Александр в возмущении. — Такое было один раз! Один! И я перед всеми сто раз здесь извинился! — Так извиняться будете в сто первый! Елизавета Алексеевна, вы подтверждаете, что муж ваш в последнее время стал часто употреблять вино? Они оба уставились на неё в ожидании поддержки, и Елизавета, которой в этой ситуации невольно стало жалко Сашу, как можно более спокойно произнесла: — Мне трудно это подтвердить. При мне мой муж не пьёт. А пьяным, в том числе вчера, я его не видела. — Ну вот! Закончили мне читать мораль! — Александр прошёл к себе и хлопнул дверью. Не обращая внимания на продолжающего возмущаться Протасова, Елизавета, охваченная тревожным чувством, позвала камердинера, который дежурил в покоях у них в эту ночь, и спросила, когда вчера приходил Александр? Она вспомнила тот странный звук, когда ей померещилось, что в гостиной хлопнула, как будто, дверь. Гостиная у них была общая. Из неё был выход в обе спальни, её будуар и кабинет Александра. В кабинет, а через него в гостиную попасть так же можно из коридора снаружи, если был ключ. Варя заперла внешнюю дверь, а в её спальню забыла. Что, если… «Да, Их Высочество приходили вчера дважды. В девять часов, переодеться, и после около двух часов ночи», — получила Елизавета ответ от слуги. Он приходил! Она вчера сказала Варе, что хочет Александру рассказать всю правду, но мысль о том, что он случайно мог услышать то, что она так легкомысленно ей наговорила, привела Елизавету в такой ужас, что на минуту ей стало тяжело дышать. Александр оставался у себя в спальне до полудня, отсыпаясь, и она завтракала одна. Елизавета отказалась идти на обычные утренние занятия музыкой, сославшись на плохое самочувствие. Слугам она просила каждому, кто вдруг придёт, передавать, что ни она, ни Александр никого сегодня не принимают. «И даже если придет графиня Головина?» — невинно поинтересовался один из лакеев. «Да. Скажите, что я заболела. Что мы оба больны». Она была у себя в спальне и читала, пытаясь как-то убить время, чтобы не думать каждую минуту о том, что ей придётся, возможно, объяснять, когда к ней постучался Александр. — Лизхен, ты не занята? Мне нужно с тобой кое о чём поговорить… Он выглядел вполне спокойным. По крайней мере, в его тоне и выражении лица не было ничего, что могло бы указывать на то, что он на что-то злится. Елизавета, которая с ума сходила от неизвестности, испытала почти облегчение. Вот если бы (чего она боялась) он перестал с ней говорить... Александр присел к ней на кровать и какое-то время жаловался ей на Протасова, заметив, как некрасиво поступил тот, отчитывая его при ней. Елизавета согласилась, от страха теперь готовая поддержать его во всём, что бы он ей ни сказал. Ведь, может быть, он всё же ничего не слышал? Она бы всё отдала, чтобы время вернуть назад и не допустить... О Господи! Не допустить всего, что было с ней в эти месяцы! — Ты спрашивала, что такого у меня случилось… — он был непривычно так серьёзен и смотрел не на неё, а перед собой. — Я узнал недавно, что наш с тобой брак был частью интриги, которую императрица устроила с целью моего отца лишить престола после своей смерти. Чтобы передать мне трон. Всё было нужно лишь для этого. Его голос, ровный, спокойный совсем не показывал, что он чем-то тут расстроен. И Елизавета не могла понять, к чему он говорит ей это? — Но разве это не было так очевидно с самого начала, Саша? Все браки в наших семьях заключались так. В чём здесь интрига? — не поняла она. — Я долго думал, что если это был не наш свободный выбор, что мы выбора изначально здесь были лишены, то с этим нужно просто смириться и всё принять. Я так же вижу, что между нами возникли совсем не те чувства, которые брак должны соединять. Я отношусь к тебе как к сестре и вижу, что и ты относишься ко мне как к брату или другу. Мы в том не виноваты. — Он наконец повернулся к ней. — Мы не виноваты, что не случилось у нас любви. Его слова до неё долетали как будто издалека. Он озвучивал сейчас многие мысли, которые сама она вчера Варе говорила. Сказал, что ради сохранения их дружбы, которой он дорожит, им лучше дальше жить как друзья. Что он ей даёт свободу любить, кого она захочет, и, если с этим он сможет ей как-нибудь помочь, то он ей как друг и брат поможет. В свою очередь, даёт ли она ему такую же свободу? «Ведь это… абсурд. Просто бессмыслица. Так неправильно и нельзя!» — прозвучали у неё в голове слова Вари. Но разве не этого она хотела? Александр выжидающе и торжественно даже смотрел на неё. И Елизавета, не придумав больше ничего, кивнула. — Господи, у меня просто гора с плеч, Лизхен! — он обнял её и потрепал по голове. — Теперь никто нас не поссорит! Ведь настоящая дружба — она лучше и даже, я считаю, важнее любви!

***

С момента их с Александром странного этого разговора прошло две недели. Варя, когда она ей рассказала, советовала не принимать слова мужа близко к сердцу. «Если он нас слышал, то, может быть, теперь проверяет тебя». Елизавета и сама спустя всё это время никак не могла сказанное Сашей переварить. В его словах было много правды, мыслей, которые она и сама разделяла. И всё же услышать от него, что им теперь не нужно «любить» друг друга, было… неприятно. В конце ноября она заболела. Из-за тошноты, постоянной слабости и головной боли девушка похудела и мало стала выходить. Врачи определили желудочный грипп, а вот Варвара Николаевна высказала другое предположение. «У меня всё точно так было во время первой беременности. Сперва тоже решили, что грипп». Мысль, что она и правда может быть беременна, Елизавету окрылила. Она любила детей, с удовольствием проводила время со своими младшими братьями и сёстрами, и у неё никогда не было сомнений в том, что она хотела бы стать матерью. А главное, если бы у неё родился ребенок, ей было бы здесь больше не страшно одиночество. Она бы ничего не боялась, будь у неё дитя. И ещё подумалось, что это изменило бы их отношения с Сашей. Да, он бы, вне всякого сомнения, изменился бы, став отцом. Ему бы это пошло на пользу! Ещё не имея никаких подтверждений, Елизавета погрузилась в эти приятные фантазии, и ей казалось уже, что она замечает какие-то особенные у себя симптомы. С мужем, между тем, они виделись довольно редко. Говоря, что «хочет быть ей другом», Александр её стал ещё больше избегать. Они обычно завтракали вместе, а обедала она по причине нездоровья почти всегда одна или в компании Вари. Иногда на ужин к ним приходил кто-то из его друзей, но Елизавета ненавидела, когда Александр приводил кого-то. Ей казалось, что все в окружении мужа оказывают на него не лучшее влияние. Его друзья из молодых дворян, за исключением, может быть, забавного и доброго Голицына, ей казались пустыми фатами, развязными, довольно глупыми или страшно скучными людьми. В их обществе и Саша делался таким же. Он больше не приходил к ней, чтобы спать с ней вместе, и она заметила, что Александр теперь даже не всегда ночует у себя. Когда она узнала это, то первой её реакцией был шок, возмущение и неожиданно вдруг — ревность. Ей одновременно немедленно хотелось выяснить, где он был, и не хотелось знать этого. Она спросила. Александр ей ответил, что ночевал у брата. Но по тому, как он отвёл глаза, как быстро перевёл разговор на другую тему, она сделала горький вывод: соврал. Нет, об этом она думать не хотела. — Ваше Высочество, вы не удостоите меня честью, подарив мне танец? — граф Зубов вновь подошёл к ней на балу впервые с момента, как она вновь вышла в свет. У девушки не было сил придумывать отговорки, поэтому она кивнула, взяв протянутую руку. Во время танца Платон Александрович в своей обычной манере всё ближе и ближе привлекал её к себе, заметив между делом, что, пока её не видел, сам от грусти заболел. И просил, чтобы она больше не пропадала так надолго. Что, в конце концов, нельзя быть женщине такой жестокой. — Вы снова меня смущаете. Вы так говорите, как будто я когда-либо обещала вам что-то большее, чем просто танец, — вздохнула Елизавета. — Я всё ещё живу надеждой. Как и всякий, кто сгорает от страсти и любви, — улыбнулся он. — Я жду вашей благосклонности. — Что вы говорите, Ваше Сиятельство. И вы называете себя другом Александра… — решила она, уже устав от этих домогательств, его всё же уколоть. — И как вам не стыдно мне все это говорить! — Как друг Его Высочества, я вполне от него получил одобрение и разрешение вам так говорить… — теперь его улыбка стала ещё шире, а у Елизаветы внутри всё замерло. Захотелось немедленно, сейчас же, прервать танец и уйти. — Я вас не понимаю. — Ваш муж позволил мне ухаживать за вами. Он всё мне разъяснил… Разъяснил? Так он её отдал всю в руки Зубова? Удивительно, но она продолжала сохранять спокойствие и ничем не выдавала сейчас ни чувств своих, ни мыслей. Как будто бы всё это не с ней происходило. — Что бы он вам ни сказал, он за меня решать не может. Я вас прошу меня оставить… — Елизавета Алексеевна, — спокойно сказал он, и рука его, державшая её ладонь, сжалась крепче. — Я вас люблю. Я хочу и смогу сделать вас счастливой. Того же для вас хочет и ваш муж. Она искала глазами Александра, но не находила, потеряв его из виду еще полчаса назад. Едва музыка оборвалась, Елизавета извинилась и, высвободившись из цепких объятий, прошла к выходу из зала. Платон Александрович догнал её на лестнице. — Куда вы? Погодите… Я зря это сказал… — Мне нужно найти мужа. Извините. Я не могу более продолжать этот неловкий разговор. — Нет, не нужно сейчас его искать. Его здесь нет… — Что-то в его голосе её насторожило. Напугало. Как он смотрит на неё… что это? Злорадство? — Откуда вы знаете, где он? — Не знаю где… но подозреваю, с кем он… и чем там занимается. Кровь бросилась к её лицу. Елизавета вырвала свою руку, в которую он так вцепился, и бросилась бежать. Она не помнила, как добралась до своих покоев, вбежала в них и закрыла дверь. И только тогда уже позволила с трудом сдерживаемым слезам градом побежать по щекам. Она ненавидела себя за то, что плачет. Ненавидела графа Зубова за этот ужасный разговор. Александра ненавидела за то, что он вот так её наказывает… И Варю ненавидела… теперь за всё. — Ты так и не будешь со мной разговаривать? — Головина сидела на постели Елизаветы и гладила её по голове. Три дня девушка отказывалась от встречи, перед этим написав полное упрёков огромное письмо, в котором просила навсегда её оставить. Три дня Варя писала ей записки, умоляя позволить ей прийти. Она позволила, но кажется больше для того, чтобы подруге теперь продемонстрировать своё презрение, лёжа на кровати, лицом к стене. — Ты виновата. Зачем я тебя слушала… с самого начала… — она вцепилась в подушку, прижимая ту к себе. — Я виновата в поступке Александра? Ох, Лиза… — она вздохнула. — Ты знаешь, что несправедлива. Я всегда пыталась тебе помочь. — Я, следуя твоим советам, его оттолкнула. — Неправда. Я ничего такого тебе никогда не говорила. Милая, не стоит принимать всерьёз сказанное графом Зубовым. А если ты переживаешь так и хочешь Александра вернуть, так это просто сделать… пригласи его в свою постель… — последнюю фразу женщина произнесла с презрительным почти смешком. Елизавета заставила себя встать с кровати и, не глядя на Варю, отошла к окну. Темнело. Над городом была метель. Порывы злого ветра яростно забрасывали снегом крыши домов и гнули беззащитные кроны деревьев. Ужасная погода. Ужасная её судьба! — Ребёнка нет. Я не беременна. — Дорогая моя, я уверена, что всё образуется. Он обижен, может быть. Но это пройдёт. А даже если там появилась другая женщина… — Головина фыркнула. — Куда ей до тебя! Никто не сможет с тобой тягаться. Ты — жена. Ты перед любой уже имеешь преимущество. Никуда твой муж от тебя не денется. — Как и я от него. — Елизавета повернулась к ней. — Ты понимаешь, Варя… ведь это навсегда. Мы никуда не можем деться друг от друга. Я, кажется, только сейчас это по-настоящему поняла… Навсегда. А ведь прошёл лишь один год от целой вечности! Она не успела почувствовать даже недолго счастье. Теперь же ей кажется, что она уже всё потеряла. Елизавета смотрела в расплывчатое отражение своего лица в холодном стекле окна. Она одна была среди этой метели.