Возлюбленные

VOSDU

Май 1806 Когда предстоит сообщить плохое известие, самое трудное — это подобрать первую фразу. И Елизавета десятки раз «переписывала» в своей голове эту речь, которая саму её поражала решимостью. Не всё, что хочешь сказать, ты можешь озвучить, облечь в самые правильные и красивые словесные формы. Слова тебя выдадут. Если есть выбор, то всегда лучше молчать. Этот урок она точно усвоила. Она бы и сейчас промолчала. Но беременность не то, что можно долго скрывать. Она уже не принадлежит себе. Она не о себе должна думать… — О чём Вы хотели поговорить со мной? — с первых интонаций Александр плохо скрывает свое напряжение. Елизавете кажется, что наедине друг с другом они не говорили очень давно. Теперь он сидел прямой, напряжённый, положив руки на колени, как будто готовый в любой миг вскочить. Она невольно обращает внимание, что волосы у него на макушке заметно теперь поредели, но это не портит его, даже наоборот. Муж выглядит серьёзнее и взрослее, в осунувшемся лице возле линии подбородка появилась какая-то жёсткость. На лбу заметна морщина, под глазами — мешки. Странно, но печальные изменения эти делают его привлекательней. Аустерлиц пошатнул Александра, он невидимой рукой злой судьбы выбил из него остатки лёгкости и безмятежности. Он заставил его загрубеть. И это не так чтобы очень заметно, но для неё, видевшей его реже других, изменения эти так очевидны. Елизавета удивилась всем этим мыслям. К чему ей чувствовать в эту минуту симпатию? Ведь то, что она собирается ему рассказать, Александра определённо никак не обрадует. Она не знает, как обратиться к нему. Нельзя же, как прежде, назвать его «Саша». «Ваше Величество» — звучит неестественно. По имени-отчеству? Он это не любит. О Боже, какая смешная дилемма! — Я бы хотела просить Вас о разводе. Он резко вскинул голову, и кровь вся бросилась к его лицу. Александр не просто изумлён, он потрясён и несколько долгих секунд не знает, что ей ответить. А такое с ним редко бывает. Но его замешательство придаёт Елизавете силы, уверенность в своей правоте. Да, она будет говорить очень уверенно и у него не останется выхода… — Элиза, почему Вы просите об этом? Что-то случилось? Зря он это спросил. Случилось ли? Безусловно, случилось. Всё случилось уже очень давно. Елизавета подумала, что будь он внимательнее к ней, своей законной жене, хоть чуточку больше, он мог бы заметить. Заметить её счастье, которое она и не старалась скрывать. Но смотреть на её счастье Александр не хочет. — Да. Я жду ребёнка. Она нарочно сделала паузу, дав ему прочувствовать и осознать эту фразу. Ведь она была для него… невозможной. Разве жена просит у мужа развод, узнав, что беременна? Но как ещё можно тут поступить, если ребёнок тот — не от мужа? Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Существуй между ними супружеские отношения, всё свестись могло бы к пошлому и банальному адюльтеру. Навязать мужу чужого ребёнка — так многие делают. Не ей их судить. Но можно ли изменить человеку, который лишь в глазах общества является мужем? Нет, она бы, попытавшись за брак свой уцепиться, этим могла бы скорее Алексею теперь изменить. — Мне помнится, что Вы говорили, что мы друг перед другом свободны… Елизавета не это хотела сказать. Звучит как оправдание, а она не будет оправдываться. — Вы… полюбили другого? Он никак не может сбросить с себя потрясение. То, что он так изумлён, изумлён совершенно искренне, непритворно, смущает. Она ожидала даже, что он рассердится за то, что она свой роман от него так долго скрывала. Но вот то, что он растеряется… — Я могу рассказать, если Вы хотите подробностей. Но к чему они? Я прошу Вас — отпустите меня… — её голос дрогнул на последней фразе и слёзы подступили к глазам. Стало внезапно так жалко и его, и себя. Лучше бы он рассердился… Накричал на неё. Ударил кулаком по столу и стал сыпать проклятьями. Одним словом, всё выразил так, как делают это мужчины. Боже, если бы он чаще позволял выражать себе гнев с самого начала их отношений, возможно, всё было бы по-другому. Но Александр вместо этого всегда обижался и замыкался в себе, заставляя Елизавету о себе невольно подумать: «Ах, ну какая плохая!» И вот эта жалость к нему и одновременно досада, что он ТАК реагирует… она всё всегда портила. Как-то неожиданно в гостиной, где они сидели, стемнело. В синих сумерках комната стала казаться холодной и мрачной. Стены давили. Здесь всё давило на неё изнутри. А больше всего давило молчание. Александр встал и, медленно подойдя к столу, налил себе воды из графина. Ей он не предложил, и она бесконечно долго ждала, наблюдая за тем, как он пьёт. — Да, я хочу знать подробности. Кто он? Как долго? И какой… — он скользнул по ней взглядом. — Какой теперь срок? Елизавета надеялась, что ей не придётся отвечать на все эти вопросы, но пришлось отвечать. Она старалась, как могла, смягчить свой рассказ, озвучивая лишь сухие и строгие факты. Когда Александр узнал, что это длится уже второй год, он вздрогнул и охнул. Он как будто хотел что-то сказать, но не смог и только повернулся к ней в профиль, чтобы на неё не смотреть, и чтобы она его не могла видеть. Едва она закончила, император вскочил и вышел в другую комнату, сказав, что принесёт свечу, но ей показалось, что он убежал, как будто боясь продемонстрировать что-то, что не хотел бы, чтобы она случайно увидела. Она могла бы злорадствовать, что кажется, сейчас, сама того не ожидая, причинила ему сильную боль. Но вместо этого лишь тоску ощущала. Александра не было дольше, чем необходимо для того, чтобы выйти из одной комнаты, взять свечу и вернуться обратно. Она испугалась уже, что он просто ушёл, но муж вернулся, поставил свечу и сел ближе к ней. Он был печален, но уже вполне уверен и спокоен. Елизавета почувствовала, как её руки, которые давно уже были ледяными, сжали тёплые мужские ладони, и это прикосновение было одновременно приятно и неприятно. Так было всегда, когда он касался её. Такие противоречивые чувства во всём… Да, вот чего им не хватало. Определённости. Она бы хотела всегда понимать и чувствовать себя рядом с ним одинаково. Касается ли он её как друг, брат, возлюбленный или как господин, её муж. Но теперь ей известно, как это бывает… когда все эти роли сплелись в одну и все сошлись в одном человеке. — Элиза, я не могу исполнить то, о чём Вы меня просите. Тем более теперь. Я не могу дать Вам развод, но я признаю этого ребёнка и даю Вам клятву, что обо всём, что произошло, никто не узнает. Она высвободила свои руки и встала, теперь возвышаясь над ним. — Но я не об этом просила. Я не хочу, чтобы Вы признавали чужого ребёнка. Я прошу только меня отпустить. — Вы хотите уйти к его отцу? — было заметно, как напряглась его челюсть. — Вы отдаёте отчёт себе, что даже если Вы это сделаете, общество Вас уничтожит? И Вас, и это дитя. Вы меня удивляете… ведь в конце концов, речь не только о Вас. То что Вы просите, — это абсурдно. Самое страшное то, что она знает: он прав. — Вас не должна беспокоить моя судьба. Я вернусь в Баден. — Боже… Лиза… услышьте себя! — воскликнул он. — Я никогда не мог Вас понять… чего Вы на самом деле хотите? Вы не захотели ни дружбы моей, ни любви… Вы как будто бы ищете только мучений! И Вам нравится мучить меня! — Простите мне, но я не умею жить в притворстве и лжи. Я не умею жить по Вашим правилам… Её вдруг охватил сильный гнев. Он говорит, что она ищет мучений, когда она как раз просит её отпустить и перестать мучить! Несколько минут назад, потерянный и несчастный, он был гораздо ей ближе. — Я всегда считал, и мне казалось, что в этом мы с Вами были согласны, что, так как брак наш был заключён по решению наших семей, то мы не вправе и не должны требовать ничего друг от друга. И я никогда не требовал от Вас любви и того, что муж мог бы потребовать от жены. Но ведь есть же границы всего. Вы не можете не понимать, в какое поставили меня положение. И саму себя. И это дитя. Вы просите у меня невозможного и на меня же и злитесь… Я не буду препятствовать Вам видеться с этим мужчиной. Я вновь не требую от Вас НИЧЕГО… Кроме одного: не разрушайте и не губите всех нас, требуя развода. По крайней мере сейчас. Его голос обрёл уверенность и твёрдость — всё то, что было ей так нужно и на что она опиралась, начиная этот разговор. — Вы говорите, что мы свободны… но Вы же знаете, что это не так… — вся твёрдость её, вся уверенность таяла, и сгорающая надежда превращалась в пепел, став обречённостью. Александр встал и направился к двери, давая понять, что продолжать этот разговор он не будет. Она могла бы ему пригрозить предать всё огласке… заставить его уступить… Она ведь могла бы, но… — Александр! — Он обернулся. — А если у меня будет сын? Он застыл, глядя на неё таким пронзительным взглядом, будто желая прожечь её, пригвоздить. На мгновение ей показалось, что в этом взгляде была едва ли не ненависть. — А я о Вас не думал прежде, что Вы так жестоки. Ваш роман длится два года, но о разводе Вы меня просите только сейчас, когда всё стало непоправимо. И Вам прекрасно известно, какой теперь я могу дать ответ. Какое единственное вынужден буду принять тут решение. Но Вы хотите меня наказать. Он вышел, и от хлопнувшей двери погасла свеча.

***

Двумя годами ранее. Впервые она встретила его на новогоднем балу. Хотя правильней было бы сказать, что там впервые Алексей Охотников позволил себе быть ею замеченным. Огромный, пышно украшенный зал, полный несуществующих для Елизаветы людей. Ничего не значащие разговоры и обращённые украдкой на неё взгляды, в которых читалось нечто похожее на сочувствие. Безликая императрица. Брошенная жена. Нелюбимая женщина. Эта роль ей досталась легко, и, хотя она сама никогда в неё не играла и никак не старалась поддерживать этот образ или какой-либо другой, — тогда, в 1803 году, всё, что ей оставалось, — это сносить жалость к себе, ведь её муж, император, ни капли не смущаясь, свой роман с княгиней Нарышкиной напоказ выставляет. И вот среди всех этих взглядов один… Он обжигает, он смотрит совсем по-другому. Он будто бы зовёт её и повторяет: «Я вновь вижу Вас — а Вы разве меня не видите?» Она ощутила его будто кожей и стала в тревоге искать этот новый источник беспокойства. Молодой высокий красивый брюнет в офицерском мундире с бледным лицом был так дерзок, что и не подумал отвернуться, когда она на него в ответ посмотрела. Да, его взгляд тогда её поразил — в нём был и вызов, и страсть, и решительность, и отчаянье… Он один из всех, казалось, видел её. Видел по-настоящему. Ей стало страшно. Она отвернулась и себе приказала этого странного молодого человека не замечать, но в глубине души знала, что тот, кто ТАК смотрит, долго безмолвным не будет. Алексей (хотя тогда она ещё не знала, как зовут его), кажется, хотел ей дать время привыкнуть к нему. Стать для неё существующим. Намеренно или случайно, он постоянно теперь попадался ей на глаза. Куда бы ни шла она — в театр ли, на прогулку или на набережную, ей теперь всюду мерещились эти глаза — выразительные, тёмные, маниакально блестящие. Очень скоро она начала много думать о своём странном преследователе, воображая, кто он, как зовут его и какой могла быть его судьба. Vosdu. Так она его называла. Он долго не пытался приблизиться. Не искал возможности заговорить или передать даже записку. А она уже ждала этого и придумывала, какими разумными словами могла бы пыл его остудить. Остудить это чувство, которое глаза эти красноречиво так выражали. Я обожаю Вас! Я Вас люблю! Елизавета хотела и боялась узнавать что-то о нём, и тем самым сделать этого прекрасного далёкого юношу ещё более реальным. Через полгода, вновь на балу, она впервые услышала его голос и узнала, наконец, его имя. Её таинственного наблюдателя представлял кому-то Фёдор Уваров. «Рекомедую-с… Поручик Алексей Яковлевич Охотников…» — он сказал это мимоходом и следом назвал ещё одного офицера, который стоял рядом с их компанией. Елизавета покраснела невольно и была счастлива, что стоит в стороне и лица её видеть не могут. Зато её фрейлина Настенька с присущей ей легкомысленностью в тот момент так некстати воскликнула: «Ах, Ваше Величество, а как хорош собой во-о-он тот офицер!» Эта небрежная фраза заставила Елизавету внезапно ощутить внутри вскипевшую лаву из ревности. Он уже был — её. Алексей… Ночью, лёжа в постели, она медленно, одними губами произносила это имя, будто каждую букву пробуя на вкус. Оно невероятно шло к его обладателю — благородное и нежное одновременно. Родное. Теперь, когда она знала, как зовут его, то думала о нём совсем по-другому. До этого Vosdu был в жизни её как будто бы прекрасным призраком, которого не видел больше никто вокруг. Она могла о нём фантазировать, и в этих фантазиях была безопасность. Теперь же поручик Алексей Охотников стал человеком из плоти и крови. Теперь Елизавете думалось, что чудо может случиться, и живой человек, а не призрак с ней может когда-нибудь заговорить. И она этого страстно хотела и одновременно так сильно боялась, что от переполнявших её чувств всю ночь не могла заснуть. Но потом он пропал почти на месяц, и она переживала едва ли не горе, рисуя в воображении ужасные причины того, что могло бы случиться. Худшей из них, к стыду своему, была мысль: а что если он встретил другую и больше не любит её? Новая внезапная встреча произошла в октябре в Летнем саду. Она была на прогулке, без интереса слушая обыкновенную болтовню сопровождающих её придворных дам и сокрушаясь, что подруги, желая развлечь, только раздражение и тоску на неё нагоняли. Как было бы чудесно прогуляться одной! Внезапно её собачка, то ли испугавшись, то ли кого-то почуяв, с заливистым лаем рванула вперёд, да так резко, что вырвала из рук поводок. Императрица растерянно ахнула, но не успел никто даже броситься за животным вдогонку, как пса уже ловко перехватил вышедший на их линию с боковой дорожки молодой офицер. — Ваше Величество, позвольте вручить Вам вашего беглеца. Вот Охотников уже с едва заметной улыбкой склонился и опустил собаку к её ногам, в руку вложив поводок. Она смотрела в эти глаза, всё ещё как будто не веря, что видит его, и от растерянности не смогла вымолвить даже слов благодарности. Кто-то из адъютантов узнал его и отвёл в сторону, чтобы переброситься парой слов, а Елизавета отошла к пруду, в одну минуту подумав, что сейчас перед всеми себя обнаружила. Что он, конечно же, сам всё понял по её глазам и лицу. Закружилась голова, сердце стучало как бешеное. Прислонившись к прохладному дереву, она сжала руку графини Голициной. — Всё так неожиданно… я испугалась за Розу… — пробормотала она. Наталья Фёдоровна при этих словах как-то очень внимательно на неё посмотрела, закусила губу и в сторону отвела глаза. Они продолжили свою прогулку почти в полном молчании и, сделав большой круг, замедлили шаги свои снова у того самого дерева. Елизавете почудилось, будто бы у него на коре появилась какая-то вырезанная свежая надпись. Она надеялась незаметно успеть её прочитать, пока они проходили, но с дорожки не разглядела. Какая досада! — Наташа, — она сжала руку подруги, лежавшую у неё на руке. — У меня к тебе просьба. Подойди и глянь… там что-то написано… или мне показалось? Графиня, не молвив ни слова, быстро сбегала к дереву и, через минуту вернувшись, взволнованно произнесла: — Там… кажется… Буквы «Е», «А». Елизавета кивнула и отвернулась, радостно так улыбаясь. Он оставил послание, он подал ей знак! Но в ту же минуту радость сменила тревога и напряжение. Что же теперь? Так ведь и сойти можно с ума. Что толку ей видеть его постоянно и читать эти знаки, если почти ведь нет шанса, что они смогут друг с другом заговорить! — Ваше Величество, Вы погрустнели… — Наташа вздохнула и ласково тронула её за плечо. — Что огорчило Вас? Елизавета взглянула на фрейлину и вдруг подумала, что может быть, позже, она сможет ей рассказать… — Мне стало грустно от этих листьев, падающих в воду… — она рукой указала на пруд. — В осени, даже очень красивой, есть обречённость. Я всё же люблю больше весну. — Весна придёт скоро. Не успеете оглянуться… — ответила ей Наташа. Весна… Елизавете казалось, что свою весну она уже пропустила.