Возлюбленные

В ОТДАЛЕНИИ

Ноябрь 1806 — Ваше Величество... кончено... Александр вздрогнул и повернулся в сторону стоявшего в дверях кабинета камердинера. Следом за ним в дверной проём уже неловко протискивался, спуская засученные рукава, придворный врач. Лоб его был мокрый, и мужчина имел уставший вид. — Позвольте поздравить Вас с рождением дочери. — Девочка... — император на миг закрыл глаза, и на губах его появилась слабая улыбка. — Хорошо, что девочка... Оба мужчины в смущении переглянулись. Александр не спешил вставать, хотя, несомненно, от него это ожидали. Сейчас он должен сорваться с места и побежать скорее смотреть на ребёнка. Он глянул на часы. Было уже поздно — почти одиннадцать часов ночи. Все устали... И он устал. Последние восемь часов ужасного ожидания его совершенно измотали. — Роды были трудными... Императрица пока очень слаба. Должен признаться, что в какой-то момент я начал испытывать опасения и за неё, и за ребёнка... Однако, слава богу, обошлось... Сейчас она спит. Малышка с нянями... — отчитался доктор, хотя Александр ничего и не спрашивал. Император, наконец, встал и, наклеив на лицо фальшивую улыбку, в самых любезных выражениях стал благодарить, при этом мечтая лишь о том, чтобы быстрее выпроводить этого пахнущего кровью и потом человека из своего кабинета. Он не хотел знать... ни рост... ни вес... ни... Чёрт подери! — Ваше Величество! — он услышал голос матери, которая уже спешила ему навстречу по коридору. Её статная, высокая фигура всегда и так заполняла собой всё пространство, теперь же Александру казалось, что на него нёсся целый дом. Мария Фёдоровна приехала специально, узнав, что вот-вот должны были начаться роды, и была с его женой все эти часы. Теперь она, довольная, в своей родительской стихии, обнимала сына и благодарила Бога и врача, и снова Александр вынужден был слышать все эти причитания: каким мучительным и трудным был весь процесс появления его дитя на свет. Он улыбался и кивал, стараясь, чтобы выражение лица его «попало» в ситуацию, но это был тот случай, когда, взяв обязательства в том, что ему придется притворяться, делать это до отвращения не хотел. — Ты что же... на неё не взглянешь? — с удивлением спросила мать, когда он, сославшись на усталость, сказал, что теперь хотел бы лечь скорее спать. Он бы вообще предпочёл последние сутки быть подальше от места, где его жена рожала, но, как назло, не нашлось никаких неотложных дел, которые могли бы стать необходимым оправданием. — Завтра, мама, она ведь так устала и ей нужно отдохнуть. — Я о твоей дочери, — Мария Фёдоровна поджала губы и, нахмурившись, покачала головой. Она определённо была его реакцией недовольна. Всю беременность Элизы она, настроенная обычно против неё, упрекала его, что он жене уделяет так мало ласки и внимания. Саму беременность Лиз она восприняла как знак их примирения, но Александру достаточно было того, что он на людях старался выглядеть счастливым. Притворяться перед членами семьи не оставалось сил. — Завтра, — коротко сказал он мягким, но твёрдым тоном, который означал, что дальнейшего обсуждения вопроса этого не будет. Утром в покоях Елизаветы, к его отчаянью, было народу больше, чем он ожидал. Помимо его матери, приехали Константин с Катиш и даже оба младших брата. Всё это не считая придворных и даже слуг, каждый из которых страстно желал увидеть дочь царя. С момента смерти Марии у императора не было официальных детей, и рождение ребёнка стало главным событием при дворе. С Елизаветой оставался врач, так как во время родов она потеряла много крови и была ещё очень слаба. Вот, наконец, ему дали на руки спелёнатый кулёк, который показался на удивление тяжёлым. Со всех сторон раздались вздохи умиления, а Александр обрадовался, что пока никто не говорит, что девочка эта на него очень похожа. Он вглядывался в безликие черты, одутловатые прорези глаз и плоский носик, и ему уже казалось, что этот ребёнок некрасивый. Через мгновение младенец открыл свои всё ещё мутные глаза и, посмотрев на Александра (ему казалось, что девочка посмотрела прямо на него), истошно заорал. С трудом сдержав прошедшую по телу волну отвращения, мужчина передал кулёк своей матери и отвернулся в сторону. Внезапно его взгляд встретился взглядом с Константином, который стоял чуть в отделении, у окна, и не сводил с брата пристального взгляда. — Я хочу увидеть жену... Прошу меня простить... — Александр воспользовался моментом и поспешил к дверям в спальню. Быть в обществе Лиз сейчас казалось намного проще, чем один на один с ребёнком и этой толпой. Елизавета лежала в постели, и её бледное, чуть заострившееся лицо утопало в шёлковых подушках. Под глазами были синяки, и даже губы её посинели и стали тоньше. Почувствовав укол жалости, он присел на стул рядом с кроватью, и суетившаяся в комнате служанка, только быстро глянув на него, их оставила вдвоём. Протянув руку, Александр коснулся прохладного лба жены, которая как будто бы спала. Почувствовав прикосновение, Элиза открыла глаза и, увидев его, слабо улыбнулась. «Но определённо, Лизхен, ты сейчас не меня хотела бы видеть...» — Где она? — взгляд жены, немного расфокусированный, заскользил по комнате, как будто в поисках чего-то. — Она с моей семьёй в соседней комнате. Она здорова. А ты ещё очень слаба. Тебе нужно отдыхать. Он на миг потянулся, чтобы поцеловать ее в лоб, но, передумав, слегка пожал лежащую на покрывале тонкую руку. Она показалась такой хрупкой, и он задержал её в своей ладони, пытаясь нащупать пульс. С затаённым страхом он подумал: а вдруг она умрёт? А вдруг роды её погубили? «Лучше бы умерло это дитя...» Он ужаснулся этой мысли и почувствовал, как слёзы подступают к горлу. Что он вообще здесь делает? Зачем смотрит на неё? Елизавета медленно протянула руку и внезапно коснулась его лица мягким, очень нежным жестом. — Пожалуйста... Позаботься о ней, если я умру... Ну это слишком. — Ты не умрёшь. Всё будет в порядке, — резко сказал он и встал, направившись к двери. Эти несколько минут он имел роскошь не притворяться и почему-то был благодарен ей. Девочку назвали, как мать, Елизаветой.

***

1806 В вихре вальса по залу Зимнего дворца кружились танцующие пары. Новогодний бал-маскарад искрился смехом и яркими огнями. Мороз — самый талантливый художник — расписал большие стёкла причудливыми узорами, в которых отражался свет свечей. Гости в масках, наряженные в разноцветные костюмы, были похожи на летящих в магическом обряде волшебных духов из древних сказок. В этом году с невероятной пышностью отмечали Новый год, и Елизавета думала, что за показным весельем и роскошью балов Александр пытается скрыть тихое отчаянье, в которое двор погрузился после трагедии Аустерлица. Они вышли к гостям рука под руку. Он — в маске льва, она костюм свой создала под птицу. Серебряная парча, жемчужно-белый шелк, собранные в стоячий ворот белые перья... — Лебедь? — спросил, увидев костюм её, муж. Она кивнула. — Прекрасный выбор. Очень Вам идет... Знаете, чем известны лебеди? Они летают выше других птиц. Должно быть, поэтому мы никогда не видим их полета в небе... Нет, этот факт был ей неизвестен. Но в том, как император глянул на неё, прежде чем сообщить эту интересную подробность, ей почудился как будто намёк... Лебедь — птица, известная прежде всего в народе своей верностью. Она создаёт пару только раз и на всю жизнь. Ирония? Она и раньше часто не понимала его шутки. Впрочем, может быть, она придает излишнее значение словам. Они должны были открывать бал полонезом. Александр, как полагалось, шёл впереди, под руку с матерью, как старшей дамой, она за ними следом с князем Константином. Вот худший партнёр! Глаза Елизаветы сейчас искали знакомое лицо... Ах, маски, всюду маски! А ведь она даже не знает, в каком он костюме... Они с Алексеем не виделись уже больше двух недель. Елизавета старалась прогнать мысли, что обида, которую Алексис затаил, могла привести к серьёзной ссоре. Всё произошло в тот злополучный день, когда в Каменноостровской дворец внезапно нагрянул император. В ту ночь Алексей был с ней. Обычно он уходил под утро, между пятью и четырьмя часами, когда происходила смена караула. Но в этот раз всё пошло не так. Около трёх часов ночи с ним внезапно сделался жёсткий приступ кашля, который никак не получалось остановить. Елизавета испугалась, что кашель этот услышит кто-нибудь из слуг, кто-нибудь снаружи, и поступила тогда ужасно малодушно. Она Алексея стала просить скорей уйти, и он, измученный и так этим припадком, в тот миг ТАК взглянул на неё... Ей почти сразу стало стыдно за свой страх. Она попросила у него прощение, но он, едва придя в себя, сам захотел уйти. Когда он спрыгивал на землю, то ей в темноте показалось, что он упал, неудачно приземлившись. Она хотела позвать его, чтобы убедиться, что все в порядке, но не могла, потому что в этот момент один из караульных как раз проходил мимо. От Алексея несколько дней не было никаких вестей, и она места себе не находила. К тому же с того дня её не оставляла мысль, что кто-то мог, услышав этот кашель, рассказать об этом Александру. Ей показалось, что с тех пор муж стал странно вести себя. Он, не видевший её неделями, вдруг стал чаще заходить, звать на прогулки, и как-то разом у неё сменилась почти половина слуг. Во дворце также был начат ремонт, и ей пришлось перебраться в другую спальню, которая, по странному ли совпадению, была близко к комнатам императора. Елизавета смогла передать письмо через Наташу только через неделю и сообщила в этом письме обо всех досадных изменениях. Она предостерегала его появляться во дворце, пока император там оставался. Алексей ответил непривычно сухо и заверил её, что ничем не хочет причинять ей беспокойства. Ужасно! Прочитав это письмо, Елизавета сразу же подумала, что он решил, что она так за себя боится! Что отделаться хочет от него... С тех пор и до января они виделись всего три раза. И как ни старалась она во время этих встреч (которые происходили во время отъездов Александра) свою вину загладить, проявив чувства, заметно было, что Алексей стал холоден. Он не обнимал её уже с прежним жаром, в его поцелуях не было той страсти, которая с ума сводила её ещё месяц назад. — Что с вами? Вы ищете кого-то? — этот внезапный вопрос Константина Павловича Елизавету испугал. Она так отчаянно искала глазами Алексея, что он заметил... Жёсткий, цепкий взгляд маленьких, глубоко посаженных серых глаз буквально впился в ее лицо. — Нет, Вам показалось. Но едва танец закончился, она с облегчением отошла в сторону, дрожащими руками поправляя маску. Император подошёл к чете Нарышкиных. Мария Антоновна была в образе кошки, который, надо признать, очень ей шёл. Александр никогда не стеснялся своей любовнице уделять внимание при всех, в том числе при её муже, и во время танцев прижимал к себе ближе, как бы демонстрируя: эта женщина — моя. Елизавета прекрасно видела, как и сейчас его рука лёгкими движениями касалась подпоясанной кружевным поясом талии, поясницы, «незаметно» лаская и не переходя известной грани, но при том красноречиво. Впервые Елизавету вся эта пошлая игра супруга ничуть не волновала. Положи сейчас Александр свою руку Нарышкиной хоть на задницу, ей было бы плевать. — Ну что за зверинец, Петя... Почти все гости выбрали костюмы животных! — донёсся до Елизаветы знакомый высокий голос. Екатерина Павловна. Сестре Александра больше, чем кому-либо здесь, подошёл бы костюм змеи, однако Великая княгиня выбрала образ греческой богини Артемиды. Подвязанные к поясу деревянные лук и стрелы прекрасно, тем не менее, отражали эту натуру, которая стреляла ядом из слов. Теперь она стояла рядом со своим сегодняшним партнёром — генералом Петром Багратионом, но Елизавета не сомневалась, намеренно говорила громко для неё. — А мне так нравится Мария Антоновна... Я знаю, что с ней счастлив мой брат, и да, ей ничего и никому здесь уже доказывать не нужно... Женщина, которую любят, всегда спокойна... — Кажется, Багратион на это что-то возразил ей, потому что девушка добавила: — Ах, Петя, ну разве Александр виноват, что у его жены такой дурной характер? Она не слышит... не слышит... всё это для неё не важно... К ней подошла графиня Шереметьева, и, пытаясь хоть как-то поддержать очередной лишённый смысла разговор, Елизавета продолжила искать в толпе танцующих хоть что-то, что бы ей намекнуло... Вот князь Голицын в маске сатира. Сперанский выбрал почему-то костюм средневекового чумного доктора, а Новосильцев — кабана. Беседующая с ней графиня водрузила на голову гигантскую шляпу из цветов, а несколько придворных расхаживали в костюмах с перьями павлинов. Елизавета думала: какой же костюм выбрал он? Внезапно она почувствовала чей-то взгляд. Возле дальней стены в одиночестве стоял высокий человек в военном мундире. Он единственный, кажется, здесь был без костюма. Граф Аракчеев. Сначала Елизавете показалось, что он смотрит на неё, но потом ей стало ясно, что взгляд графа устремлён дальше, ей за плечо. Она обернулась. Александр говорил с Нарышкиной и графом Кочубеем. На кого из них Аракчеев смотрит? Этот прожигающий пространство, полный затаённой боли и страсти взгляд был ей хорошо знаком. Так Алексис на неё смотрел когда-то. Неужели граф питает такие чувства к возлюбленной своего господина? Какая драма... Оркестр заиграл кадриль. Её партнёром стал граф Салтыков, и при всём уважении Елизаветы, граф танцевал ужасно и, как бывает нередко с бездарными партнёрами, танцевать очень любил. В другой момент она бы посмеялась над тем, с каким пафосом он танцевал каждую фигуру, запрокидывая седую голову и оттянув носок, но сейчас её это только раздражало. Нелепые костюмы танцующих гостей делали людей похожими на шутов. Четыре главных пары вышли в центр зала, и за ними, постепенно вовлекаясь в танец, устремились остальные. Внезапно она его увидела! Алексей в огромной маске ворона вёл в танце девушку, в которой Елизавета без труда узнала Настю Загряжскую — одну из своих фрейлин. Ту самую, которая два года назад на таком же вот балу красотой молодого офицера Охотникова так восхитилась. На Насте была самая простая маска летучей мыши, её наряд в сравнении с другими был очень скромным, и всё же императрица вдруг осознала, что девушка невероятно хороша. Колечки убранных в пучок белокурых волос игриво подпрыгивали вокруг обнажённой нежной шеи, на щеках алел румянец, а на атласном лифе платья, подчёркивая женственные формы, был приколот маленький букетик цветов. Такие кавалеры обычно подносят дамам после менуэта. На счастье для Елизаветы, танец подходил к концу, и никто не заметил, что она сбилась с ритма. Он здесь! Давно ли? И почему танцует с ней? Она послала Алексею вопросительный взгляд, и он, всегда за ней следивший, не повернул в её сторону даже головы. Конечно, по рангу он не может пригласить её на танец, но раньше, когда он приходил на бал, то даже иногда, танцуя с дамой, находил возможность Елизавете послать знак — взглядом, улыбкой, движением руки... После кадрили почти сразу мазурка. И снова он пригласил Настю! Танцевать два раза подряд с одной партнёршей — это вне всяких правил этикета! И хоть к придворным правилам Елизавета никогда не благоволила, сейчас её негодование было так велико, что приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы казаться невозмутимой, и она совершенно инстинктивно отказала внезапно подошедшему, чтобы пригласить её на танец, князю Голицыну. — Простите... но у меня немного закружилась голова... Она подумала, как хорошо бы было теперь и правда упасть в обморок... Тогда Алексис на неё посмотрит. Тогда он устыдится и... простит её. — Вы так бледны Ваше Величество... пойдёмте, выпьем шампанского... — рука князя заботливо берёт Елизавету под локоток и ведёт к буфету. Она берёт с подноса бокал и пьёт едва не с жадностью. Игристое вино быстро ударяет ей в голову и слезами обиды подступает к глазам. Мазурка — танец, который называют танцем влюблённых. Как может, как он смеет его танцевать с Настей? Беззаботная и милая болтовня Голицына, который пытается её отвлечь, только ещё больше огорчает, но она заставляет себя отвечать ему и улыбаться. Танец закончился, и Елизавета вдруг понимает, что на неё направлены десятки глаз. Мария Фёдоровна что-то говорит на ухо Александру, и он отходит в сторону, оставив Марию Антоновну, с которой только что танцевал. Он танцевал... Она не танцевала... Её бледный вид, читающаяся на лице печаль, взгляд, направленный в толпу танцующих... Неужели все решили, что она расстроена из-за императора? Как грустно и смешно! Да пропади он пропадом со своей любовницей! Елизавета допивает шампанское и берёт второй бокал под изумлённый взгляд Голицына — обычно она не много пьёт. Краски так быстро становятся ярче, звуки громче, и императрица чувствует, будто внутри неё самой нарастает, разгораясь, пожар. Она наполнена им, как самым сильным чувством... Отчаянье сменяет вдруг решимость. Она видит Алексея — теперь он стоит у противоположной стены, в эту самую минуту совсем один. Она не отводит глаз, и, о чудо! — он тоже посмотрел. Девушка поставила пустой бокал на поднос и уверенно, сжимая до боли в руке веер, шагнула вперёд, забыв про князя, который, кажется, её позвал. Она здесь, среди всех них, навсегда чужая. Какая разница, что они подумают и что решат? Елизавета шла, не зная, что будет делать, когда дойдёт до цели... Посмотрит с осуждением ему в глаза? Внезапно на пути её выросла знакомая фигура и протянула руку, обтянутую белой перчаткой. «А у него и правда такая узкая рука...» — Елизавета в лёгком недоумении глянула на мужа. Он приглашает её танцевать? Нет, только не сейчас! В это мгновение ей так отчаянно хотелось оттолкнуть его и крикнуть: «Уйди с моей дороги! Уйдите все!» Но вместо этого она, замешкавшись на секунду, молча взяла протянутую ладонь. Вальс. Не было другого танца, который бы она не хотела танцевать с ним сейчас столь же сильно. Елизавета знала, как хорошо они смотрятся друг с другом в паре. Вот и сейчас он закружил её по залу, и все гости, расступившись, с них не сводят глаз. Она знала: и ОН тоже смотрит. Что он подумал? Он видел, как она шла к нему, и император встал между ними, как преграда, использовав своё право мужа пригласить на танец жену. — Элиза, не грустите, — император одарил её улыбкой, которая Елизавету привела в ярость. Она взглянула на его маску льва и не удержалась. — Вы знаете, что самцы львов ведь почти никогда не принимают участия в охоте. Они, имея столь важный вид, ленивы. Добычу им приносят самки. Не понимаю, почему льва считают царём зверей... Александр моргнул, лицо его чуть покраснело, улыбка растаяла. Рука, сжимающая руку Елизаветы, сомкнула пальцы сильнее. — Это маскарад. Здесь все не те, чем кажутся... — тихо сказал он. Ей казалось, что этот танец длился вечность. Он, как вся их с Александром супружеская жизнь. Красива для других, но мучительна, полна условностей и правил для них самих. А с тем, кого она так любит, ей танцевать не суждено. Последние аккорды... Она вновь свободна. Александр медленно натянул маску на лицо, и на неё жутким, мёртвым взглядом посмотрели нарисованные краской чёрные, звериные глаза. — Александр Николаевич... А что известно Вам о воронах... — спросила Елизавета, вновь подойдя к Голицыну, который неплохо устроился возле буфета со сладостями и шампанским и был уже весьма нетрезв. Брови князя немного приподнялись, он почесал в задумчивости подбородок. — Хм... Не много. В мифологии многих стран эти птицы — предвестники несчастий. Однако, если отбросить суеверия... Хм... Это можно объяснить. Вороны — падальщики. А значит, переносят всякую заразу. Я не люблю ворон. А что? — Так, ничего... — она улыбнулась. *** Февраль 1806 Когда утром Александр получил короткое и странное письмо от брата с просьбой при первой возможности к нему приехать, он сразу же напрягся и забеспокоился. Константин редко к нему писал, и всегда для этого находился неприятный повод. Что на этот раз случилось? Долги? Очередная ссора? Какую ещё проблему брата ему предстоит решать? Иной раз Александр думал, как он устал от Константина. От его непредсказуемого, взрывного, грубого характера. От скандалов, которые постоянно сопровождают его имя. С самого детства они всегда покрывали перед взрослыми друг друга. Вот только детские проказы давно уже не детские. И Александр отправлялся в Константиновский дворец с мыслью: что же на этот раз брат натворил? — Я знаю, что эта девочка — не твой ребёнок. Это было определённо не то, что Александр ожидал услышать. От неожиданности он растерялся и, как всегда бывало в минуты сильного волнения, покраснел. — Не надо только мне рассказывать ни о какой «случайности»... Я знаю, кто он... Кто отец... — продолжил Костя. В освещённой лишь пламенем камина гостиной надолго повисла тишина. Костя подошёл к столу и налил почти полный стакан своего любимого креплёного вина. Сперва он протянул его Александру, а когда тот отказался, почти залпом выпил его сам. После чего упал в кресло, вытянув к огню поближе ноги. Отблеск от пламени придавал его профилю в этот момент мистическое, жуткое сходство с отцом. И Александр понял вдруг, что он от брата не устал... Он его боялся. — Так и зачем же ты позвал меня? Чтобы сообщить мне то, что я и так прекрасно знаю? — тихо, наконец, ответил он. — Я догадывался с самого начала. Ты ходил с таким кислым видом... А когда этого ребёнка взял... Мама выразила недоумение, что ты так чёрств. Что какие бы ни были у вас нелады с Елизаветой, так странно проявлять холодность к своему ребёнку. Ты на крещении был сам не свой. Стоял, как статуя... Не трудно было всё понять. Охотников! — Константин ударил себя по колену. — Мерзавец! Мразь! Александр слушал эти ругательства, ожидая главного. Ведь Константин не мог его позвать просто так, чтобы поделиться возмущением. Он явно хочет что-то большее ему сказать. — Я помнил, как ты о нём расспрашивал. Я навёл все справки... Он оставался в Петербурге как раз тогда, когда ты уезжал, и не зря просился в интенданты... Его дважды видел караульный поздно вечером возле вашего дворца. И всё же я не был уверен точно... Не хотел ошибки... Я поговорил с Уваровым... А он поговорил с нашими ребятами. Оказывается, Охотников упоминал о своём романе с высокопоставленной неизвестной дамой. Когда я убедился, что это он, я решил... что я его убью... Александр вздрогнул. Замерев, он не сводил глаз с брата, который смотрел не на него, а на огонь, и языки пламени жутко отражались в его глазах, которые в темноте казались чёрными. — Да. Такое было первое моё желание. Она виновна, но он совершил большее предательство. Он предал своего императора, покусившись на твою жену. Это государственная измена. Я знал, что ты ничего не станешь делать... Но я должен был наказать его. Я думал об убийстве. Я планировал, как это лучше сделать... Кому это можно поручить. Но я решил, что прежде чем я решу, какое наказание выбрать для такого преступления, я должен взглянуть мерзавцу в его глаза. А так как из полка он уволился, я подкараулил его после театра... Константин теперь говорил так тихо, что Александру пришлось податься вперёд, чтобы разобрать, что он говорит. Сердце его колотилось в преддверии того, что может он услышать. Он хотел и не хотел, чтобы Костя продолжил говорить. — Я подошёл к нему на улице... Тронул за плечо... Он обернулся... — брат сделал паузу и закрыл глаза. Молчание было таким долгим, что Александр не мог его больше выносить. — Костя, только не говори, что ты... — Его лицо... — продолжил тот. — Он прижимал к губам платок... Когда он увидел и узнал меня... Он всё понял. Он ждал. Ждал, что я скажу и сделаю. И мы так стояли и просто смотрели друг на друга. Не знаю, сколько это длилось, но как будто очень долго... Потом он ушёл... Александр обнаружил, что все это время задерживал дыхание, и с шумом выдохнул. Облегчение, но вместе с ним, где-то в глубине... разочарование? — Знаешь, почему я не убил его? — Костя встал, чтобы налить себе ещё вина. — Из-за платка. На нём были брызги крови. Я увидел его серое лицо и понял: он не жилец. А убивать больного... Бог сделает это за меня. Ты уверен, что не будешь? Костя снова протянул ему бокал вина, и на этот раз Александр взял его. — Так зачем ты позвал меня? Брат достал из кармана какую-то мятую бумажку и швырнул на стол. Александр развернул её. Копия свидетельства о смерти. Дата: тридцатое января... Значит... три дня назад. — Он умер. От чахотки. Решил, тебе это приятно будет знать. Можешь ей отдать. Знаешь, почему я говорю, что он мерзавец? Он знал, что долго не протянет. И перед смертью, видать, решил сделать самую большую в своей жизни ставку. Теперь его ребенок носит твою фамилию... — И как я, по-твоему, должен был поступить? — резко спросил Александр. — Прогнать свою жену? Костя внезапно усмехнулся, как будто бы про себя понял что-то, что не собирался озвучивать теперь. — Прогнать или не прогнать... Не знаю. Я бы на твоём месте за то, что она сделала, свернул бы ей шею. А если бы это был бы мальчик? Александр ничего не ответил. Он знал уже, какое Элизу ожидает наказание. Он это давно решил.

***

Февраль 1806 Бал был окончен. Гости садились в подъезжающие экипажи, прощаясь с хозяевами, и эти последние минуты ожидания для Елизаветы были мучительней всего. Алексис больше не танцевал, и она до конца вечера видела его стоящим и пьющим шампанское в компании молодых дворян. Среди весёлых своих товарищей он выглядел особенно мрачным и серьёзным и время от времени бросал в её сторону очень странный взгляд. Давно ли в этом взгляде она читала надежду и обожание? Теперь во взгляде Алексея была какая-то безысходность, упрёки и тоска. Неужели он её считает виноватой за то, что она танцевала с Александром? Она хотела передать ему записку, но у неё не было ни бумаги, ни чернил. А что, если завтра будет слишком поздно? Найдя Наташу, она чудом смогла передать через неё устное послание: она просила Алексея дождаться окончания бала. Александр (она была почти уверена) уехать должен был с Нарышкиной. Князь Константин, как обычно, покинул бал ещё до ужина. Должно быть, поехал пить и развлекаться в будуары к каким-нибудь актрисам. Мария Фёдоровна с Екатериной Павловной либо уезжали вдвоём, не дожидаясь окончания вечера, либо садились в карету вместе с Александром, но если император, который всегда уезжал последний, сегодня на ночь отправится к своей любовнице, то у неё будет несколько минут... Накидывая шубу, Елизавета чувствовала, как от выпитого шампанского у неё ноет голова, а во рту ощущался неприятный привкус крови — она от напряжения прокусила себе губу. На улице поднялась метель. Из-за испортившейся погоды оставшиеся гости торопились скорее сесть в кареты. Она же искала глазами Алексея, который, как ей казалось, ещё не мог уйти. — Смотрите, а вон там не Нарышкина случайно? — услышала она голос Наташи. Императрица повернулась и увидела княгиню, которая, взяв под руку мужчину в собольей шубе, садилась в экипаж. Мужчина, лица которого со своего расстояния Елизавета не могла разглядеть, вскочил в карету следом, и та быстро тронулась. Определенно, с Марией Антоновной она видела сейчас не Александра, который всё ещё беседовал с графом Шереметьевым в холле. — Как вы думаете, что это может значить? — задумчиво произнесла Наташа. Елизавета не ответила и только пожала плечами, подумав про себя, что означать это могло, возможно, то, что она всегда и думала об этой женщине: она бесстыдная и изменяет императору, как изменяет с ним же мужу. — Элиза... Я думал, Вы уехали... — Александр нагнал их на ступеньках, и у него был немного смущённый вид. Она ответила, что поедет вместе с Шереметьевыми, и некоторое время они как будто бы выжидающе смотрели друг на друга. Не собирается же он и вправду ехать с ней? — Мария Антоновна уже уехала, — не удержалась Елизавета от подкола. Александр рассеянно кивнул, как будто бы факт того, что его любовница уехала не с ним, его нисколько не заботил. Он пожелал им с Наташей спокойной ночи и в сопровождении своего гусара свернул за угол, где с соседней улицы только что подъехал и остановился у центральных ворот какой-то экипаж. Императрица вздрогнула. Она просила ждать её у входа, но ведь они вышли не через парадный вход, который покидали остальные гости, а с торца! — Наташа... я сейчас вернусь! Она бросилась почти бегом к другому выходу. Летевший в лицо колючий снег мешал обзору, и едва можно было что-то разглядеть. Ей показалось или возле одной из колонн стояла, прячась от метели, одинокая фигура? Алексей? Елизавета прошла вперёд, стараясь укрыть лицо получше капюшоном. Внезапно её внимание привлекло что-то лежавшее на клумбе, на снегу. Остановившись, она медленно подняла и отряхнула уже знакомую ей маску. Всё теми же жуткими, нарисованными глазами на императрицу смотрел лев. Вдруг неожиданная мысль: в чью карету сел и с кем уехал сейчас Александр?

***

1807 «Любимая, пусть тебя не пугает, что это письмо написано не моей рукой. Я диктовал его своему надёжному другу, который найдет возможность передать его тебе. Я умираю. Мой врач сказал мне, что счёт идёт на дни. Не зная точно, сколько часов мне ещё осталось, я решился сам об этом сообщить тебе... Я не хочу, чтобы о моей смерти ты узнала как-нибудь случайно. Единственное, что огорчает меня на пороге моей кончины, — это то, что перед смертью я так и не успел увидеть нашу дочь... Теперь пришла пора позабыть все ссоры, ревность и обиды. Всё то, что отравляло нам любовь. Я за них беру на себя ответственность. Любя тебя так сильно, я считал, что имею право на твою такую же любовь... И мне её всегда так было мало... Прости меня и поцелуй за меня нашу дочь. Я слышал, что ты назвала её Елизаветой. Может быть, однажды она от тебя узнает, кто её отец». Его последнее письмо. Сколько раз она его читала? Елизавета сжимала уже измятый, с расплывшимися от слёз чернилами листок бумаги, перечитывая написанные неизвестной рукой строчки, и слышала родной голос, который нежно с ней говорил. Она успела. Презрев опасность и благоразумие, поехала к нему, потому что знала: она не простит себе, если пойдёт на поводу у страха и Алексея не увидит. Она всегда будет помнить небольшую, с тёмно-зелёными потертыми обоями небольшую комнату. Чёрный, старый клавесин. Кровать у изголовья печи. Скрипучий паркет. Окно с нелепыми жёлтыми занавесками. Единственный, стоящий в углу стул. И странное ощущение бедности. Помещение выглядело будто разоренным... А ведь Алексис — дворянин. Ей представлялось по тому, как он одевался и какой образ вёл, что если он и не богат, то с деньгами не имеет трудностей. Алексей лежал, не двигаясь, в постели, и когда она вошла, то испугалась, что опоздала и видит мертвеца. Еще там был ужасный запах — лекарств и ещё чего-то, что для неё отныне называлось «смерть». Его красивое лицо стало жёлтоватого оттенка, а губы синими, в их уголках запеклась кровь. Но он был в сознании. Он её узнал. И, протянув к ней руку, спросил с печальным сожалением: «А я думал, ты не придёшь... что ты меня забыла...» Она заплакала. Беззвучно, молча. Лицо её от всех скрывала чёрная вуаль, и Елизавета приподняла её, чтобы поцеловать холодный лоб. Алексей улыбнулся, и она подумала, что, может быть, это последняя его улыбка. Она забыла! О нет, конечно нет! И всё же она даже самой себе не могла ответить, почему все эти месяцы, зная, что он болен, не отправила ему ни одного письма. Она должна была написать ему, что после того, как рассказала правду мужу и он согласился принять её дитя, она себе и ему пообещала, что с Алексеем больше не увидится. Что не могла так рисковать и его подвергать такому риску. Не могла... Или могла? А может... не хотела? — Прости меня, если я обидел чем-нибудь тебя... — его голос напоминал шелест осенних листьев. Такой слабый, еле слышный. Она, знающая с самого начала, что его болезнь смертельна, не могла до этого момента поверить, что их действительно разлучит смерть. Будь он её мужем, она могла бы провести с ним последние его часы, ухаживая, и продлить мгновения вместе. Но ей пришлось уйти, потому что сам приход её был безумием. Она всё равно не могла его спасти. Она ничего не могла. В комнату тихо постучали. Императрица быстро вытерла мокрое от слёз лицо и спрятала, поцеловав письмо, в шкатулку. Она отперла дверь, которую привыкла запирать на ключ в последние месяцы. Теперь без стука к ней не могла войти даже её прислуга. — Вы?.. — она в шоке смотрела на стоящего в дверях Александра. — Элиза, я могу войти? Первым её желанием было сказать «нет». Но это было бы грубо и неправильно. Елизавета и так чувствовала, что с каждым днём вина, которую она испытывала перед мужем, становится сильней. Он принял её ребёнка от другого. Он ничего не сделал Алексею. Он помог ей скрыть этот грех. Она ведь и матери родной бы об этом не сказала... Мама! Бог мой, что сделалось с тобой бы, узнав ты, как низко пала твоя дочь! — Вы плакали... — Да... — призналась Елизавета. — Так что же... Вы уже знаете? — Знаю что? Он протянул ей сложенный лист бумаги. Она прочитала его и сильно побледнела, но смогла сдержать себя в руках. Алексей умер. В понедельник в три часа. — Я подумал, что Вам надо знать... Но не подумайте, что я пришел, чтобы поплакать вместе с Вами... — Он вошёл в комнату и огляделся. По тому, как Александр выглядел, как он разговаривал, ей показалось, что что-то с ним не так. Она, однако, никак не могла понять, пока он не подошел ближе и не стал ощутимым исходивший от императора запах вина. — Вы... пьяны? — вырвалось у неё невольно в изумлении. — Я был у Константина... — О... тогда понятно... — само упоминание о его младшем брате вызвало у неё раздражение. — Понятно что? Он сообщил мне новость. Охотников был кавалергардом его полка. — Погодите... — у неё перехватило дыхание. — Ваш брат... знает? — Да, но уверяю Вас, я ничего ему не говорил. Костя сам всё понял. Понимаете, Элиза... Ваш любовник не то чтобы сильно вашу связь скрывал. И хоть он имени Вашего не называл, кому надо, легко мог догадаться... Этот ребёнок и слава Дон Жуана — всё, что он после себя оставил. Не считая многочисленных долгов. «Он зол. Он очень зол... Чего же он хочет?» — в страхе подумала Елизавета. Александр присел за стол и, сняв, небрежно швырнул перчатки. Одна из них упала возле ног её, мимо кофейного стола. Помешкав секунду, женщина наклонилась и подняла её. Ровно на этом самом месте несколько месяцев назад состоялся тот их первый разговор. Когда она ему всё рассказала... И неужели понадеялась, что расплата миновала? — Костя не расскажет. И я поклялся Вам, что не расскажу. Я сдержу слово. Я приложу все силы, чтобы полюбить этого ребенка и стать ему отцом. Но пока получается не очень... Извините... Она почувствовала, как слёзы снова подступили к горлу. Сейчас она была определённо не в том состоянии, чтобы об этом говорить. — Простите... — она слышала, как голос её дрожит. — Вы не обязаны... — Я знаю, что не обязан. Но я так решил. Он как будто задумался о чём-то. Когда Александр выпивал, то у него менялся голос. Он делался визгливее, выше. Лицо краснело, движения становились неловкими, он мог споткнуться и упасть. Но в пьяном виде он никогда не становился агрессивным, а именно агрессию чувствовала она теперь. — Вы знаете, зачем я к Вам пришёл в такое время? Я знаю, как нам всё решить... — он так посмотрел на неё, что Елизавета поняла всё моментально, и её обдало волной ужаса. — Вы этого не сделаете... — Чего не сделаю? Не смогу заставить Вас лечь со мной в кровать? — и хоть голос Александра звучал тихо, в нем были непривычные, угрожающие нотки. — Смогу. Вы — моя жена, и Вы уже настолько пренебрегли своим семейным долгом, что Вам вряд ли есть куда ниже пасть. Она всё ещё не верила. Это невозможно... Он сошел с ума? Нет, он не может от неё этого потребовать... Или может? — У нас всё ещё нет общего ребёнка. И в этом есть и моя вина. Но я больше не хочу искушать судьбу и рисковать, что Вы опять родите от другого... — Этого не будет... я же поклялась. Он подошёл к ней, и вот сейчас, Елизавете казалось, его лицо озарит привычная ироничная улыбка. Он скажет, что пошутил. А она ответит, что для шутки это слишком... И это будет гораздо больше на него похоже. Он не сказал и не улыбнулся. Вместо этого он положил руки ей на плечи и потянул, спуская с её плеч халат. Потом стал развязывать тесёмки на ночной рубашке. Елизавета в испуге отступила, поняв окончательно, что он не шутит... — Пожалуйста... Не надо... Только не сейчас. — Когда же? Завтра? Через неделю? Или сколько Вам нужно времени, чтобы перестать носить траур по Вашему покойному любовнику? Ей подумалось, что если сейчас она заплачет, он отступит. Александр, как бы зол на неё ни был, не сможет так поступить. Он никогда не принуждал её. Но если она просто покорится, то примет этим наказание, и её вина, которая изнутри её съедает, станет меньше. — Хорошо... если Вы этого хотите... — едва слышно произнесла она. — Только потушите свет... — Зачем же? Я хочу Вас видеть. А... — он усмехнулся. — Или Вы не хотите видеть меня?.. — Как скажете. Пусть будет свет... — ей и правда стало всё равно. Он медлил. Неужели он будет так жесток, что потребует от неё... самой всё делать? Проявлять инициативу? Этого она не выдержит... не сможет... Едва она так подумала, Александр шагнул к ней, наклонился к ней и поцеловал, но не в губы, как она боялась, а ниже, в шею. Его руки скользнули, оглаживая, изгибы её тела под тонкой тканью, и Елизавету охватила дрожь, — таким странным, далёким было это прикосновение. Но, удивительно, оно ей не показалось неприятным. Скорее наоборот, от ощущения его близости, в которой было что-то непривычно решительное и требовательное, она заволновалась и, к собственному ужасу, ощутила как будто даже возбуждение. Вздохнув, она закрыла глаза и обняла его за шею, решив, что не должна быть безучастна, иначе это может затянуться... Всё, что ей нужно, это перестать думать и всё отпустить, не обращая внимания на странную реакцию собственного тела. Оно по закону и по божественному праву и так ему принадлежит. Спустя пятнадцать минут, лёжа одна в кровати и постепенно приходя в себя, Елизавета пыталась всё осмыслить. Ничего не было. В какой-то момент, когда они были уже в постели, и Александр прижал её к себе, их взгляды встретились... И он, передумав, вдруг поднялся и стал одеваться. На её испуганный вопрос: «Что я сделала не так?» — император на неё взглянул и со странной улыбкой ей ответил: — Ничего. Я просто понял, что не хочу. Теперь даже из чувства долга. Когда-то я с ума по Вам сходил... Ты знаешь, — добавил он тоном, совсем как говорил с ней раньше. — Что я в тебя влюбился, как увидел? Я так хотел быть тобой любим... И года не прошло, как ты мне впервые изменила. И я простил. Потом у нас была ещё попытка... И был Чарторыйский... И я был виноват... Мы оба. Но всё изменилось. Сейчас я понял, что ты мне даже физически теперь неприятна. И он ушёл, оставив её сперва с чувством облегчения. Но с каждой минутой чувство это таяло и постепенно вовсе ушло... И вместо него Елизавета ощутила отчаянье. Обняв подушку и спрятав в неё лицо, она заплакала, и слёзы эти были не об Алексее, как ни странно. Она осталась одна.