Возлюбленные

НАЕДИНЕ С ПУСТОТОЙ

      Таганрог, 1825. В спальне стало прохладно, и императрица подошла к окну, чтобы прикрыть ставни. Взгляд женщины упал на подоконник, и секунду Елизавета не могла поверить своим глазам. На подоконнике лежал персик. Выглянув в окно, она огляделась — в засыпающем осеннем саду было пусто, только прохладный ветер шумел листвой, и где-то неподалёку, со стороны улицы, слышен был стук проезжающей мимо повозки. Не мог же этот персик свалиться сюда прямо с неба? Взяв фрукт, Елизавета вышла из комнаты и прошла в главную, большую гостиную, где служанка под строгим взглядом хозяйки — супруги градоначальника — накрывала стол к чаю. Увидев императрицу, женщина заулыбалась. — Ваше Величество, желаете присоединиться или велеть принести чай вам в комнаты? — Чай? — Елизавета взволнованно огляделась. — Нет, благодарю. Скажите, император не возвращался? Мне показалось, что я слышала шум на улице. — Нет... Да и поздно уже. Едва ли приедут сегодня, — та покачала головой. — Он планировал вернуться до воскресенья, но написал, что приболел в Крыму и может задержаться немного в дороге... — императрица чуть погрустнела. — Должно быть, мне показалось... Я посижу немного в саду. — Как Вам будет угодно. Она не сказала про персик, но подумала, что фрукт мог оставить для неё кто угодно, кто был в саду. Кто-то из слуг, сам хозяин или даже навещавший её пару часов назад лейб-медик Рейнгольд. Ведь ставни были открыты... Могла она не заметить?.. Держа персик в руке, она вышла на улицу и, обойдя дом, прошла в садик. Он был совсем маленьким — около полудюжины уже по-осеннему разноцветных деревьев и несколько высоких кустарников. К единственной белой скамейке, прячущейся между боярышником и кустом давно отцветшей сирени, вела узенькая тропинка. Иногда по утрам императрица любила сидеть и читать здесь. Из сада было видно окно в кабинет Александра, и, прячась за книжкой, она могла украдкой наблюдать сосредоточенный профиль императора, когда тот был за работой. Сейчас окна были занавешены и закрыты. Елизавета присела на скамью и посмотрела на персик. Это нелепо — прийти сюда. Ну разумеется, Александра здесь нет. Стал бы он прятаться, поджидать её и заниматься подобными, не присталыми его положению глупостями! Им не шестнадцать лет. На постепенно темнеющем, с алыми всполохами заката небе засеребрился серп месяца, и зажглись первые звёзды. В саду была удивительная тишина, только где-то под деревом, в опавшей листве, шебуршала маленькая, юркая птичка. Женщина осторожно положила персик рядом с собой на скамейку и, немного осуждающе взглянув на него, произнесла: — Ну что же, мне съесть тебя? Ты выглядишь аппетитно. — Я надеялся, ты со мной поделишься им... — раздался позади знакомый, ласковый голос. Елизавета замерла на секунду, перестав даже дышать. Она боялась теперь шевельнуться... боялась, что всё это сон и стоит ей обернуться... Она закрыла глаза и почувствовала, как на плечи ей ложатся тёплые руки. Нет... это не сон... Императрица обернулась. Стоявший за скамьёй Александр с весёлой улыбкой смотрел на неё. Судя по слегка запылившимся рукавам мундира и усталому виду, он был только с дороги. — О Господи! Я не могу поверить... — она встала навстречу, и он заключил её в объятья. Они присели рядышком на скамейку. — Когда ты приехал? — Елизавета показала на фрукт, лежащий на скамье между ними. — Четверть часа назад. Я не заходил ещё в дом, решил прогуляться, пока вносят вещи, и увидел, что у тебя открыто окно. У меня даже мелькнула шальная мысль залезть в него, но я бы смотрелся там, как медведь... Очень смешно... — он улыбнулся. Она смотрела на мужа и думала, что Александра, в отличие от неё, совсем не портили годы. Его гладкое, чуть полноватое, с едва заметно поступившей светлой щетиной лицо, излучало в последние месяцы удивительное спокойствие и умиротворение. Когда он улыбался, вокруг его глаз собиралось немного морщинок, что делало взгляд очень добрым. Он смотрел на неё... с чуть-чуть грустной нежностью, теплотой, которые она бы так желала назвать любовью. Любовь всегда казалась ей чувством высоким и очень сложным. Теперь же, держа мужа за руку и сидя рядом с ним на скамейке, радуясь его возвращению, она думала, что любовь на самом деле очень проста. — Лиза, а ты помнишь, как мы сидели в Гатчине рядом с таким же кустом сирени... — Александр улыбался, разглядывая ветви растения. — Тогда она была в самом цвету. Я тогда в первый раз спросил разрешения поцеловать тебя. Ты мне позволила, и это был наш первый настоящий поцелуй... Он снова взглянул на неё, и Елизавета почувствовала, как будто бы она сейчас снова там. Стоит вся в этой воздушной, счастливой юности. И от направленного на неё нежного взгляда расцветает всё вокруг. Неужели он спросит это снова сейчас? Она словно во сне сознавала, как Александр, прочитав в её взгляде бесконечное «да!», касается её губ своими. Словно во сне она обвила его руками за шею и вся прильнула, прижалась к нему, растворяясь в объятьях и поцелуе. Боже, как же это было давно! В те последние редкие минуты их близости, даже тогда, в Вене, они не целовались. И в том невинном, нежном, первом их поцелуе волшебством стала самая первая и самая искренняя любовь. Когда они, тогда ещё жених и невеста, совсем юные, влюблённые, боясь всех этих впервые проснувшихся чувств, целовались, спрятавшись в садах и беседках. И от этой, казалось, навсегда утерянной и сейчас вновь обретенной ласки, Елизавета почувствовала, что вся растаяла, поплыла. Она поняла, как глубоко желала именно этого. Как ей хотелось все эти месяцы, чтобы он поцеловал её снова вот так — не как любимого друга, сестру, а как влюблённый целует своего сердца подругу. И можно на пару этих прекрасных минут перестать быть собой и забыть обо всём, тая от нежности и ощущения юности, и чувствовать, как порхают бабочки у тебя в животе. Этот поцелуй был одновременно целомудренным и в то же время чувственным, и Елизавете хотелось, чтобы он не прекращался никогда. Никогда его губы не открывались от её губ, а руки не разжимали объятий. Она и забыла уже, как хорошо он целовался... Александр прошептал ей что-то нежное, целуя в висок, и мягко отстранил от себя. И Елизавета вдруг смутилась и вспыхнула, как будто бы только придя в себя и осознавая, что только произошло между ними. Всё это время чудесного их сближения они жили как брат и сестра, и она была счастлива этим, давно не мечтая о чём-то большем. Тогда, в Вене, пробудившиеся вожделения дали надежду, что, если она сможет ещё родить ему ребёнка, их брак воскреснет. Этим надеждам не суждено было оправдаться, и Александр вновь ускользнул от неё... И ведь она никогда не пыталась понять по-настоящему — почему он покидал её все эти годы? Кто на самом деле были их разлучники? Она подумала о том, что он рассказал ей про Аракчеева, ожидая, что откровение это вызовет у неё ужас и отвращение. Никакого отвращения Елизавета не испытала. Напротив, ей легче было понять и принять его привязанность к мужчине. Она всегда ощущала в нём что-то подобное, ещё когда в их жизни появился князь Чарторыйский. Он встал между ними, но тогда она понять не могла, в чём же была здесь причина... Нет, вовсе не в том, что Адам был влюблён в неё. А в том, что в Чарторыйского влюблён был Александр. А Аракчеев... Ревновать к нему даже странно. Нет, мужчины ей не соперники. К мужчинам она его не ревнует. Елизавета подумала о Варе, и невольно улыбка коснулась её губ. Она тогда была совсем юная, наивная девочка... И сейчас, оглядываясь назад, она не испытывала стыда или сожаления за их странную дружбу. Возможно, именно благодаря этому всему, теперь ей было легче Александра за такую слабость не осудить. Они оба были так молоды и сделали много ошибок. Но теперь всё это в прошлом. И вот они здесь, только вдвоём, и снова, как и когда-то тогда в юности, в ней распускается, наверное, нелепая совсем уж надежда... Даже стыдно ей, в её лета, о таком думать и на такое рассчитывать... — Лиза, что такое? Почему ты плачешь? — он в тревоге взял в ладони и приподнял её лицо, вглядываясь в блестевшие от слёз большие глаза. — Я думала, что ты не вернёшься... — Но ведь я обещал, что приеду до воскресенья. Я бы приехал ещё вчера... Но по дороге у нас случилось одно происшествие... Она кивнула с улыбкой, про себя имея в виду совсем другое. Она боялась, что он не вернётся... что он навсегда ушёл... — Уже поздно и становится прохладно. Пойдём в дом, — Александр встал, и она только сейчас, вернувшись из своих прекрасных фантазий, заметила, что у него лёгкий озноб. — Как ты себя чувствуешь? — в тревоге спросила она. — Почти совсем хорошо. Но время от времени меня слегка лихорадит. Пройдёт через день или два... Идём, мне есть что тебе рассказать. И съедим персик... — он взял её за руку, и они отправились в дом.

***

1800 — Скажи это. Ты ведь давно мне хочешь что-то сказать... — голос мужа вырывает Елизавету из тяжёлой, вязкой, почти наркотической полудрёмы, в которую она погрузилась, лёжа на кровати и закрыв глаза. Она даже не заметила, как Александр вошёл, и не представляла, сколько времени он сидит в её спальне. Теперь ей приходится сесть и посмотреть на него. Раньше она легко могла догадаться о его состоянии и почти всегда оказывалась права. Но сейчас между ними будто тёмное зеркало. Девушка почувствовала, как у неё начинает болеть голова. У неё не было сил обсуждать что-то, и вместе с тем, их последняя сильная ссора подвела её к какой-то черте и мысли: продолжаться так не может... Ей тяжело просто видеть его, а скрывать свои чувства ещё тяжелее. Неужели он пришёл к ней за ответами? Это на него не похоже. — Я не дал тебе всё сказать мне тогда, ночью. Так скажи это сейчас. Скажи, что я неправ... И что твоё отношение ко мне... после её смерти не изменилось? — с нажимом произнёс он. Он хочет услышать всю правду? Так вот она. Он её упрекает, что она после смерти их дочери стала с ним холодна. Что её передёргивает, когда он хочет к ней прикоснуться. Что мысль о близости с ним для неё невыносима. Он жалуется, что она вечно им недовольна. Одним словом, что она не любит его. Что ж, ей есть что ответить на это. Почти с самого дня их свадьбы она ощущала, что та любовь, с которой он к ней относился, ушла. Он оставлял её в одиночестве, а потом и вовсе сказал, что она ему как сестра. Он предпочитал ей общество своего брата и друзей, и был готов ей, как своей собственностью, с другими делиться. Он изменял ей и делал всё, чтобы она ему изменила. Он сам её на это толкал. А когда она, наконец, оступилась, он притворился, что её «великодушно» простил. Но он никогда не любил Mary. С самого первого дня, когда он увидел дочь, он решил, что отцом её был Чарторыйский. Он не сказал это ей, но, конечно, её во всём обвинил... В том позоре, который обрушился на его голову и которому он сам способствовал! Но, желая в глазах всех оставаться хорошим супругом, он притворялся и лгал... И ей, и себе, и другим. А когда её малютки не стало... Когда её сердце, её душа разломаны на куски, он лезет к ней с приставаниями и говорит, что пора всё отпустить и что у них будут ещё дети... И всё это, конечно же, для того, чтобы порадовать своего сумасбродного отца, перед которым он оказался в столь жалком виде! — Ты считаешь, что я... радовался её смерти? — тихо сказал Александр. — Что раз я не считал этого ребёнка своим, я радовался, когда Mary не стало? Что я так хотел тебя наказать и твоё горе для меня стало отрадой? — Я этого не сказала. — Но ты ведь думаешь так? Она молчала. Стекло между ними темнело, и вот она уже почти не видит его... вокруг лишь темнота. Ей кажется, что с Александром давно происходит что-то страшное. Вокруг него с каждым днём ширится пустота. И каждый раз, когда он подходит к ней ближе, ей кажется, что она может туда провалиться... Да, он прав. Именно это она чувствует. Смерть Mary как будто его вина. И как бы Елизавета сама не желала забыть обо всём, у неё нет сил пытаться перешагнуть через пропасть. Как ужасно, что сейчас они оба настолько несчастны! — Можешь не отвечать. Твоё молчание более чем красноречиво. Ты говоришь, что я давно разлюбил тебя... Но почему ты того же о себе не признаешь сама? Ты вообще меня никогда не любила. И точно так же лгала. Она вздрогнула от этих слов. Александр стоял от неё всего в двух шагах, но между ними были тысячи миль, на которые они отходили друг от друга год за годом. Теперь, даже если кто-то из них передумает и решит повернуть вспять, идти придется так долго...

***

Декабрь 1825, Таганрог. Из неотправленного письма императрицы Елизаветы матери маркграфине Баденской: «Дорогая мама, Вам впору упрекать свою дочь, что она не писала Вам так долго. Здесь теперь было много дел. Императрица-мать писала, что ждёт моего возвращения в Санкт-Петербург. Я сперва дала ей согласие, но что мне там делать без Александра? Сегодня утром у нас пошёл снег. Для этих мест такое явление природы — редкость. Но я очень рада. Он хотел, чтобы мы провели здесь осень и зиму. Думаю, что это хорошая идея. Мне эти места очень полюбились. Я не писала Вам, что неподалёку от нашего дома есть пруд с кувшинками? Вода там удивительно прозрачная и чистая. Говорят, что водятся даже караси. Замечательное место для прогулок. Мышке очень там понравится. Для детей сырой петербургский климат совсем не подходит. Император даже предложил надстроить второй этаж к нашему «таганрогскому дворцу» и со временем выкупить его у города. Должна признаться, что когда он вновь ушёл, мне было очень грустно, но сейчас моя душа нашла умиротворение. Жизнь научила меня терпению, и я знаю, что ждать осталось недолго. Ах, мама, как мы с ним будем счастливы потом! У меня никаких нет в этом теперь сомнений». Служанка, пройдя в спальню императрицы, сняла покрывало с занавешенного зеркала. Комната была уставлена коробами и чемоданами, за которыми вот-вот должен был прийти носильщик. Сложив аккуратно покрывало на кровати, девушка смахнула украдкой скользнувшую по щеке слезу и подошла закрыть распахнутые ставни. На улице снова пошёл снег. Крупные снежинки быстро таяли, касаясь земли, но некоторые из них оседали на листьях деревьев, накрывая их тончайшим белым покровом. Сидевшая на скамейке в саду императрица не сразу оглянулась, когда удивлённая служанка окликнула её из окна спальни. Чёрное, наглухо закрытое шёлковое платье подчёркивало резко проступившую худобу и бледность кожи. На Елизавете была дорожная накидка, которая была уже изрядно запорошена снегом. — Господин доктор, я даже и не знала, что сказать... Я испугалась... Вам лучше подойти... — взволнованно тараторила служанка, идя рядом с Виллие по тропинке к саду. Лейб-медик замедлил шаг, подойдя к скамейке, на которой сидела Елизавета. Взгляд женщины, которая сидела к ним в профиль, был устремлён на закрытые ставни кабинета Александра. — Ваше Величество... — он осторожно тронул её за плечо. — Экипаж готов. Пора ехать. — Ах... Виллие... — она повернулась и в лёгком недоумении приподняла брови. — Ехать? Куда? — В Санкт-Петербург. — И добавил после краткого молчания: — Сегодня. Помните? Она пожала плечами. — Я не поеду. — Не поедете? — он растерялся. — А как же... Вас не будет на похоронах? Елизавета смотрела на него, не мигая, и в её абсолютно сухих, немного неестественно блестящих глазах мелькнуло что-то, заставившее Виллие невольно отступить. — Я не могу никуда ехать. Я должна быть здесь, когда он вернётся. Я обещала, что дождусь его... — Кто... вернётся? — губы и подбородок мужчины слегка дрогнули. — Александр. — Она улыбнулась и легко, рукой в перчатке, смахнула с плеч его упавший снег. — Езжайте без меня. Стоявшая за спиной лейб-медика служанка прижала ладонь в ужасе ко рту и, развернувшись, разрыдалась и убежала. Виллие осторожно взял тонкую руку женщины под локоток и мягко произнёс: — Как скажите, Ваше Величество. Но давайте вернёмся в дом... Вам под снегом сидеть вредно... Снег усиливался. В пустом саду на скамейке лежал маленький, покрытый снегом персик.