Возлюбленные

ПСИХЕЯ

1796 «Знаете, я Ваш друг, и как друг я обязана сказать Вам, что с вашим глупым Договором о Несоитии пока заканчивать!» «Договор о Несоитии» — так Варя ехидно называла ту самую, предложенную Александром форму их с Елизаветой супружеских отношений. Сейчас она, раскрасневшаяся от волнения, стояла на пороге её будуара, где девушка переодевалась к балу, и явно жаждала высказаться. — Маша, оставь нас, пожалуйста, — вздохнув, попросила Елизавета. Служанка ушла, и Головина, уверенно заняв её место, стала застёгивать крючочки на атласном розовом платье. Это специально пошитое к первому балу сезона платье, одновременно простое, украшенное орнаментом из крохотных жёлтых цветочков, было той милой мелочью, которая радовала Елизавету с утра. Но, судя по всему, Варя была настроена все испортить… — Я хочу вас подготовить заранее к тому, что вы можете сегодня… случайно услышать. — Варя с силой натянула корсетные ленты. — Дочь графа Мещерского ожидает ребенка, и это уже стало заметно. Здесь ничего не нужно было ещё пояснить. Софья Мещерская. Та девушка, с которой якобы у Александра в этом году случился роман. Который сам он отрицал, как и всё остальное. Елизавета задержала дыхание и втянула живот, чувствуя, как внутри будто стягиваются в узел все внутренности. — Лиза, не так важно, спал он с ней или нет. Важно, что все думают, что это его ребёнок. Она, девица, беременна! А ты, законная супруга, до сих пор не понесла… Я слышала, что императрица крайне всем происходящим теперь недовольна. Она может вызвать тебя на разговор… и уточнить, — Варя дернула ленты сильнее, — достаточно ли широко ты раздвигаешь перед её любимым внуком ноги. Девушка вздрогнула от этой сказанной, без сомнения, намеренно, грубости. Варя пытается защитить её, но… — Пойми. В лучшем случае решат, что ты бесплодна. А учитывая, как важен для Екатерины ребёнок… лучше не думать… А в худшем, если станет известно, что он просто не спит с тобой, ты всё равно окажешься виноватой. И вас заставят, как лошадей, сношаться прилюдно… с чьей-то помощью... Бр-р. — Варя… Я ведь уже пыталась ему об этом сказать… — в отчаянье воскликнула Елизавета. — Не говорить надо. А действовать. Я кое-что принесла тебе. Они присели на банкетку, и женщина с лукавой улыбкой протянула ей книгу. Не подозревая ничего необычного, Елизавета открыла её. На развороте почти во весь лист был сделан рисунок. Девушка не сразу поняла, что изображено на нём, а когда поняла, в ужасе захлопнула книгу и швырнула её Варе обратно. — Что это?! — Учебное пособие. Вы два года замужем и вполне доросли до него. С Александром… да и вообще с любым мужчиной нужно не разговаривать. Нужно показать ему, чего Вы хотите… Как, например, здесь… Она открыла одну из страниц и буквально сунула Елизавете под нос. Та взвизгнула и отскочила, но тут же обе девушки рассмеялись. — Сегодня большой бал. После бала Вы вернётесь с мужем в Ваши покои… И… хотя бы просто их пролистните. Никто не заставляет Вас делать всё то, что на них нарисовано. — Где ты достала её? — с сомнением спросила девушка, беря обтянутый твёрдым кожаным переплётом том без всяких обозначений и осторожно погладив её корешок. — Не важно где. Мне её надо вскоре вернуть. Её активно используют… — она хихикнула. — Так что у тебя есть ещё как минимум часа три. Александр был у себя в спальне. Лакей, которого она встретила в коридоре, сказал ей, что Его Высочество плохо себя чувствует и просил его не беспокоить. В другой момент Елизавете было бы достаточно этого пожелания, чтобы уйти, но сейчас она решительно направилась в его комнату. Александр лежал на кровати в распахнутой до середины груди рубашке, и сидевшая рядом служанка натирала ему грудь мазью. Совершенно невинная сцена, не считая того, что ладонь молодого человека лежала у неё на бедре, а косынка, прикрывавшая плечи и шею девушки, была сброшена рядом, открывая обзору пышную грудь. — Ты можешь идти, Маша, — ледяной голос Елизаветы заставил служанку испуганно вздрогнуть, покраснеть до корней волос, и, глядя, как пытается быстро прикрыться, девушка впервые испытала пугающее желание схватить эту паршивую девку, которая не первый раз уже строила её мужу глазки, и оттаскать хорошенько за волосы. — Лизхен… — Александр приподнялся и тут же хрипло и вполне натурально закашлял. — Кажется, сегодня мне придется пропустить бал. Я так себя плохо чувствую. Должно быть, меня продуло во время смотра. Она присела рядом с ним на кровать и положила руку на лоб. Тот был и правда горячий. Неужели? Ей с трудом верилось в его болезнь, зато легко верилось в то, что муж почувствовал себя плохо именно сегодня, когда слух об интересном положении Мещерской дошел до двора. — Что ж, тогда и я не пойду. Останусь с тобой. — Ни в коем случае! Тебе обязательно надо пойти. У тебя такое красивое платье… — он улыбнулся и дёрнул за бантик у неё на груди. — Давай я помогу… — она взяла немного пахнущей мятой зеленоватой масляной массы из баночки и, согрев предварительно дыханием руку, стала медленно и плавно растирать ему грудь. В конце концов, как у его жены, у неё на это есть полное право. — Ты… какая-то странная… — он с подозрением посмотрел на неё. — Мне кажется или ты как будто бы злишься? — Злюсь? Ну что ты. Тебе кажется… — она смотрела на несколько беззащитно лежавшего в подушках мужа и испытывала странную смесь чувств. Злость, досаду и вместе с этим какое-то нетерпение и томление. Тот утренний разговор с Варей, рассказ о Мещерской и эти ужасные картинки… которые её вынудили смотреть. А теперь ей предстоит отправиться одной на бал, ловить на себе все эти полные сочувствия взгляды и, возможно, объясняться с императрицей, почему у них с Александром до сих пор нет детей! И вот он, её муж, виновник всего этого, лежит здесь с простудой и лапает её служанку. «Вместо того чтобы делать с Вами то, что делают на этих картинках…» — раздался у неё в голове голос Вари, и она передернулась, и поставила баночку с мазью на тумбу, и вытерла руки платком. — Саша… Я хотела спросить тебя… Но только ответь мне правду… Про тебя и княжну Мещерскую… Александр тут же принял сидячее положение и, взволнованный, принялся её убеждать, как убеждал её раньше, что между ним и Мещерской ничего нет. — И от кого же тогда девушка эта беременна? — Хорошо… Но это не мой секрет. Я знаю, ты никому не расскажешь. — Он вздрогнул. — Я действительно ухаживал за Софьей. Для вида. Я виноват, но не в том, о чём ты думаешь. Она полюбила одного моего друга… Это оказалось взаимно. Я им помогал. Но в итоге это всё обернулось… В общем, ты знаешь. Он нехорошо поступил. — И после с жаром добавил: — Лиза, ты знаешь меня, думаешь, я поступил бы так безрассудно? — Нет, думаю, что ты весьма осторожен… — сказала она, вложив в голос достаточно сарказма, чтобы он понял. — Да… ты всё-таки злишься… Ты… — он смутился теперь. — Иногда мне кажется, что я мешаю... твоим похождениям, о которых все говорят. Ведь никто не знает, что они движимы таким благородством... — Она говорила спокойно, но внутри у неё будто ширился огромный огненный шар, который вот-вот готов был поглотить её. Она злилась. Она действительно злилась, но эта злость, которая в ней росток за ростком прорастала уже долгие месяцы, превратилась в такой мощный стебель, что кажется, если совсем вырвать его, то всё погибнет... и между ними ничего уже не останется. — Ох, ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой на бал... Хорошо... — он начал вставать, но она неожиданно потянулась и, толкнув его обратно в подушки, поцеловала в губы. Александр не ответил на поцелуй, но это неудивительно, она прижалась к его губам так резко, горячо и столько же порывисто отстранилась, что он просто не успел ничего даже понять… И через мгновение, потрясённый, вымолвил только: — Лиза… Ты что… Я же болею… Ты заразишься… Нам нельзя целоваться... Заразиться? Его это волнует? Господи, ещё секунда, и она просто готова ударить его по лицу! Но она уже знала, что хочет сделать с этой злостью… В голове всплыли слова Вари: «Вы должны соблазнить его и положить конец всей этой глупости. Если сам он не в состоянии это сделать...» И она вновь поцеловала его, уже нежно и медленно, призывно скользнув по губам язычком, и на этот раз он ответил, хотя и не очень уверенно, но, по крайней мере, не сделал попытки её остановить и оттолкнуть. Чувствуя, как дыхание и сердцебиение его учащаются, она думала о тех женщинах, о которых ей намекали, что у них с Александром есть связь, и новая волна ярости заставила её с большей жадностью целовать его, забираясь пальцами в чуть влажные, вьющиеся волосы и слегка царапать кожу ногтями. Впрочем, с удовольствием она бы сейчас и побила его... Застыв на секунду, она медленно спустила свою руку с плеча ему на живот и сдвинула ниже, мысленно посчитав этот жест уже настолько красноречивым, что Александр просто обязан был теперь понять всё... В ответ он слегка отстранил её и, отдышавшись, внезапно спросил с, как ей показалось, вечной своей неуверенностью. — Ты правда этого хочешь? Вот прямо сейчас? — Да, хочу. Давно хочу. — Соврала она, потому что всё, чего она хотела сейчас, это избавиться от съедающего её сумасшедшего напряжения, в котором разочарование, обида переплелись с яростью и желанием… чего-то, что она даже назвать не могла. — Но если ты предпочитаешь мою служанку, то я могу снова позвать её и уйти. — Знаешь, когда ты злишься, ты такая… красивая… — он заулыбался и, обняв её, опрокинул на спину, вжав в кровать. — Я только хотел, чтобы ты была счастлива… и думал, что если это невозможно со мной… — он не договорил, потому что она закрыла ему рот ладонью и притянула к себе, обнимая и забираясь руками под рубашку. Она бы действительно предпочла сейчас, чтобы он, вот хоть как тогда, в первый их раз, просто бесцеремонно задрал ей юбку, раздвинул ноги и чтобы это было быстро, решительно, тем более по часам на тумбочке, на которые упал её взгляд, ей нужно было быть готовой к выходу чуть больше чем через полчаса. Но, как назло, именно сейчас Саша зачем-то решил, что торопиться не стоит, а стоит быть нежным. Он целовал её своими, как ей всегда казалось, «девичьими» поцелуями, прижимался и пытался при этом довольно неловко расшнуровать корсет, который ей пятнадцать минут зашнуровывали, превращая все это вновь в какую-то самую нелепую на свете возню. А ещё от него пахло этой дурацкой мятной мазью, и грудь его, шея и плечи, которых она касалась и гладила, блестели от масла. Когда они бывали близки, ей всегда почему-то хотелось, чтобы Александр вёл себя по-другому… Но, может быть, правда в том, что ей всё время нужен какой-то другой Александр, потому что она пытается себя и его обмануть, и он прав про них? И они просто друг другу не подходят?.. — Я боюсь… что порву его… — пробормотал где-то под ухом недовольный голос. — Твоё платье. Тебе же идти в нём. Перед глазами девушки живо встала картина: Александр в порыве страсти пытается разорвать на ней платье, но плотная ткань не поддаётся, и он бьётся над ней в недоумении, потом пытается отгрызть что-то зубами. Её охватило желание захихикать, и она с трудом удержалась. — А ты можешь... встать как-нибудь... на четвереньки... — прошептал он. — Так будет удобнее... Я подниму только юбку. Перед глазами девушки всплыла тут же другая «картинка». А следом за ней слова, как-то ляпнутые Александром, о том, как забавно сношаются собаки и лошади. «Господи Боже...» — Подожди, я лучше сниму его… — она отстранила его и начала вставать с кровати, заметив, как делается недоуменным, а затем разочарованным его взгляд. Он попытался удержать её в своих объятиях, но не слишком настойчиво. — Я вернусь сейчас, — она вышла из его комнаты и снова прошла к себе в будуар, где с помощью всё той же Маши, краснея от глупой просьбы, попросила снять с себя вечернее платье. Ей казалось, что все это по времени заняло минут 10-15, не больше, но когда она, накинув поверх нижней сорочки халат прошла снова к нему, то Александр уже лежал в кровати, укутавшись одеялом почти до самого носа. Увидев её, он закашлял: — Лизхен… Прости… Но что-то мне совсем плохо… Голова болит и даже тошнит… Вдруг это что-то серьёзное. Я не хочу, чтобы ты заболела. К тому же тебе уже пора ехать… Она присела к нему и потянула с его лица одеяло, как будто желая проверить: не притворяется ли он в самом деле? — Я же сказала, что я не боюсь заболеть. А на бал я и вовсе могу не ходить. И останусь с тобой... — Да, но… — он снова закашлял. — Мне просто кажется, что я сейчас не смогу… Я просто физически не в состоянии. Может быть, завтра… Значит, она зря сейчас снимала это чёртово платье. И ей снова идти и надевать его... Как будто это какая-то карусель! — Хорошо, — она встала. — Может быть, прислать к тебе снова Машу, чтобы она тебя получше намазала мазью? Тебе это явно помогало, и ты чувствовал себя хорошо… «...и она, когда я уйду, с удовольствием встанет перед тобой на четвереньки...» — Лизхен… не надо так. Что это? Обида? Упрёк? Он её упрекает? Она ничего не стала отвечать на это и ушла, спокойно закрыв за собой дверь. Что ж, она сделала всё, что могла. И пошёл он к чёрту.

***

Приезд Елизаветы на бал одной, без Александра, как девушка и ожидала, повлёк за собой целый ворох вопросов, за каждым из которых ей чудился полный ехидства намёк. Всё светское петербургское общество теперь было взбудоражено и говорило о «ужасном» положении княжны Мещерской, и отсутствие Александра воспринималось как позорное бегство. А она? Она выглядела обманутой, глупой женой. И даже если Александр и сказал ей правду (она вполне хотела верить ему), это никак не меняло её положения. Она рассказала Варе о том, что произошло между ними перед её приездом, но вместо ожидаемого понимания получила лишь упрёк. — Вы раздразнили его и ушли? И как Вам в голову пришло пойти переодеваться! Вы плохо смотрели картинки... Есть множество способов вообще ничего с себя не снимать... — заявила она. — Знаешь, Варя, если мужчина не в состоянии подождать десять минут и на это вот ожидание обижается, но не очень-то, то, значит, ему это надо, — в ответ сказала она. — С твоим подходом можно всегда оставаться несчастной в любви! — сказав это, Головина тут же смутилась и принялась извиняться, и Елизавета даже притворилась, что её не задели эти слова, потому что не хотела ещё больше портить себе настроение в этот вечер. Однако с каждым новым таким разговором она ощущала, что Варя, которая так долго была ей самым близким человеком, всё меньше понимала её. Она ощущала растущую между ними пропасть и страдала от этого, потому что если не у Вари искать ей поддержки, то где же искать её? Два года жизни при дворе не помогли ей лучше понять это общество, и всё, что она видела и узнавала, только больше отвращало её. Даже Варя виделась ей теперь в другом свете. Головина, сама несчастливая в браке, пыталась научить её странным вещам: притворству, каким-то отвратительным ухищрениям, а главное, что она должна со снисхождением принимать все недостатки Александра! Тогда как её саму, кажется, никто не хотел понимать и только всё время к чему-то обязывал. С удивлением и разочарованием Елизавета обнаружила, что почти во всех семейных парах, что были на виду при дворе, измены обоих супругов были явлением если и не одобряемым, то привычным, а то и считались нормальным, особенно если изменял мужчина. Ей точно так же предлагалось на это смотреть сквозь пальцы, и, помимо прочего, она по логике Варе теперь, вооружившись этим ужасным пособием, должна была ублажать своего неверного, легкомысленного и совершенно не делающего самому ни к чему прилагать усилий мужа! А ведь это Александр, а не она, решил, что их отношения станут лучше без постели. Она же прямо ему заявляла, что хочет детей, и куда уже более как красноречиво сегодня дала ему понять, что желает с ним близости. И как же объяснить, что это Александр всегда умудряется всё испортить, а главное, в итоге виноватой выставить, конечно, её! Разве любящий муж станет предлагать своей жене завести любовника? Разве станет давать он разрешение, как он дал его Зубову, ухаживать за своей женой? А иногда, в самые грустные минуты, девушку посещала мысль: раз так живёт большинство, а она жить по всем этим правилам не хочет и не может, то, может быть, с ней что-то не так? — Ваше Высочество, Вы всегда, но сегодня особенно красивы! Почему же Ваши глаза, похожие на глубокие лесные озёра, в которых купаются волшебные нимфы, как будто бы полны тайных слёз? — это милое и, как всегда, забавное замечание Александра Голицына было первой репликой, заставившей её улыбнуться. Варя, увидев тщетность своих попыток как-то расшевелить её, решила прибегнуть к помощи «самого смешного человека Санкт-Петербурга». Голицын, этот маленького роста, коренастый, улыбчивый и совершенно парадоксального остроумия и лёгкости молодой человек, был единственным из друзей Александра, кто Елизавете искренне нравился. Но не за весёлость, как всем остальным, а за ту проницательность, которая позволила ему, облекая всё в форму юмора, подмечать самые глубокие и серьёзные моменты в происходящем вокруг. Он всегда казался ей в глубине души очень грустным, как будто была у этого двадцатипятилетнего молодого человека какая-то известная лишь одному ему на сердце печаль. А ещё у него был свой собственный повар, который пёк самые вкусные при дворе пирожки. Александр очень любил их и, если бывал у Голицына, то всегда приносил их домой и съедал вместе с ней. При этой мысли глаза Елизаветы действительно стали наполняться слезами. — Елизавета Алексеевна, милая, верьте мне и не обращайте внимания на слухи. Уверяю Вас, что Софи беременна не от Вашего мужа! — уверенно заявил он. — Как его друг, я заверяю, что Александр любит лишь Вас! — А Вам откуда знать, Александр Николаевич, про Софи? Вы у нас ну просто главная газета! — съехидничала Головина. — Оттуда, что отец ребенка не Александр, а... — он задумался. — А я! — Я почему-то так и думала, что Вы это скажете! — Варенька, не ревнуйте. Ваше Высочество, — обратился он снова к Лиз всё с той же весёлой усмешкой. — Никогда не слушайте мадам Головину. Она плохая советчица в том, что касается отношений с мужчинами. И особенно то, что говорит про меня! Знаете, ведь она, движимая одновременно тайной страстью и жадностью, давно просит меня убить её мужа, жениться на ней, чтобы жить в своё удовольствие и повесить на меня, бедного, все долги и детей! — Боже, да кому же ты нужен, чтобы идти за тебя замуж... У тебя и денег-то особенно нет! — веселилась подруга. — Но ты ведь наперёд видишь моё блестящее будущее! Елизавета смеялась, слушая этот забавный разговор, и в конце концов согласилась танцевать с Голицыным. — Ваше Высочество, могу ли я тогда рассчитывать, что следующая мазурка будет за мной? За разговором они не заметили подошедшего к ним князя Чарторыйского, чьё появление разом смутило всех. На Адаме был тёмно-синий фрак с белой вышивкой на укороченных фалдах и белый атласный жилет — наряд, заметно отличавший его от облачённых в классические мундиры и кафтаны мужчин на балу. Но надо было признать, что в облачении этом князь Чарторыйский был просто красавцем. — Адам Адамович, Вы рискуете... императрица не очень одобряет эту новую моду, — заметила Головина, которая даже не пыталась скрывать, что Чарторыйский ей не нравится. — Я иностранец, графиня. Не думаю, что мой внешний вид имеет значение. — Вы на службе при русском дворе... Хотя лично мне очень нравится, как Вы одеты, — добавил Голицын, но князь даже не повернул в его сторону головы. Он смотрел на Елизавету, как всегда внимательно, с едва заметной улыбкой, обозначающей, что она единственная, кто стоит его внимания здесь. Она теперь редко его видела. Александр перестал приводить его к ним, и сам поляк, как и обещал в письме, намного реже появлялся теперь при дворе, но она едва ли что-то выиграла от такого решения. Александр всё равно продолжал общаться с ним, и теперь просто сам стал уходить чаще, уезжая, бывало, на целый день со своим другом за город, на охоту или проводя время у него на петербургской квартире. Сам Адам редко появлялся на балах и обычно шёл туда под давлением Александра, который некоторое время назад выразил намерение познакомить его с кем-то из девушек и, возможно, подыскать себе здесь, в Петербурге, невесту. Он поделился этой идеей и с ней, и Елизавета тогда её поддержала, хоть и неожиданно почувствовала досаду. Мысль о том, что Адам будет влюблён в кого-то, будет ухаживать, женится, какой бы естественной она ни была, почему-то оказалась неприятна. Нет, он по-прежнему ей скорее не нравился, но она вынуждена была признать, что ей доставляла всё ещё удовольствие мысль, что не скрывающий своего презрения ко всем при дворе Чарторыйский может быть не равнодушен к ней. С чего она так решила? Ведь он не дал ни малейшего повода... Но, разумеется, он и не даст его. Какая странная смесь самолюбия, негодования, интереса и как будто бы ревности... И вот он здесь. Он пригласил её на танец. И Александра здесь нет... Она снова подумала о том, чем может сейчас заниматься её муж, и захотелось немедленно сделать что-то, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения обиды и раздражения. И, поймав предостерегающий взгляд от Вари, Елизавета с улыбкой ответила Адаму, что с радостью будет танцевать с ним. Она с нетерпением ждала, когда оркестр заиграет мазурку, и уверенно взяла протянутую ей мужскую руку. Они с Адамом танцевали вместе впервые, и от внимания девушки не укрылось, с каким трепетом кончики его пальцев коснулись её руки и талии. Что ж, это было приятно — воображать в своих мыслях, что он очарован ей. Он не домогается её, как Платон Зубов, не делает и никогда не сделает ей непристойного предложения. Более того, и Елизавета была в этом совершенно уверена, Адам ничего не сделает, что сможет хоть как-то скомпрометировать её. Это придавало спокойствия и уверенности её действиям. И она просто не могла удержаться от сравнения... Елизавета, например, не могла представить, что, будь князь Адам её мужем, он бы гладил под юбкой их служанку или стал бы причиной слухов с княжной Мещерской или сделал и сказал бы хотя бы половину тех глупостей, которые делает Александр! Она осознавала, что раздражение на мужа уносило её в размышлениях совсем не туда, куда следовало, и что мысли эти приближаться начинали к некой грани, за которой вот-вот станут совсем дурными. Однако она могла бы сказать себе: если мой муж позволяет себе так вести себя, то почему я не могу насладиться вниманием мужчины, который относится ко мне с уважением? Здесь все дамы себе это позволяют. Она же в итоге для всех предмет тайной жалости и насмешек. Танец закончился, Елизавета посмотрела на Адама, который от танца растерял даже свою томную бледность и с этим румянцем показался ей хорош собою, и произнесла с улыбкой: — Вы не желаете выйти и чуть-чуть прогуляться? Можно пройти в зимний сад. — Позвольте спросить Вас... мне это давно интересно, в чём причина Вашего негативного отношения ко мне? Они остановились в конце галереи возле небольшого комнатного фонтанчика, и Елизавета, совершенно бездумно сняв с корсажа подаренный ей после танца Адамом маленький букетик фиалок, обрывала с него лиловые лепестки и бросала их в воду. — Вы высокомерны и ведёте себя покровительственно с Александром, хотя это Вы обязаны ему, а не он Вам, — честно ответила она, но обрывать цветок перестала, подумав, что сейчас его это расстроило. — Я знаю и всегда помню, чем обязан ему. Уверяю Вас, что мои чувства к нему самые добрые. Он единственный, кто отнёсся ко мне с пониманием и добротой. Он не насмехается и не глумится надо мной и тем положением, в котором оказалась моя родина. Он не похож на своё окружение. Он мыслит совсем иначе. В его рассуждениях, чувствах много благородных порывов. Но также много наивности. Со стороны императрицы было странно и даже жестоко назначать ему учителем господина Лагарпа. — Вот как... И почему? — Потому что он вложил в его душу стремления и идеалы, которые он никогда не сможет воплотить здесь, в России. Странно, стремясь к разрастанию империи, назначать наставником к своему внуку республиканца, Вы не находите? — он улыбнулся. — Странным было назначать Вас к нему в свиту, — она не удержалась от ответной улыбки. — И это тоже. Но я уверяю Вас, я искренне и от всегда сердца желаю Вашему мужу добра. Он нравится мне. — Хм... Вы, мужчины, всё же удивительны. Я целыми днями слушала про Ваши достоинства от Александра, и вот теперь Вы нахваливаете мне его... А что Вы думаете... про меня? — она оборвала ещё пару листочков и бросила в воду, не веря сама, что сейчас делает... Неужели она с ним флиртует? А впрочем... И что? Вот Варя сама ей советовала этим заняться, чтобы встряхнуть Александра... И это действительно весьма приятно... — Я думаю, — Адам произнёс это очень серьёзно, — что вам обоим... невероятно повезло друг с другом. У меня в Польше была невеста... Мы знали с детства друг друга. Но она умерла от оспы, когда нам было семнадцать. Вы немного напоминаете мне её... Красотой, умом и прекрасным сердцем... Они замолчали, и Елизавета опустила глаза, глядя на переливающуюся и журчащую воду, и пожалев, что сама спровоцировала эту тему. Она взглянула на ободранный букет и зачем-то приколола его обратно к платью. Свечи, освещавшие галерею, создавали таинственный полумрак, и ей казалось, что сейчас они стоят вдвоём посреди старинного средневекового замка. Несмотря на модный свой наряд, князь Адам показался гостем из прошлого, волшебством перенесённым на сотни лет вперёд. Потерянный во времени печальный странник, всегда такой самодовольный, гордый, он сейчас боялся посмотреть на неё. — А правда, что у Вас в Пулавах замок, которому почти двести лет? — вырвалось у неё. Эта реплика его удивила и позабавила. Чарторыйский заулыбался, и взгляд его, как бывало всегда, когда он говорил о Польше, потеплел. — Сто шестьдесят три года, если быть точным. Наш род один из самых старых. Со всеми вытекающими из этого минусами и плюсами... Внезапно их окликнули. Повернув голову, Елизавета не могла поверить глазам. В дверях оранжереи, неловко улыбаясь, стоял и смотрел на них Александр.

***

— Не очень-то ему было приятно, явившись сюда, чтобы Вас поддержать, обнаружить Вас в тёмном углу оранжереи, воркующей с Чарторыйским! Ваше легкомыслие меня поражает! — этот упрёк Головиной всё же достиг цели. То приятное, мимолётное чувство триумфа, которое охватило Елизавету, когда они с Адамом танцевали, развеялось, когда она поняла, в каком состоянии приехал ради неё Александр, и это одновременно растрогало и раздосадовало. Уже не оставалось никаких сомнений в том, что он заболел, — его охрипший голос и заложенный нос делали Сашу в этот вечер забавным, смешным кавалером. К моменту, когда они добрались до дома, Александру было так плохо, что он едва держался на ногах. Определённо, ехать на бал было плохой идеей, тем более что там, силясь казаться здоровым, он пил шампанское и танцевал. Заботливо уложив чихающего мужа в постель и отпаивая его чаем с малиной, она вновь ощущала нежность и теплоту, которых ей так не хватало. Ей ведь было, в сущности, не так много надо... Чуть больше вот таких минут ласки наедине, ощущение его объятий и отсутствие глупых шуточек. И, кладя свою прохладную ладонь Александру на горячий лоб, думала, что всё может стать снова как прежде. Что она его любит. — А знаешь, по-моему, он и правда влюблён в тебя... — внезапно, уже засыпая у неё на груди, пробормотал Александр. — Адам... Это заметно. То, как он смотрел на тебя... В оранжерее... — Что же... И пусть... Мне всё равно... — не обращая внимания на пробежавшую по спине дрожь, она поцеловала его в висок. На завтра Елизавета, как и Александр, слегла с больным горлом и температурой.

***

Спустя две недели произошло событие, которому суждено было резко и неотвратимо изменить их жизнь с Александром. Изменить совсем не так, как Елизавета могла представить себе в страшном сне. В начале ноября у императрицы случился апоплексический удар. Ещё через двое суток Екатерина, не приходя в сознание, умерла. Императором отныне становился её сын, Великий князь Павел Петрович. Те первые дни после похорон для Елизаветы прошли как во сне. Она, погружённая в скорбь, как будто действительно не понимала, как многое изменилось и что с прошлой жизнью, на которую она, наивная, так сетовала и которой была недовольна, было покончено. Конечно, для Елизаветы не стали открытием жестокость, деспотичность и самодурство отца Александра. Однако при жизни императрицы его фигура оставалась для неё отдалённой. Павел, само его существование не влияло на неё, не считая того, что Александру не нравилось её пренебрежительное отношение к Великому князю. Теперь же Павел стал императором, и с первых дней воцарения он стремился каждому при дворе дать понять, что о прежнем укладе жизни стоит забыть. Сама необходимость теперь жить с отцом Александра под одной крышей, стараться не вызвать случайный гнев его, во всём ему угождать, невероятно изнуряла всех морально. Александр же, в первые дни, как будто совсем не горюя о бабушке, носился по дворцу почти окрылённый. Павел совершил благородный жест — освободил из-под стражи поляка Костюшко и назначил Чарторыйского к своему сыну в адъютанты. Елизавета не сомневалась, что, не считая этих коротких минут великодушия, Павел жаждал отмщения. И жизнь его семьи и двора подвергалась самым мелочным придиркам, и сам он готов был замучить всех безумными указаниями, перевернув двор и Петербург вверх дном. Елизавета, которая жаловалась, что редко видит своего мужа, теперь Александра не видеть могла целый день, а то и два дня подряд. Отец обрушил на него такой ворох обязанностей, поручений и дел, что Саша едва успевал принимать пищу и спать. — Зато у него теперь нет времени на друзей и интрижки... Он возмужал даже и стал, как Вы хотели, серьёзным... — попыталась приободрить её Варя. Это было не очень уместно, потому что у Александра теперь не оставалось сил ни для чего. Из кожи вон лезя, чтобы угодить отцу, он проводил дни в тревоге и страхе, пытаясь разобраться в делах, разбираться с которыми не привык, и под вечер возвращался совершенно без сил, засыпая, как только голова касалась подушки. Елизавета жалела его, и в каком-то смысле их отношения стали лучше — в них не оставалось больше места для ссор и глупых, бессмысленных, таких детских споров. Но она не могла защитить его от Павла, решить его дел, придать ему храбрости и энергии. Чарторыйский справлялся с этой задачей на порядок лучше. Он снова стал их частым гостем, хотя Елизавета уже не возражала. Теперь она вообще не считала себя в праве что-либо требовать. Пару раз она, истосковавшись, попробовала снова приласкаться к нему, но один раз Александр сделал вид, что её намёков не понял, а в другой раз... «...он был слишком уставший. И ничего не получилось», — поведала она Варе. Напрасно подруга её утешала, говоря, что с мужчинами такое часто бывает. Что один раз неудача — совсем не провал. Елизавета больше не спорила и ничего не отвечала. Однако в душе её поселилась и крепко вросла полная безнадёжности мысль, которая на самом деле очень многое объясняла. Она Александра не волнует как женщина. Как жена. Она нежеланна ему. И это чувствовалось ещё с самого начала их брака... Что-то сломалось между ними тогда, в их первую ночь, когда его страсть, ярко вспыхнув, не найдя желаемого удовлетворения, как будто бы сразу вся обгорела. Это объясняло все его избегания и измены. Это идиотский дружеский договор. То, как он «предоставил» её Платону Зубову. Как он ей, словно сваха, нахваливал Адама... То, что он постоянно и неизменно оставлял её одну. Можно было бесконечно искать объяснения, причины, по которым он не мог или не хотел быть с ней. Прибегать к ухищрениям. Но она не хотела. Она ждала его каждый вечер, и если бы он любил её, как мужчина любит женщину, он бы к ней пришёл. Елизавета уже не беспокоилась о его увлечениях, с ними или без них Александр с ней оставался всегда неизменен. Она чувствовала, как в ней одновременно умирало и зарождалось что-то другое. Её душа и тело не были холодны, и чем больше, как ей казалось, муж от неё отдалялся, тем она больше желала... Пусть не любви. Чтобы её хотя бы вожделели. Чтобы в направленном на неё взгляде мужчины была не усталость, а страсть. Минул 1797 год. Придворная портретистка госпожа Виже-Лебрен, написав портрет Елизаветы, сказала, что «Великая княгиня стала красива невероятной, неземной красотой». Она понятия не имела, каким горьким показался девушке этот комплимент. Елизавета не желала оставаться Психеей. Она предпочла бы быть земной женщиной. Любить и чувствовать, что её любят.