Возлюбленные

КНЯЗЬ АДАМ

1795 — Лизхен, сегодня я приведу кое-кого на ужин. Я хочу, чтобы он понравился тебе. Александр так и сказал: «Хочу, чтобы он понравился тебе», — в эту фразу интонацией вложив как будто бы упрёк. Мол, ей не нравятся его друзья и почти все из тех, кого он к ним приводит. С другой стороны, как это глупо! Он ХОЧЕТ, чтобы этот кто-то ей ПОНРАВИЛСЯ, но разве она на это может повлиять? Елизавета смотрела на мужа, который сидел напротив за столом и едва ли не подпрыгивал на стуле. Он выглядел взволнованным и радостным, но эта ажитация её скорее раздражала. Во всём этом, во всех разговорах, которые он с ней заводил, не было её. Александр по-прежнему о многом ей рассказывал, делился своими мыслями, советовался даже, но только по вопросам, которые волновали одного его. Их отношения «на дружеской ноге» не стали лучше, как он обещал ей. Они стали хуже. Они всё чаще спорили и ссорились по сущим мелочам. Варя говорила ей, что Елизавета мужа сама цепляла, что постоянно искала повод ему в чём-то возразить. Девушка с неохотой признавала, что это правда. Теперь, на правах друга, она как будто считала себя даже вправе высказываться больше и совсем уже не старалась ему в чём-то угодить. Бывало, что они, поспорив о какой-то ерунде, вроде вопроса, кто для истории важнее — Руссо или Вольтер, они могли полдня друг с другом не разговаривать. Обычно Александр подходил мириться первый, и, хоть не признавал свою вину, готов был извиниться, чтобы, по его словам же, «сделать ей приятно». Ох, как её и это раздражало! Среди двора уже ползли слухи о его интрижках. В лицо Елизавете никто и ничего не говорил, но пару раз ей кто-то присылал записки, в которых сообщал, что муж ей неверен. Один раз она сама, ища одну из своих фрейлин, которую отправляла с поручением, зашла в библиотеку и обнаружила её там вместе с Александром. Увидев, что она вошла, они как-то слишком резко отпрянули друг от друга, а девушка так сильно покраснела и начала лепетать какой-то вздор о том, что Его Высочество ей помогал с высокой полки достать книгу. Это было неприятно, но не из-за ревности, нет. Елизавете не нравилось, что остальные все думали, будто Александр ей пренебрегает и имеет связи на стороне. Что она оказалась в таком дурацком положении... Она его спросила прямо: есть ли у него роман? И Александр ответил, при этом избегая её взгляда, что «ничего такого нет». Девушка жаловалась Варе, что не понимает, кто для него она теперь? Никто из них не получил свободу. Они по-прежнему муж и жена, и от неё по-прежнему ждут рождения ребёнка. Недавно даже врач по поручению императрицы осматривал её и задавал вопросы... И она, краснея от стыда, вынуждена была соврать, что её муж регулярно делит с ней постель, при том, что в спальне её Александр полгода как не появлялся. Варвара Николаевна убеждала её попытаться помириться с ним и попробовать прибегнуть даже к ухищрению и соблазнению. И, кажется, ощущала свою вину за возникший между молодыми супругами разлад. Их отношения с Елизаветой ведь тоже изменились. Девушка к подруге с тех пор охладела и не допускала так, как раньше, до себя. Она говорила, что совсем не таких отношений с ней хотела и что Варя довела их, кажется, до страшного греха! При этом Елизавета боялась прямо сказать подруге то, о чём на самом деле думала: «Всё это теперь из-за тебя! Из-за тебя теперь мой муж решил, что он меня не любит...» Елизавета не ошиблась, ожидая, что их вечерний гость ей не понравится. Князь Адам Ежи Чарторыйский. Пристроенный на службу при дворе молодой поляк, которого императрица скорее наказала, заставив остаться в ненавистной ему стране. С первых минут его присутствия в комнате Елизавета ощутила презрение, холодность, надменность, которые дополняли удивительно для положения молодого князя гордый вид. Он был высок ростом, худощав, темноволос, имел правильные, хотя и ничем не примечательные черты лица, на котором выделялись, пожалуй, только большие меланхолично смотрящие тёмные глаза. — Лизхен, это князь Адам Чарторыйский, ты не представляешь, какая ужасная у него судьба! — воскликнул Саша, представив ей его, сделав акцент на слове «князь». — Адам, это Элиза, моя жена... Глядя на счастливое лицо супруга, она просто не могла себе позволить так обойтись с его надеждой... — Александр так много говорил о Вас... — она протянула ему руку, ожидая, что он её, как полагается, слегка коснется поцелуем, но молодой человек, чуть поклонившись, вместо этого её пожал, и взгляд его, как ей почудилось, довольно оценивающе пробежался по её лицу и фигуре. «Это что же, такой особый польский этикет? Возмутительно!» — подумала она. Впрочем, после, за ужином, он как будто совсем уже и не интересовался ей и говорил только с Александром, который, к раздражению Елизаветы, опять слишком много пил вина. Когда он пил, то становился чересчур эмоциональным, неловким, по-детски смешливым и к тому же начинал всё ронять. Вот и сейчас он, расхаживая в волнении с бокалом по гостиной, подошёл к ней, облокотился на спинку её стула и ей на платье нечаянно пролил красное вино. После чего в самой нелепейшей манере, со смехом, стал пятно вытирать салфеткой и повторять, что платье ей теперь придётся снять. Он поцеловал её при этом довольно фривольно в шею, и в этот миг, встретившись взглядом с князем Чарторыйским, Елизавета ощутила стыд. Поляк внимательно смотрел на них, точнее, на неё, и ей было неловко за то, как ведёт себя Александр, но ещё более неприятно было, что Чарторыйский этот стыд увидел. Было уже довольно поздно, поэтому она извинилась и ушла к себе, сказав, что очень устала и хочет лечь спать. Александр настойчиво уговаривал её остаться с ними, пока сам их гость сам не попросил его «хозяйку отпустить». Елизавета уже спала, когда Александр буквально вломился к ней без стука в первом часу ночи и, громко спросив: «Лизхен, ты не спишь?!» — завалился к ней на постель и стал рассказывать про их гостя, намереваясь, судя по всему, ей изложить всю биографию Чарторыйского. — Саша, мне неинтересно... — резко прервала она его, рассерженная тем, что её так разбудили. — Слушать о твоём друге среди ночи! — Я так и знал. Он не понравился тебе, — резюмировал Александр. — А вот ты ему понравилась... Он сказал, что мне очень повезло. Сказав это, он задумался о чём-то, вздохнул и, подмяв под себя подушку, пробормотал: «Ты всё время хочешь, чтобы я ушел...» Её резанула эта фраза. Она смотрела в его погрустневшее лицо, и ей вдруг стало его жалко... Ну в чём, в чём Саша виноват? В том, что хочет с ней поделиться радостью про друга? Он считает, может быть, что если ей не нравятся его друзья, то и сам он ей не нравится? Вспомнив советы Вари, она, поддавшись внезапному порыву, Александра обняла и, прижавшись к нему, ласково шепнула: «Нет, не хочу... Я хочу, чтобы ты забыл о нем и побыл со мной...» В ответ Александр как-то весь напрягся, отодвинулся и, пробормотав «я спать пойду», слез с кровати и ушел к себе.

***

Полгода спустя Князь Чарторыйский (или, как обращались теперь к нему при дворе, Адам Адамович), не прилагая для этого совершенно никаких усилий, смог в считанные месяцы стать для Александра едва ли не самым близким человеком из всех его друзей. Да и не только друзей. Князь Адам потеснил Константина, и это было, пожалуй, единственное, за что Елизавета была этому поляку благодарна. Как будто бы ища и не находя в своём окружении опоры, Саша с восторгом отдался дружбе с человеком себя старше, образованнее, к которому он испытывал одновременно и сострадание, и восхищение. Невольно узнавая его ближе, Елизавета не могла не признавать за князем Адамом достойных качеств: он был хорошо воспитан, умён, уравновешенного нрава, имел благородную, но при том достаточно рациональную натуру. Его отстранённый и почти всегда холодный вид смягчался улыбкой, которой он всё чаще одаривал свою новую компанию друзей. Увидев в Александре обожателя, он стал к нему относиться благосклоннее, и было заметно, что ему приятно то внимание, которое тот уделял ему. В отличие от своего мужа, Елизавета таких восторгов не питала. Во-первых, с появлением князя она лишилась и тех крох внимания, которое Саша ещё хоть как-то уделял ей раньше. Во-вторых, ей не нравилась его надменность, в-третьих, её беспокоило, как иногда он на неё смотрел. Это был странный взгляд. Почти всегда печальный и даже будто бы сочувствующий. Она читала его так: «О, как Вам не повезло находиться в этом обществе!» И когда он так смотрел, она чувствовала страшную неловкость. Почти каждый день теперь к ним приходя на ужин, он сам мало говорил и больше слушал взволнованную речь друга, время от времени вставляя свои реплики. У него был приятный голос — низкий, бархатистый, которому особое благозвучие придавал французский язык, которым он владел, как родным. Спокойный и неспешный, он научился одним прикосновением к плечу успокаивать волнения Александра. И хоть он никогда при Елизавете не жаловался на свою судьбу, но Александр говорил ей, что князь Адам очень здесь несчастлив. Что его тоску по родине только и скрашивает их общение и дружба. И что их долг помочь ему. Каким образом он предполагал Чарторыйскому «помочь», Елизавета не очень понимала. Впрочем, одно ей нравилось в новом друге мужа неоспоримо: Чарторыйский был чужд интриг и, не считая их пары, вообще мало с кем общался. В конце августа они с Александром впервые по-настоящему сильно поругались. Причина была в том, что Елизавета, по мнению мужа, всегда намеренно провоцировала его отца. Да, она не скрывала, что князь Павел ей не нравится, однако она готова была терпеть его. Но в конце концов, она не обязана была быть любезной с его любовницей! Сперва ей была непонятна роль, которую Екатерина Ивановна Нелидова занимала при дворе. Александр называл её «другом семьи» и не особенно распространялся на эту тему. О необычайной привязанности Великого князя к фрейлине своей жены говорили много, и чем больше Елизавета узнавала, тем сильнее было возмущение. Как можно так бесстыдно человеку себя вести! Открыто расхаживать со своей любовницей в присутствии жены и, более того, требовать от окружающих, чтобы и они ей восхищались! Достаточно того, что это унижало Марию Фёдоровну... Елизавету почти тошнило от того, насколько всё семейство, включая Великую княгиню и старших детей, этому самодуру старалось угодить! И вот вчера во время бала в Павловске она с Нелидовой отказалась говорить, чем вызвала гнев Павла, который тот сорвал на Александре, высказав все претензии про поведение его жены ему. — Тебе что же, было трудно сказать ей пару слов? — в свою очередь накинулся на Елизавету Александр, едва они остались наедине. В ответ она сказала, что считает «унизительным», что он во всем старается угождать отцу, и надо иметь достоинство и гордость. — Нет, ты просто всё хочешь делать назло ему! Ты постоянно недовольна всеми... моей семьёй, друзьями... и, конечно же, ты вечно недовольна мной! Ты ужасная! Ты злая! — крикнул он и ушёл куда-то, хлопнув дверью. Она впервые видела его таким рассерженным, но запал от возмущения быстро у неё прошёл, потому как муж не разговаривал с ней всю следующую неделю, обедал и ужинал у себя в покоях и уходил куда-то на весь день. Сперва Елизавета решила, что ни за что не станет просить прощение первой, тем более потому что, по её мнению, Александр сам начал ссору, но к концу недели этой стены из холода она не выдержала и прибежала в отчаянье к Варе с вопросом, что ей делать? Головина стала утешать её, но осторожно намекнула, что девушке стоит попросить прощение самой. — Когда речь идёт о семье, стоит быть терпимее. Не стоит вставать между сыном и отцом. Великий князь — человек в высшей степени порядочный и честный. Не слушайте все эти сплетни. В конце концов, всё это не должно касаться Вас. Представьте, что кто-то стал бы отзываться так о ком-то из Ваших родителей! И хоть Елизавета могла сказать бы, что её родители никогда бы не стали так себя вести, на этот раз она не стала спорить. Узнав от камердинера, что сегодня к ним на ужин должен снова прийти Чарторыйский, она решила поговорить с Александром раньше, застав мужа, который точно должен был у себя. Вечера были всё ещё очень тёплые, и ужин накрыли на веранде со стороны покоев Александра. Их небольшой летний деревянный дом стоял почти в саду, и растущие вокруг яблоневые и грушевые деревья раскидывали свои кроны настолько широко, что за ними легко можно было остаться незамеченной, когда обходишь фасад кругом. Елизавета вышла на улицу и, обойдя дом, прошла к половине Александра. Уже поднимаясь по ступенькам на веранду, она услышала мужские голоса. Александр и князь Адам были в кабинете. Она видела обоих через незашторенное окно, оставаясь пока для них незамеченной. Нет... при Чарторыйском говорить она не будет! Елизавета быстро сбежала обратно вниз и зашла за дом. До нее донёсся голос мужа, который открыл дверь и вышел на веранду: — Нет, Лиз не будет. Она больна... знаешь, и вообще... ей наше общество не интересно. — Да, мы слишком много говорили о политике... иногда нужно менять тему,— отозвался Адам. — Дело не в политике. Скорей в тебе. Ты ей не нравишься. Впрочем, не принимай близко к сердцу. Ей НИКТО не нравится. Не считая графини Головиной, с которой она близка даже больше, чем со мной. Так что много мы от её отсутствия не потеряем... Чарторыйский ответил что-то, но Елизавета не услышала, потому что развернулась и пошла назад, но не к себе, а дальше в сад. В его глубине была небольшая, немного покосившаяся деревянная скамейка, которая утопала в зелени, и похожие на толстые стволы деревьев ножки её как будто росли из-под земли. Они часто сидели на этой скамейке с Александром прошлым летом. Разговаривали, целовались и ели лесную землянику, которая росла прямо под ногами. Елизавета опустилась на скамью и провела рукой по чуть влажной от росы траве. Земляники в этом году не было, небольшие чахлые кустики кустарника были вытоптаны. И ей подумалось, что точно так же, как эта земляника, которую она так любила, вытоптана, оборвана и уничтожена и их любовь. Подул уже по-вечернему прохладный ветер. Девушка думала, что надо возвращаться, но не могла заставить себя встать и пойти обратно в дом. Тело налилось свинцовой тяжестью, и даже мысли в голове будто двигались с трудом. Она не плакала, хотя в горле стоял ком. Плакать теперь глупо. Всё, что она делает, так глупо... Всё не то. Что ж, теперь они с Сашей стали квиты... Вот что, должно быть, он почувствовал, подслушав их с Варей разговор. Вот истинные мысли... Всё по кругу... Она не знала, сколько так просидела, пока треск и шорох веток не заставил её испуганно вскочить. На маленькую лужайку перед скамейкой вышел Чарторыйский. Елизавета не сразу его разглядела даже из-за сумерек и невольно вскрикнула в испуге. — Вы? — с изумлением произнёс он. — А я думал, Вы... Разве Вы не... — Больна? Совсем нет. Впрочем... — она поёжилась, осознав внезапно, что замёрзла. — Теперь, наверное, заболею. — А что вы тут делаете одна? — молодой человек быстро снял и набросил на плечи девушки свой бархатный жюстокор. — Ничего. Сижу... А Вы как здесь очутились? — Я всегда иду обратно этой дорогой... она короче. — А, так это вы здесь вытоптали всю землянику... — Елизавета произнесла это, впрочем, без упрёка или сожаления. — Землянику? — он растерянно огляделся. — Я не знал... Она должна была, простившись, сейчас отправиться к себе, но князь Адам стоял прямо посреди тропинки и не спешил куда-то отойти. А ей так не хотелось снимать и отдавать приятно греющую её одежду... — Вы выглядите расстроенной, Ваше Высочество. Что-то случилось? — после некоторого молчания спросил он. Она пожала плечами и отвернулась, давая понять, что не хочет поддерживать даже из вежливости с ним разговор. Князь Адам сделал из её молчания какой-то свой вывод, потому что присел с ней рядом и тихо произнёс: — Вы поссорились с Александром? Она вздрогнула и, нахмурившись, посмотрела на него. — Простите, но Вас это не касается. — Вы правы. Не касается... И всё же мне жаль, что Вас не было с нами сегодня за ужином. Вас не хватало. Даже разговор не шёл... Его спокойный, низкий голос звучал успокаивающе. Ей ничего не хотелось отвечать ему, но ответа Чарторыйский и не требовал. Он говорил, что очень благодарен ей и Александру за то добро, что они делали ему. Что только благодаря им он не чувствует себя столь одиноким каждый час. И Елизавета вдруг подумала, что все это так похоже на то, что чувствует она сейчас... Нет, не сейчас... Уже который месяц. Что когда-то, не так ещё давно, Александр был так же нежен и добр с ней. Что в его объятьях она забывала свою тоску по дому и родным. И что, наверное, князь Адам, как и она, даже при самом лучшем окружении и отношении... всё равно чувствует себя таким же одиноким и чужим. Она в удивлении взглянула на строгий профиль и вдруг подумала, что этот надменный, гордый, грустный человек намного ближе ей, чем она могла подумать раньше. — Я знаю, что я не нравлюсь Вам, Элиза. Я полагаю, что это оттого, что я забрал слишком много на себя внимания Вашего супруга... Я понимаю, что Вам бы хотелось, чтобы Александр принадлежал всецело Вам. Чтобы он проводил с Вами всё время. Это естественное желание для молодой жены... Но это невозможно. У Вас здесь, кроме него, нет никого, но у него здесь семья, обязанности, и он обременён уже тем долгом, который в будущем будет официально возложен на него. Ему тяжело. Он любит Вас, и его огорчает, что Вы несчастны. — С чего Вы взяли, что я несчастна? А что касается Александра... Если бы то время, что он проводит не со мной, он тратил хоть с каким-то толком, я бы только поддержала его в этом. Но, увы, это не так. — И добавила язвительно: — Если только под важными делами Вы не понимаете Ваши с ним беседы... Чарторыйский улыбнулся. Он редко улыбался, но улыбка ему шла, и трудно было в ответ не испытать желание улыбнуться. — Вы правы. Но я стараюсь склонить его к серьёзным занятиям и говорю, как важно ценить время и его тратить с толком. Я Вам не враг и не соперник. Быть может, вместе мы могли бы помочь ему чуть больше... Молодой человек протянул ей руку, как бы в знак примирения, и она нехотя, но её пожала. Уже почти совсем стемнело, и можно было с трудом различить его лицо. Бледное, как будто бы мистически плывущее в полутьме, оно показалось ей в эту минуту вдруг красивым. Она словно впервые увидела его... — Уже поздно. Мне нужно возвращаться. — Елизавета встала, сняла и хотела отдать ему жюстокор, но Адам покачал головой и сказал: «Вам холодно, оставьте. Я после заберу». Они простились, и девушка поспешила обратно в дом, где её уже хватились. Она вошла как раз в тот момент, когда Александр очень взволнованно расспрашивал прислугу, куда ушла его жена. Увидев её в чужой мужской одежде, он опешил, но всё же на лице его отчётливо отобразилось облегчение. Елизавета шагнула к нему и, не обращая внимания даже на стоявшего слугу, крепко обняла. Александр на мгновение растерялся, а после произнес ласково, совсем как раньше: — Лизхен, милая, ну где же ты была? Она ответила, что ей хотелось побыть одной и она сидела на той любимой их скамейке. Что встретила князя Адама, который любезно ей одолжил свой жюстокор. Только факты... Как будто бы причина, по которой она оказалась там, её беседа с Чарторыйским были чем-то предосудительным сами по себе. Александр, впрочем, не стал расспрашивать. Он прошёл к ней в комнату и, к её удивлению, стал извиняться за то, что вёл себя так холодно все эти дни, признавшись, что страшно по ней скучал. Она же, в свою очередь, прервав его, сама начала просить прощение и говорить, что вся их ссора — это её вина. Примирение состоялось и было обоюдным. Муж обнял её и поцеловал, и в этом поцелуе, в том, как он прижал её к себе, девушке почудилось что-то особенное... Не просто нежность, а какой-то чувственный порыв... Она подумала, что вот сейчас он может захотеть с ней остаться, чтобы провести вместе ночь. И впервые чувствовала, что и сама бы этого хотела, но растерялась и не знала, как ему это показать, кроме как обнять и поцеловать в ответ. В итоге он ушёл, пожелав ей спокойной ночи. Несмотря на это, сознание того, что они наконец-то помирились, уже сделало её счастливой. Но уже лёжа в эту ночь одна в постели, Елизавета, засыпая, думала совсем не про Александра.

***

«Князь Чарторыйский положительно влияет на Александра. Его Высочество стал вдумчивей, и образ его мыслей наконец-то обратился от детских шалостей к занятиям серьёзным...» Эту фразу Елизавета услышала от графа Салтыкова, и, хоть её саму скорее радовали эти перемены, досадно было, что связаны они были с князем Адамом. С Чарторыйским, а не с ней! Ей-Богу, Саша как будто был влюблён в него, и для Елизаветы, которой Адам не казался верхом совершенства, было и смешно, и досадно слушать, как муж нахваливал его. — Ты как сваха. Зачем мне всё время слушать про него? — заметила она как-то в разговоре за завтраком. Александра, кажется, позабавил её вопрос. Он на миг задумался, а потом спросил её игриво: — А что же, Лизхен... Тебе бы он мог понравиться? Если бы ты могла из нас двоих свободно выбирать... Кого бы ты выбрала? Она растерялась, но вместо того, чтобы ответить, как хотела, с возмущением «никого!», сказала, что он её таким вопросом обижает. У неё мурашки побежали по спине. И, наблюдая, как муж беззаботно намазывает на хлеб масло, внезапно выпалила: — Саша, у нас, получается, детей не будет? Он поперхнулся от неожиданности, как раз откусив кусок от бутерброда, с которого упало на стол варенье. Она ждала, пока он откашляется, запьёт всё чаем, и молча ждала ответ, вцепившись в скатерть и испытывая в этот момент желание потянуть её и на пол стащить к черту весь их завтрак. — Ты хочешь ребёнка? — наконец спросил он. — Да, хочу. Я помню, что ты сказал мне... что сейчас не время. Но что же... в будущем, разве не может у нас быть детей? Ей удалось его смутить. Он занервничал и, как всегда в такие моменты, провёл ладонью по волосам, приглаживая их. Этот жест означал, что ему стало сильно некомфортно, но раз уж он её смутил, так вот пусть получит... — Ну... конечно... в будущем... наверное, будут, — она тогда кивнула, не став продолжать этот разговор. Дети? Вчера, зайдя к нему, она обнаружила на тумбочке рядом с кроватью женскую перчатку. И когда молча показала на неё, то услышала смешок в ответ: «Ах это, Лиза, это же моя... У меня рука такая узкая, ты что, не замечала?» В тот месяц как раз распространился новый слух о его романе с дочерью помещика Мещерского. Елизавета видела, как Александр несколько раз танцевал с ней на балу. И была почти уверена: перчатка — знак расположения. Но зачем он разбрасывает её? Зачем свои любовные похождения выставляет напоказ? Она спросила прямо, и он ответил: нет, у него, конечно, нет ни с кем романа! Все слухи. Почему он врёт? Варя ей сказала, что всё скоро образуется. Но время шло, и они по-прежнему жили как брат с сестрой. — Знаешь, что нужно сделать? Его заставить ревновать. По-настоящему, — заявила ей Головина. — Он шутит шуточки, а ты попробуй проявить внимание к кому-то... Ах, я уверена: он взбесится! Елизавета отмахнулась. Уже последовала она в прошлом её советам... Ей неприятно было даже думать, чтобы опуститься до такого поведения. Она радовалась, что её оставил в покое, по крайней мере, граф Зубов, но вынуждена была признать, что тот вопрос про Чарторыйского её взволновал и огорчил. «Вот он бы такую глупость никогда бы стал спрашивать...» — подумала она. Спустя неделю после того их разговора, они с Александром были в Павловске и вышли вдвоём на прогулку. У Елизаветы было на редкость чудесное настроение. Романтичные мотивы пейзажного парка, где в каждом уголке ощущалась любовь к природе, пение птиц, шорох первой весенней листвы и запах сирени... Всё это напоминало первые месяцы их знакомства с Александром. Они шли рука под руку, и Саша был по-настоящему увлечен их разговором, а не ждал возможности начать говорить о чём-то своём. Они как раз проходили её любимый пруд с кувшинками, и девушка любовалась кристально-синим небом и золотистыми солнечными бликами в воде, как внезапно до нее донёсся голос мужа: — М-м-м... Я думал о том, что ты сказала о ребёнке... Зачем откладывать... Можно и сейчас. Они остановились, и она в недоумении посмотрела на него. Она ослышалась? — Сейчас? — Ну да... — он рассмеялся и показал рукой на заросли поблизости. — Можно хоть вон под тем кустом. Никто нас не увидит... Идём, я сделаю тебе ребёнка... С этими словами он взял её за руку и потащил прямо туда. Девушка вырвалась и, отказываясь верить, что он всё это сейчас, в такой момент сказал, бросилась бегом обратно к дому. — Лизхен, да что ты... Я пошутил... — всё ещё неловко пытался оправдаться он, когда они зашли в холл. — Оставь меня в покое! Я не понимаю таких шуток! — Елизавета готова была разрыдаться, и можно ли было представить, что первым, кого она увидела в парадном холле, был... князь Адам, который в этот момент снимал и отдавал слуге свою накидку. — Вы?.. А что ВЫ здесь делаете? — в гневе воскликнула она, забыв о правилах приличий и почувствовав, как от внезапно охватившей её ярости у нее горит лицо. — Ах да... Возможно, Вы с нами здесь уже живёте! Он посмотрел на неё. Спокойно, немного грустно. И... ничего на это не сказал. Зато Александр тут же начал извиняться и говорить, что «Лиз сегодня совсем не в духе». Не в духе! Поднявшись бегом наверх в их комнаты, Елизавета в отчаянье бросилась на кровать и стала колотить подушку. В эту секунду она ненавидела и себя, и князя Адама, и Александра, и всю эту жизнь, которой здесь она жила. Ей нужно было сделать что-то, и первым порывом было написать письмо матери и рассказать ей, какой невыносимой, ужасной стала её жизнь! И как она устала... что её брак превращен в абсурдный фарс! И что своего мужа она с каждым днём всё меньше уважает. Да и разве муж он ей? Нет. Нет, ей такое нельзя писать. Ее положение, ее судьба безвыходные, и она только матушку свою расстроит. И вместо этого Елизавета взяла дневник и за несколько минут выплеснула на его страницы всё, что накопилось в ней, все чувства, всё негодование. Она пером едва не порвала бумагу, и несколько упавших на листы слезинок превратили чернила в кляксы. Утром служанка ей передала письмо. Развернув его, Елизавета с изумлением обнаружила, что оно от князя Адама. Письмо было коротким. «Ваше Высочество, заранее прошу прощения за дерзость, которую я проявил, написав это письмо. Я вижу, что моё появление в Павловске огорчило Вас. Хотя, как мне показалось, Вы злились совсем не на меня. Менее всего мне хочется быть причиной Ваших терзаний. Я не знаю, чем я обидел Вас и заслужил такие Ваши чувства. В любом случае прошу меня простить. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы удалиться от Александра и от вашего двора. С бесконечным почтением к Вам, князь Чарторыйский». Он хочет удалиться... Что ж... Елизавета скомкала письмо и выбросила в урну. Зачем он написал ей? Ей снова вспомнился этот грустный взгляд. Он говорил с ней так красноречиво... «Я понимаю Вас, Элиза. Мы с Вами так похожи...» Выбросив письмо, девушка вновь села за стол и, взяв перо, в изнеможении записала в дневнике последнюю фразу: «Это ужасно, но, кажется, я начинаю чувствовать к нему то, что чувствовать мне совершенно невозможно... Мне страшно думать даже об этом чувстве. Куда оно меня может завести?»