Бессмертные собеседники

Было время, когда весь род людской говорил на одном языке и слагал одни слова. И двинулись дети Адама с Востока, и нашли в земле Сеннаар равнину обширную, меж двух рек, и осели там. И сказали они друг другу: «Что нам в скитаниях? Здешняя глина мягка, а битум крепок. Создадим кирпичи и обожжем их в огне. Возведем не просто город, но и башню, главою уходящую в самое небо. Так сотворим себе Имя и славу, дабы не рассеяться нам по лицу всей земли». И взялись они за дело с жаром единого сердца. Город стал расти, а в сердце его – подниматься исполинское творение рук человеческих. Леса опутали его, словно жилы. Тысячи гончаров обжигали кирпичи, тысячи носильщиков поднимали их на спинах, тысячи каменщиков скрепляли кладку смолой. Башня росла ярус за ярусом, устремляясь к облакам, все выше и дерзновеннее. Люди уже чуяли влажный холод выси и верили, что скоро коснутся ладонями тверди небесной. Солнце Вавилона стояло высоко, и от его жара воздух над стройкой дрожал, словно живая ткань. Это была не стройка, а великое таинство, в котором участвовала вся земля и каждый человек на ней. Сперва они опустили руки в теплый ил Тигра и Евфрата. Глина, жирная и податливая, ложилась в деревянные формы, рождая тысячи и тысячи ровных кирпичей-близнецов. А потом начинался огненный обряд. В длинных, как ущелья, печах загорался алый жар. Кирпичи, бледные и сырые, входили в одно устье, чтобы выйти из другого – уже небесными, оранжево-красными, звонкими, как керамика, и твердыми, как камень. Их аромат – запах обожженной земли, прародительницы всего сущего – витал над равниной густым дымным облаком. А в это время из глубоких ям добывали «земляную смолу» – черный, блестящий битум. Его растапливали в гигантских котлах до состояния густого, пахучего течения. Это была кровь башни, ее связующая тайна. Когда кирпич ложился на кирпич, между ними швами жидкой тьмы ложился этот кипящий раствор, застывая прочнее любого известкового цемента. И тогда начинался великий танец – бесконечная живая цепь человеческих рук и спин. От реки до котлованов, от печей до подножия растущего исполина тянулись вереницы носильщиков. Они шли, согнувшись под тяжестью корзин с кирпичами или кожаных мехов с битумом, мерным, гипнотическим шагом. Их босые ноги выбивали единый ритм в пыли – глухой пульс мироздания. Башня росла ярусами, сужаясь кверху, как гигантская террасированная гора. На каждом новом уровне вились плетеные из тростника леса – воздушные и хрупкие на вид, но невероятно прочные. На них, как муравьи на стебле, копошились каменщики. Их движения были отточены до священнодействия: широким ковшом зачерпнуть смолу, густым золотым блином положить на нижний кирпич, сверху – прижать новый, ровный и горячий от солнца, проверить уровень длинным, натянутым шнуром. Чем выше вздымалась башня, тем фантасмагоричнее становилась картина. Снизу, с земли, ее вершина терялась в мареве зноя и казалась призрачной. Но там, на высоте, уже дул иной ветер – резкий и пронизывающий. Туда на веревках поднимали не только кирпич, но и воду, и пищу. Работавшие на верхотуре жили в особом мире, между небом и землей; их одежды трепетали, как знамена, а голоса терялись, не долетая до низа. Звуки сливались в единую симфонию строительства: глухой стук дерева о дерево, звонкий лязг кирпичей, мерное шлепанье глины, гулкое бульканье кипящего битума и над всем этим – многоголосый, неумолчный гул человеческих голосов: команд, песен, споров, шуток. Это был язык одного дела, понятный без перевода. Казалось, сама земля дышит в такт этому ритму, а башня – не строение, а живой организм, растущий из ее недр по воле единого, могучего сердца. Гарри стоял чуть в стороне, там, где тень от ещё невысоких ярусов ложилась на землю. Для смертных он был лишь ощущением – лёгким порывом ветра, внезапной ясностью мысли. Он смотрел вверх, и в его взгляде было искреннее восхищение. Люди, такие хрупкие, такие недолговечные, осмелились поднять руки к небу не с мольбой, а с намерением. Они не просили – они строили. – Это не гордыня, – прошептал он, словно оправдывая их перед самим мирозданием. – Это жажда смысла. – Ты всегда так говоришь, – раздался рядом спокойный, почти ленивый голос. – Умилительная картина, не правда ли? Всего через поколение после потопа – и они уже лезут обратно, – раздался гладкий, знакомый голос. Гарри не повернулся. Он узнал эту интонацию – сладкий яд, приправленный искренним любопытством. – Они не «лезут обратно», Том. Они строят. Чтобы быть вместе. Том Реддл возник из тени, приняв облик молодого писца с дощечкой и стилусом. Но глаза – тёмные, всевидящие – были прежними. Он прислонился к стене так близко, что рукав его простой туники почти касался плаща Гарри. – «Чтобы быть вместе»? – демон мягко рассмеялся, и его дыхание, прохладное даже в зной, коснулось щеки ангела. – Послушай их, золотой. Они уже перестают понимать друг друга. Слово «кирпич» звучит на семь ладов, и каждый думает, что его «кирпич» – самый правильный. Они строят не башню единства, а памятник собственному тщеславию. И скоро им понадобится кто-то, чтобы обвинить, когда всё рухнет. – Ты уже начал, да? – наконец посмотрел на него Гарри, и их взгляды встретились. – Я? – Том притворно-невинно приподнял бровь, делая крошечный шаг, чтобы сократить и без того маленькую дистанцию. – Я всего лишь шепнул на ухо тому шумерцу, что аккадский способ замеса глины ворует силу у солнца. Я не зажигал ненависть, ангел. Я лишь полил семена, которые уже проросли. Гордыня, страх… Это всё их, человеческое. Такое… трогательно-несовершенное. В отличие от тебя. Последнюю фразу он произнёс тише, почти интимно, его взгляд скользнул по губам Гарри, а затем снова встретился с его глазами. Гарри почувствовал, как по спине пробежал странный холодок, не имеющий ничего общего с отвращением. – И это доставляет тебе удовольствие? Смотреть, как рассыпается чудо? – спросил Гарри, и его собственный голос звучал более хрипло чем обычного. – Многое доставляет мне удовольствие, – легко парировал Том, его палец с длинным, острым ногтём бесцельно провёл по пыльному кирпичу рядом с плечом Гарри, будто рисуя невидимый узор. – Но наблюдать за работой мастера – всегда особое наслаждение. Ты сегодня, например, выглядишь особенно… прекрасным. Эта тень печали в глазах. Это из-за их неминуемого провала? Или из-за того, что ты снова вынужден делить со мной столь живописный вид? Это же не чудо. Это инженерный проект. Чудо – это то, что ты сделал у Врат. Безрассудный, бессмысленный, личный жест. Это… искусство. А то, что творят они, – ремесло. И как любое ремесло, оно подвержено изъянам. Я лишь… помогаю изъянам проявиться. Для ясности картины. С небес донёсся первый, далёкий раскат нарастающего гула. Воздух зарядился странной статикой. Гарри вздрогнул, и это движение заставило его плащ коснуться руки Тома. – Они не выдержат, – прошептал Гарри. – Не физически… внутри. Ты разорвёшь их изнутри, прежде чем упадёт первый кирпич. Том не отодвинулся от прикосновения. Наоборот, он наклонился чуть ближе, его губы оказались в дюйме от уха ангела. – Я показываю им их же природу, дорогой мой. Сурово, но честно. – Его голос был низким, убедительным, словно он делился великой тайной. – Ты же видишь? Они хотят единства, но боятся потерять себя. Хотят славы, но завидуют чужой доле. Их башня обречена не потому, что Он разгневан. Она обречена потому, что они – люди. А я… я лишь ускоряю неизбежное. Экономия времени, так сказать. Но твоя природа… вот что по-настоящему завораживает. Ты стоишь здесь, зная, что я прав, зная, что ничего нельзя изменить… и всё равно светишься этой глупой, упрямой надеждой. Это сводит с ума. В хорошем смысле. Внизу зазвучали первые крики ярости. Языки смешались в неразборчивый, злой шум. – Я должен остановить это, – сказал Гарри, но без прежней уверенности, пойманный в ловушку между долгом и этим странным, тягучим напряжением. Том наконец отстранился, но его взгляд приковал Гарри на месте сильнее, чем любая хватка. – И что ты сделаешь? Засияешь во всей красе? – Он медленно обвёл его фигуру взглядом, полным откровенной оценки. – Боюсь, в этот момент они увидят в тебе не спасителя, а ещё одного надменного небожителя. Ты будешь частью наказания. Ты будешь на моей стороне. Представляешь? Мы с тобой, по одну сторону баррикады. Звучит… интригующе. Небесный гул нарастал, превращаясь в оглушительный вихрь звука. Первые люди в ужасе стали закрывать уши. Башня, физически ещё целая, уже трещала по швам общего замысла. Том вздохнул, делая вид, что сожалеет. – Наблюдай, – сказал он, почти нежно. – Это рождение нового мира. Мира разобщённых племён, подозрительных друг к другу языков и войн за неверно переведённое слово. Мира, где им будет гораздо, гораздо легче… ошибаться. Мой мир, Гарри. И он начинается вот с этого прекрасного, грохочущего хаоса. Он обернулся, чтобы уйти в тень, но на прощанье бросил: – Жаль прерывать наше… обсуждение. Но мой шедевр требует финального штриха. – Реддл сделал шаг назад, в клубящуюся пыль, но перед тем, как раствориться, задержался. – До следующей встречи, Страж. Надеюсь, к тому моменту ты примешь как данность, что я нахожу твоё упрямое сияние… чертовски привлекательным. Не грусти. Теперь у тебя будет работа на тысячелетия вперёд. Выискивать крупицы добра в этой… шумной, прекрасной кутерьме. И демон растворился в клубах пыли, поднятой не ветром, а начавшейся паникой. А ангел Гарри остался стоять на террасе, слушая, как великая мечта человечества рассыпается на семьдесят враждебных друг другу голосов, и понимая, что только что стал свидетелем не акта разрушения, а акта… творения. Творения той самой испорченной, сложной, нуждающейся в защите реальности, служение которой стало его судьбой. И впервые он с ужасом подумал, что демон, возможно, был прав в самом главном: без этого падения не было бы и его, Гарри, истинного пути. Ангел стоял, прислушиваясь к рёву распадающегося языка и ощущая на своей щеке призрачное, ледяное пятно там, где минуту назад было дыхание демона. Хаос звучал громко, но тишина, которую оставил после себя Том, звенела в его ушах ещё громче.