Возлюбленные

ЛЮБИМАЯ

Август 1806 — Ты удивил меня. Костя улыбался. Эта улыбка, хорошо знакомая и полная злой иронии, не сулила Александру в ближайшие минуты ничего приятного. Император вопросительно приподнял брови, смотря на брата. — О чём ты? — Об этом, — Константин бесцеремонным жестом обозначил выпирающий живот. — О твоей жене. Вот уж неожиданно. Ну да, конечно, это теперь уже должно быть всем заметно. Может быть, потому что сам он на Елизавету старался не смотреть, с ней не встречаться, ему казалось, что и другие её не видят. Он о её беременности официально никому не объявлял. Достаточно того, что сам он примирился с этим фактом, который у всех «несведущих», разумеется, вызовет восторг. Нет, он не готов ещё к подобным «поздравлениям». — А. Да... ей в ноябре рожать, — сказал он, не придумав ничего лучше, что можно было тут сказать. Константин плюхнулся в кресло напротив его рабочего стола и развалился в нём с вольготным видом. Господин Лагарп Александру часто говорил, как должен тот выстраивать границы в отношениях с братом. О важности субординации. О том, что панибратство, грубость и «свободный тон» в обращении Константина обязан он пресечь. Когда они были на людях, брат ещё держался, но стоило им остаться наедине, и Костя забывался. — Почему никому не рассказал? — Не знаю, — Александр с раздражением взял со стола какую-то папку и сделал вид, что собирается её смотреть. Он чувствовал, как Костя буквально буравит его взглядом, в котором явственно читалось: что-то ты мне врёшь... — Так что же... а Нарышкина? — вновь смешок. — Как ты ей это объяснил? — Никак. Так получилось, — Александр не выдержал и резко встал, чтобы отойти к окну, туда, где Косте было труднее его разглядывать. Он злился и прекрасно знал, что злостью этой, которую так трудно было сдерживать, он выдаёт себя. Брат слишком хорошо знал его... — И... чья же тут была инициатива? Ты вдруг вспомнил, что у тебя всё ещё есть жена... или она сама к тебе, соскучившись, пришла? ...и провоцирует. — Почему я должен тебе на эти вопросы отвечать? — резко ответил он. — Костя, тебя это НЕ КАСАЕТСЯ. Я же сказал — так получилось. — Не должен... — было слышно, как скрипнул стул, и Костя подошёл к нему. — Я удивился. И потому спросил. Подумал... знаешь... что может это и не твой ребёнок... Александр вздрогнул и, развернувшись, встретился с ним лицом к лицу. «Знает? Но откуда? А что, если слух уже пошёл? Иначе зачем бы Костя затеял этот разговор?» Он чувствовал, что краснеет, и кровь горит в щеках, на лбу, напряжение сжимает подбородок. А всё, что ниже шеи, как будто бы замёрзло и застыло. — На что ты намекаешь? — Прости, — Костя примирительно положил ему руку на плечо. — Я просто думал, что у вас с ней... всё. А тут такая большая новость... — он снова сделал дурацкий жест этот с животом. — Да и ты как будто бы не радостный. К черту ваши отношения... вдруг будет сын? Наследник всё-таки... О Господи.... — Ладно, Саша. Я к тебе ведь не за этим... Помнишь, ты меня расспрашивал про того кавалергарда? Охотникова, из моего полка... — Костя снова сел, потянулся и зевнул. Александр стоял молча и делал единственное, на что он был сейчас способен, — слушал. Да, пару месяцев назад он, Константин, попросил узнать. Элиза долго отказывалась называть ему имя, но в этом Александр проявил настойчивость. Он ОБЯЗАН знать. Обязан знать, кто из его подданных сделал его жене ребёнка. — Я, признаться, уже и позабыл... А тут попалась мне его фамилия... Он намедни из полка уволился по состоянию здоровья... Особенного про него ничего не могу сказать. Двадцати шести лет, холост, сын богатого воронежского помещика, на службу в полк вступил в 1801 году, на службе выдающимся ничем не отличался, но и нареканий не имел. Обычная биография. — Да, обычная... — машинально повторил Александр, а про себя подумал: «Не считая одного момента...» — Ну разве что про него Уваров говорил, что он горячего темперамента и большой любитель женщин. Романов много заводил. О том, хоть и без имён, своим приятелям по службе часто рассказывал и хвастал... Ну это ведь не преступление... — И снова эта ехидная ухмылка. — Тебе про него зачем знать надо? — Так. Меня за него... просили... — Александр задумался на минуту и после произнёс, когда Костя уже в дверях был: — А чем он болен? — Чахотка. Два года назад его брат умер от неё. Он внимательно посмотрел на Александра и, казалось, выжидал чего-то. Он Елизавету с первого дня ведь невзлюбил... И если б он узнал, то... — Ты ещё хотел сказать что-то, Константин? — Александр спросил это насколько возможно холодно. Брат медленно покачал головой и вышел.

***

1804 То утро было грустное. Шёл дождь. Елизавета с недавних пор невзлюбила переменчивую петербургскую погоду. Она слишком часто здесь была плохой. Плохая погода означала невозможность выйти на прогулку. Отсутствие прогулки означало, что возможностей увидеть Vosdu в этот день у неё будет куда как меньше. Императрица разглядывала собственное отражение в зеркале туалетного стола. Ей казалось, что она осунулась, стала бледнее, и на её лице невидимой, но при том заметной тенью лежит печаль. Влюбленность, даже будь она взаимная, совсем не красит, если обречена она быть похоронена глубоко в душе. Тогда она точить, как червь яблоко, способна душу и тело изнутри. Она была бы рада её извлечь из сердца. Ведь говорят, что если с глаз долой... Ах, лучше бы его не видеть! Зачем же он преследует её? Зачем старается попасться на глаза? Неужто тешит самолюбие? Принесли записку. Наташа ей писала, что после недавно перенесенной лихорадки ещё слаба и Елизавету звала в гости. Ей впору чувствовать укол совести — она совсем забыла о своей подруге, которая была больна. Что ж, в такую погоду лучшее, что можно сделать, — это совершать визиты в гости. Елизавета обратила внимание на странную приписку: «Будьте без сопровождения, одна». Графиня Голицына её встретила сама. Елизавета с тревогой отметила, что вид у подруги был неважный: Наташа похудела, ужасно была бледна, и голос у неё стал очень слабый. Однако выразить тревогу императрица не успела, потому что графиня взяла её за руку и повела в гостиную. — Как хорошо, что Вы пришли. Идёмте, я хочу вас с кем-то познакомить. Спиной к ним, у окна, стоял мужчина. Он обернулся, и если бы не крепко державшая ее рука, Елизавета бы осела на пол. — Ваше Величество, позвольте вам представить... кавалергард полка Его Высочества князя Константина Павловича, Алексей Яковлевич Охотников... Vosdu... Она десятки раз воображала эту встречу. Но никогда не представляла её вот так. Наташа вышла, ей тихо бросив: «Я вас пока оставлю. Ни о чём не беспокойтесь». Елизавета хотела, но не успела ее даже задержать. Вот они вдвоём. Она ждала, что он хоть что-то скажет, но молодой человек молчал. Его взгляд, потупленный, выражал скорее испуг, нежели, как раньше, обожание и волнение. Неужели он ждёт, что она с ним заговорит сама? Елизавета присела на край стула. Алексей Яковлевич продолжал стоять, крутя в руках свою большую, необычайно богато украшенную шляпу. Елизавете подумалось, что у этой шляпы слишком много перьев. Она зачем-то рассматривала пристально её и думала, что в этой шляпе Vosdu должен выглядеть нелепо. Минута, две, три... — Простите, но мне нужно идти... — она, не выдержав, встала и направилась к двери. — О нет, стойте, подождите! — Охотников, будто проснувшись, бросился за ней. Плечо обожгло прикосновение руки. Теперь она его узнала. Узнала этот тёмный, глубокий, отчаянно зовущий взгляд. Молодой человек приложил руку к груди и вдруг извлёк из внутреннего нагрудного кармана письмо. Поцеловав его, он передал конверт ей и, низко поклонившись, вышел. Оказывается, прошло чуть более пяти минут. Комната пуста. Он ей не приснился? Когда вернулась Наташа, Елизавета сидела, держа в руках письмо. Она его должна выбросить... Она хотела спросить подругу, откуда та узнала и как посмела?.. Но вместо этого, ей протянув конверт, сказала: «Наташа, прочитай сначала ты». Наталья Фёдоровна взяла письмо и распечатала его с такой поспешностью, словно оно писалось ей. Читала она долго. Минутами брови её приподнимались, как будто в удивлении, в другой момент она улыбалась, а после хмурилась. — Считаешь, мне нужно это прочитать? — взволнованно спросила Елизавета. — Считаю, нужно, — она взяла письмо. «Я счастлив уже тем, что имею возможность к Вам написать и чувства, которыми полно моё сердце так много месяцев, облечь в слова. Элиза (позволите ли Вы мне так Вас называть?), не думаю, что чувства эти станут для Вас сюрпризом. Вся жизнь моя наполнена мыслями о Вас. Вы — смысл моей жизни, и отныне она в Ваших руках...» Она перечитывала это письмо раз за разом, испытывая одновременно и возмущение, и восторг. Как может он делать такие ей признания? И как же она счастлива их прочитать! Наташа ей призналась, что давно всё поняла, но не осмеливалась с ней заговорить об этом. И эту встречу никогда бы не решилась для неё устроить, если бы сам Алексей Яковлевич ей не прислал письмо, где умолял стать «его спасением». — Он мне сказал, что не сможет жить, не имея хотя бы единственной возможности раскрыть объекту своей страсти чувства. Если бы я сама не думала, что Вы могли бы желать того же, я бы не стала в это вмешиваться... Желать того же! Какие ужасные слова... Елизавета в тот день переступала порог дворца со страхом. Письмо лежало в ридикюле и, ей казалось, должно оттуда жечь, привлекая взгляды каждого, мимо кого она прошла. Она в ответ ничего писать не стала, а через неделю Наташа передала ей новое письмо. ОН в нём вновь писал о том, что её любит, и просил дать ему возможность хотя бы писать к ней, пусть даже на эти письма она отвечать не будет. «Разве могу я это запретить?» — подумала она. Vosdu передавал ей письма примерно раз в неделю, и из этих писем она узнавала то, о чём могла бы спросить его при встрече спросить сама. Алексей писал ей о своей службе, о семье, о том, какие он любит книги, музыку, погоду, какие ему снятся сны. Но больше всего писал он, конечно же, о своих чувствах к ней, о том, как и где впервые её увидел и с первого взгляда полюбил. О том, как долго он не знал, что с чувством этим делать, и пытался бороться с ним. Этот страстный монолог, обращённый к ней, был наполнен какой-то особенной, стихийной силой. Он захватывал ее, и Елизавета эти письма читала, как поэму. «Я бы никогда не осмелился беспокоить Вас, если бы не знал о Вашем столь несправедливом положении. Что тот, кому Вы были предназначены Богом и судьбой, подарка этого оценить не в силах. Я подумал: может быть, моя любовь сделает её хоть чуточку счастливее? Имею ли я право написать о ней? И я решился. Моя судьба предрешена. Я люблю Вас и буду любить всегда». Каждый раз получая через Наташу очередное его письмо, Елизавета ловила недоуменный взгляд подруги и в нём видела вопрос: почему она ему ничего не отвечает? «Это дерзость — ему ко мне писать. Но дерзость ещё не преступление. Преступлением будет мне ответить. Это будет означать, что я эти признания приняла... Достаточно того, что я принимаю его письма». Такая странная, односторонняя переписка продолжалась несколько месяцев, а в июле Алексей неожиданно вновь пропал. Наташа ей сказала, что раньше он передавал ей письма через специального курьера, но тот больше не приходит, чтобы передать конверт. Не встречала она также молодого человека и на улице. Он отовсюду вдруг пропал, успев поселиться прочно в её мыслях. Елизавету охватило отчаянье. Она уже пожалела, что молчала всё это время. Никто не будет продолжать писать, если ни разу не получил ответ! Между тем очередная новость из личной жизни императора облетела высший свет. Княгиня Мария Антоновна Нарышкина вновь была беременна. Елизавету давно уже не возмущал тот факт, что эта женщина, развратная, бесстыдная, спала с её мужем. Её поражало то, что Нарышкина не имела совести хоть как-то попытаться это скрыть. Она ей, ей на балу на вопрос о самочувствии с улыбкой сообщила о своей беременности! И если раньше в направленных на неё взглядах императрица улавливала сочувствие, то теперь не было и этого. Она могла услышать, как кто-то на балу хихикал за её спиной и говорил: «Императрица такая бесконечно надменная, холодная и скучная... Какой мужчина захотел бы ложиться с такой в постель?» Ей казалось, что есть предел людской гнусности, но нет. Кажется, и сама императрица-мать одобряла такое поведение сына. Елизавета чувствовала: ей места нигде нет. Ни во дворце, ни в мыслях или сердце её мужа, который, конечно, не обязан любить её, но мог бы относиться хотя бы с уважением. Теперь же, когда и Алексей перестал писать, одиночество сделалось в десять раз сильнее. Она обречена страдать. Единственное утешение было потеряно... А в конце августа неожиданно вновь пришло письмо. Странное, непохожее на все остальные. Алексей писал, что был нездоров и что состояние его физическое столь плачевно, что ему кажется, что этот год он не переживёт. Притом чернила на бумаге выглядели бледнее, как будто ослабел нажим руки, и само письмо было короче прежних. «Я не писал Вам о том, что болен. Моя болезнь, я знаю, меня убьёт. Я не был до конца с Вами откровенен, ведь именно ощущение близкого конца заставило меня открыться Вам, Элиза. Я благодарен Вам, что Вы позволили мне любить Вас, пусть и на расстоянии, на время. Вы этим уже сделали меня счастливым. Прощайте, ангел мой и свет моей души...» Она разрыдалась и бросилась писать ответ. Господи, если бы она только знала, что времени так мало... что времени почти совсем нет!.. Она писала и в этом письме, которое заняло несколько страниц, написала всё, о чём думала все эти месяцы. Да, его чувства взаимны! Да, она не отвечала только потому, что боялась, что, переступив эту черту, не сможет сама остановиться. Что его любовь вернула её к жизни. И что она отказывается верить, что побудить его писать к ней может смерть. Ответ пришёл скоро. Алексей просил, умолял её о встрече. Елизавета согласилась без колебаний. Это оказалось так легко... Они встретились как и в первый раз, дома у Натальи Фёдоровны. И в этот раз молодой человек проявил себя с гораздо большей смелостью. Едва они остались наедине, он к ней шагнул и заключил в объятья, прижав к себе. Она же вырвалась в испуге и от неожиданности. — Элиза... Вы мне написали, что меня любите... Я посчитал, что после этого признания могу поцеловать Вас... — он взглянул на неё с мягким укором и бесконечной грустью. «Сумасшедший!» — подумала она и восхитилась. Он был так красив... Его тонкий профиль и трагическая бледность теперь казались проявлением болезни, но в глазах Елизаветы чувства Алексея делали острей. Они оба, стоя в этой гостиной, будто стояли на краю. И будь это край самой пропасти, она как никогда была уверена, что хочет шагнуть вниз.

***

Год спустя — К Вам Император, Ваше Величество. Желает видеть Вас, — Елизавета отложила вышивание и в растерянности посмотрела на торжественно застывшего в двери камердинера. Александр вернулся в Петербург три дня назад. Ужасные новости об проигранном сражении при Аустерлице расстроили её настолько, что первым порывом было самой немедленно идти к нему. Долг ей велел найти слова утешения для мужа... И только слова Уварова остудили этот порыв. «Сейчас пока не стоит. Он не в лучшей форме. Дайте ему время прийти в себя». «А ведь есть кому его утешить...» — подумала она. Впрочем, произошедшие события не трогали её настолько, как могли бы тронуть. Она по-прежнему переживала за Александра, но это был скорее отголосок чувства долга и сострадание к нему. Всё то, что он с таким негодованием отвергал в ней. И вот спустя три дня он хочет её видеть? Зачем? Они давно не виделись. Дошло до того, что Елизавета отвыкла думать об Александре как о своем муже. Он был и оставался императором. И вот сейчас, когда он к ней вошёл, она вдруг вспомнила, что они всё ещё муж и жена. Неверная жена... Он выглядел не таким подавленным, как она ожидала, хотя он похудел, под глазами были мешки и в самих движениях прослеживалась нервность. Присев за чайный стол, он положил себе на колени шляпу и некоторое время как будто собирался с мыслями. Она не знала, о чём с ним говорить, но чувствовала, что выражение любого сожаления супругу её сейчас бы было неприятно. Подали чай. Александр внезапно стал её расспрашивать о какой-то ерунде: о том, как было в Петербурге все эти недели его отсутствия (как будто бы она так много выходила!), о самочувствии её матери, о погоде, о её собачке, и о том, чем всё это время она себя занимала: куда ходила, какие книги прочитала? Елизавета чувствовала растущую тревогу. Это допрос? С чего его вдруг заинтересовала её жизнь? Ей хотелось вот прямо так спросить, но, не понимая точно, что происходит, она покорно отвечала. Её ответы Александр как будто бы не слушал. Его взгляд был устремлён в окно, и он, казалось, о чем-то напряжённо думал. — Я знаю, что совсем не уделял внимание Вам всё это время. Вам не одиноко? Кто сейчас Ваши друзья? — это вопрос застал её врасплох, и от неожиданности Елизавета уронила вышивание. Александр поднял его и протянул ей, коснувшись слегка её запястья. Она вдруг поняла, что уже довольно поздно. Почему он не уходит и сидит здесь? Забыв, что не ответила на его вопрос, императрица встала и отошла к окну, пытаясь скрыть волнение. Что он знает? Зачем теперь пришёл? Есть какая-то причина... Скрипнул стул. Александр подошёл к ней, наверное, расценив её жест как проявление обиды, и случилось то, чего она никак не могла и вообразить. Он мягко обнял её за талию и привлёк к себе, заключая в объятья. Она с напряжением, но словно покорная кукла, голову прислонила к его груди, одна ладонь его легла, едва касаясь, ей на поясницу, другая держала её плечо. Они стояли так довольно долго, и ей по-прежнему хотелось его спросить: зачем он здесь? Чего он хочет? — Вы часто смотрели на часы. Я отнимаю Ваше время... — тихо произнёс он, отступив. — Уже и правда довольно поздно. Александр взял со стула свою шляпу, но не уходил и продолжал странно, как-то вопросительно на неё смотреть, и Елизавету внезапно охватила мысль, которая была такой невероятной, что и в голову прийти ей не могла. Уж не хочет ли он у нее остаться на ночь? Внутри всё обмерло. Это было бы жестоко, пожелай он неожиданно этого сегодня. Ей придется попросить его уйти... Просить не пришлось. Александр понял её замешательство как-то, видимо, по-своему. Поцеловав ей руку, он ушёл, оставив после себя едва уловимый запах нового одеколона. Ей раньше не нравился его парфюм, которым он поливался, как ей казалось, всегда излишне. Но этот запах был другим. Более легким, ненавязчивым и приятным. Лишь он теперь напоминал, что все это ей не привиделось и Александр и правда приходил. Она долго не раздевалась, чтобы лечь в кровать. Несколько раз посылала свою служанку узнать, уехал ли император или остался здесь, в Каменноостровском дворце? Та ей сказала, что Александр ужинает у себя в покоях вместе с князем Новосильцевым и графом Кочубеем. Такой поздний приём мог означать, что сегодня он намерен заночевать здесь. Девушка в волнении ходила туда-сюда по комнате, глядя на часы. Из окна её спальни было плохо видно, кто сегодня часовой. Что, если император прибыл с дополнительной охраной? Его неожиданный приезд, его поведение и присутствие её пугали... Ей нужно как-то своего дорогого друга предостеречь. Передать ему, что сегодня им придется отменить свидание. Но время... Уже так поздно! Ей не успеть... Елизавета открыла окно, впустив в спальню прохладный осенний воздух, и, закутавшись в плед, легла в кровать. Она не могла даже пытаться себе найти развлечение и просто следила за стрелкой больших часов. Одиннадцать, двенадцать... час... В ночной тиши звук биения встревоженного сердца звучал как собственные, бегущие вперёд часы. Тук-тук... тук-тук... Шорох снаружи и тихий стук её вырвали из полудремы. Высокий стройный силуэт в проёме открытого окна на мгновение осветила вышедшая из-за облаков луна. Елизавета в испуге бросилась навстречу и скорей помогла Алексею спуститься с подоконника на пол. Её моментально обняли и привлекли к себе в объятья ласковые руки. И так не хотелось из них высвобождаться, чтобы закрыть окно, задернуть шторы и по привычке проверить, заперта ли дверь... Её волшебный ночной гость смотрит на неё с улыбкой. Елизавете хочется, как в прошлую их ночь, шагнуть ему навстречу и, ни о чём не думая, позволить сразу же увлечь себя в постель. Но сегодня страсть Алексея останется односторонней. И хоть Елизавета мгновенно расслабляется и тает в ответ на покрывающие её лицо, шею, плечи поцелуи, ей трудно отвечать на них теперь. «Любимая... родная...» — шепчет ей на ухо тихий голос, и мужчина прижимает её к себе сильней, как будто чувствуя, что какая-то часть её хочет отстраниться. В Алексее её поражало то, что в нём не было ни капли сомнения или стеснения. Во время их первого настоящего свидания в доме у Натальи Фёдоровны, он ей сказал, что хочет добиться её полностью, с душой и телом. Сначала её это возмутило и даже обидело, но вскоре она привыкла к подобным проявлениям его чувств и более того, начала осознавать, что и сама бы этого хотела. Было бы нечестно от скрывать от себя, что, решившись позволить однажды ему поцеловать себя и поцеловать его в ответ, она встала на путь, который вел её в один конец. «Когда мужчина любит так, как я люблю тебя, он желает получить в ответ на свои чувства нечто большее, чем просто поцелуи и слова. Я не тороплю тебя. Я ждал бы вечность, будь у меня больше времени...» — эти его слова вновь напомнили Елизавете о том, что её подтолкнуло сделать навстречу шаг. «Он собирался умирать в прошлом году... Но ваша взаимность, очевидно, ему жизнь продлила...» — в словах Наташи прозвучал неприятный для нее сарказм. Подруга к этой связи уже не так благоволила. Она просила Елизавету быть осторожнее... И чем чаще она с ней об этом говорила, тем сильнее ей хотелось забыть обо всём и уступить. Первые месяцы они встречались раз в неделю и всегда в доме у её подруги, которая не хотела надолго оставлять их с Алексеем наедине. Поэтому свидания эти длились не больше часа. И Елизавете почти что каждый раз приходилось пресекать его смешные даже в своей настойчивости поползновения ей овладеть. В другой ситуации она бы прогнала того, кто так откровенно покушался на женскую добродетель. И Елизавете стыдно было перед самой собой признать, что эти домогательства саму её так будоражат... Какое счастье знать и чувствовать, что кто-то тебя так любит! И принимать доказательства этой любви от человека, который, несмотря на все разделяющие их преграды, от нее не отступался. И, продолжая упорно отказывать ему в интимной близости, она, возвращаясь с этих встреч, как будто опьяненная, мечтала, что скоро наградит его за эту преданность и смелость в любви к ней. Что ей просто нужно (как бы ужасно цинично это ни звучало) самой выбрать место нужное и время. «Неужели вы намереваетесь сделать его своим любовником?» — в испуге спросила её Наташа, когда она всем этим поделилась с ней. Да, именно этого она и хотела. Чего же она ждала? Как бы ужасно для неё самой это ни звучало, она ждала, когда Александр уедет из города вместе с армией. Как будто бы присутствие его где-то поблизости её не отпускало и ей не позволяло перейти последнюю черту. Елизавета поражалась такой несвойственной ей расчётливости, которая каким-то образом сосуществовала в ней теперь наряду со страстью. Она Алексея обожала... Но обожала прежде за любовь к ней. А его болезнь, о которой оба они старались не думать, и уходящее с ней время ещё больше их сближали. А может быть, она оттого любила теперь его так сильно, потому что знала: у любви этой не будет хорошего конца? — Тебе опасно быть здесь сегодня... Внезапно приехал император. Он приходил вечером ко мне... — спустя некоторое время они лежали, обнявшись, в её постели, и она гладила любимого по волосам. Лицо Алексея сперва ничего не выражало, как будто это не волновало его совсем. Но о возвращении государя в Петербург он не мог не знать. — Зачем он приходил? — Я не знаю. Но будет благоразумнее нам реже видеться теперь. Ему явно не понравились её слова и то, что, занимаясь сегодня с ним любовью, она была как будто более холодна. — Почему же? И что с того, что он здесь? Разве он может прийти к тебе без разрешения? — Конечно, может. Он мой муж. Это была глупая, плохая фраза. Елизавета тут же пожалела, что её сказала. Несмотря на то, что Алексей прекрасно знал, что с Александром они давно уже вместе не живут, он ревновал её. И как будто сомневался... «Я знаю, что он тебя не любит. Но любишь ли ты его? — спросил однажды он. — В обществе об этом много говорят... Что он к тебе охладел, но что ты не к нему не охладела...» Она ответила, что если бы любила мужа, то никогда бы не пошла на то, на что пошла теперь. И всё же Алексей ей, кажется, не до конца как будто поверил. — Знаешь, то, как долго ты ждала, когда он уедет в армию, и то, как меняет всё теперь его приезд, наводит меня на мысли, что между вами что-то есть... — мрачно произнёс он, садясь в постели. Она обиделась и замолчала. Как может он так думать и ей не доверять? Елизавета вспомнила при этом сегодняшний визит Александра к ней и тот страх, который испытала, думая, что он может захотеть быть с ней... Нет, это невозможно. И всё же на долю секунды ей подумалось, как было бы хорошо, если бы это случилось, и она тогда бы ему всё рассказала... — Ты говорила, что он дал тебе свободу. Что у него давно другая жизнь. Так расскажи ему. Вдруг он не будет против... — в голосе Алексея звучал сарказм. — Да... Но... — она на мгновение представила это себе. — Есть тот Александр, которого я знаю. Который бы, возможно, меня понял... и отпустил. Которому я могу довериться... Но есть, Алексис, и другой... мне неизвестный. И я не знаю, как он бы поступил, если бы узнал всю правду. Но кое-что она знает. Тот Александр ей бы... не простил. Как не простил ей первую её измену.