Интернат № 21

***

Три дня я хожу и думаю. На уроках, в столовой, в комнате, даже в музыкалке — мысли всё время возвращаются к одному: как отомстить Лаврику? Как сделать так, чтобы он и его компания отстали от меня навсегда? Я перебираю варианты. Подкараулить и ударить? Но я не умею драться, да и они толопой всегда, просто снова накинутся как гиены. Сказать об этом воспитателям? Нет, от этого только хуже будет — тут это называется стукачество, таких сразу уничтожают. Подставить как-то? Но как? Я даже не знаю, на что он ловится. Ничего не приходит в голову. Пустота. Лаврика я не встречал эти два дня. Но я чувствую — это затишье перед бурей. Ссадины на моём лице отчётливо видны. Губа заживает, ссадина на брови затянулась корочкой. Элина Робертовна ужаснулась, когда увидела меня в таком состоянии. Я объяснил ей, что всё в порядке и что мы с этим мальчишкой уже «подружились». Просто она хотела уже бить тревогу, звонить в интернат, всё рассказывать воспитателям. Но я не хочу этого, потому что будут думать что я жалуюсь. Я иду по привычному пути, от автобусной остановки мимо забора, к проходной. Поправляю свой тяжёлый рюкзак за спиной, поднимаю глаза и замечаю его... Давид. Он стоит возле нашего корпуса. В черной толстовке с капюшоном на голове. В руках — сигарета, лицо спокойное, отстраненное, смотрит куда-то вдаль. Я замедляю шаг и останавливаюсь. Смотрю на него и мне хочется подойти. Потому что хочу просто спросить его: «Что мне делать? Может посоветуешь мне что-нибудь?» Но страх сковывает. Я стою на месте и не могу сделать ни шагу в его сторону. Если я подойду к нему с такими вопросами, он воспримет это за слабость и просто уронит меня. Усмехнется, скажет что-нибудь типа "сам разбирайся" и уйдет. Или хуже — решит, что я не стою его времени, и просто станет одним из тех, кто издевается. Я отвожу взгляд и продолжаю идти к корпусу, смотрю себе под ноги на серый асфальт с трещинами. — Эй! Слышу громкий свист за своей спиной. Я вздрагиваю и станавливаюсь. С замирающим сердцем, оборачиваюсь. Давид смотрит прямо на меня. Он делает жест рукой — короткий, чёткий: "сюда подойди". Сердце уходит в пятки. Что ему надо? Может, вспомнил что-то? Может, решил, что я ему должен за то спасение? Или просто настроение плохое, и он хочет на ком-то сорваться? Я нервно сглатываю, сильнее сжимаю лямки рюкзака и медленно, будто приговорённый, иду к нему. Внутри — чувство страха, надежды и полной растерянности. Подхожу. Останавливаюсь в двух шагах. Давид молча смотрит на меня. Глаза прищурены, лицо серьезное, без улыбки. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на синяке, на разбитой губе, на ссадине на брови. Я чувствую себя мелкой букашкой под микроскопом в этот момент. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, даже не знаю что сказать ему. Давид смотрит на меня в упор и выкидывает окурок в сторону. — Ну и, — его голос низкий, без эмоций, — Чё ты решил? — Я... я ещё ничего. Тишина. Секунда. Две. — В смысле ничего?! — Давид повышает голос, и я вздрагиваю, — Ты чё, хочешь, чтоб тебя как тряпку тут разорвали?! Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отшатываюсь, но ноги не слушаются, остаюсь на месте. — Я спрашиваю, ты чё хочешь тут по земле ползать, чтобы об тебя тут ноги все вытирали? Почему не подойдёшь и один на один не подерёшься с ним?! Я просто замираю под его взглядом. Я вижу как он злится и внутри меня всё дрожит мелкой дрожью. — Я... я не умею, Давид. Я не умею драться. Я никогда не дрался. Я не знаю, что делать... Давид смотрит на меня в упор и тяжело выдыхает — будто сбрасывает напряжение. — Слушай сюда внимательно, — говорит он уже спокойнее, но от этого спокойствия мурашки бегут по коже, — Там, в столовой, на раздаче, ножик лежит. Маленький такой. Им хлеб нарезают, и его вечно забывают убрать. Я смотрю на него, не понимая, к чему он клонит. — Ты берёшь этот нож, — продолжает Давид, глядя мне прямо в глаза, — Завтра в столовой, на ужине. Лаврик будет на своём месте. Ты подходишь к нему и бьёшь. В плечо, или в руку. Главное — чтобы все видели. Понял?! У меня внутри всё обрывается. — Что? — Бьёшь ножом в руку. — четко проговаривает Давид, — Чтобы кровь была. Чтобы все видели, что ты не тряпка. И чтобы эта мелкая гнида запомнила на всю жизнь: тебя трогать нельзя. Ясно тебе?! Я смотрю на него и не верю своим ушам. Мурашки бегут по спине, по рукам, по всему телу. Ледяной ужас сковывает мою грудь и не даёт дышать. — Я не смогу... Я не смогу так. — Не сможешь?! — голос Давида снова становится жёстким. Он делает резкий шаг вперед и хватает меня за ветровку. Сжимает ткань у горла, притягивает к себе. — Если ты не сделаешь это, — чеканит он каждое слово, — Я лично тебя буду при всех уничтожать. Каждый день. Ты превратишься в существо, о которое бычки будут тушить. Ты понял меня?! Я смотрю в его глаза и понимаю — он не шутит. Моё сердце бешено колотится в груди, дышать становится тяжелее от страха. — Давид, — я с каплей надежды смотрю на него, — Можно как-нибудь по-другому? Я... я придумаю что-нибудь, я... — Нет. Нельзя. — обрезает он, — Только так. Он резко отталкивает меня. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь и едва не падаю. — Я тебя предупредил. — бросает Давид, разворачивается и уходит. Спокойно, неторопливо, засунув руки в карманы. Даже не оглядывается. А я стою посреди двора, дрожа как осиновый лист, и смотрю ему вслед. В голове пустота. Взять нож. Ударить. До крови. Это дикий ужас. Я никогда в жизни не держал нож в руках как оружие. А он предлагает мне совершить настоящее преступление... Я нервно сглатываю, заставляю себя дышать глубже. И что мне теперь делать? Если я этого не сделаю, Давид меня уничтожит. Моя и без того ужасная жизнь в этом месте превратится в самый настоящий ад. За что?! Почему?! Я не понимаю, я ведь никому не сделал ничего плохого! Почему всё так?! Почему они просто не могут оставить меня в покое?! Я медленно плетусь в корпус и понимаю, мне просто не оставляют выбора. Либо я переступлю через себя, либо меня сравняют с землёй.

***

Я сижу на кровати и смотрю на часы. Стрелки ползут медленно, но неумолимо приближаются к шести. Скоро ужин. Внутри всё дрожит. Я кусаю губу — зажившую, но всё ещё чувствительную, и нервно тру ладони о колени. Влад уже ушел в столовую, а я сижу и не могу заставить себя встать. Нож. Маленький ножик с деревянной ручкой. Давид сказал, он на раздаче лежит, там, где хлеб режут. Забывают убрать. Я представляю, как подхожу, как беру его... И перед глазами темнеет от страха. А если меня увидят? Если кухарка обернется? Если кто-то из старших заметит? Но если я не сделаю это, Давид... Я вспоминаю его глаза, когда он держал меня за ветровку. Слышу его голос в своей голове: «Я лично тебя буду уничтожать» И я верю. Он сделает это. Таким как он, ничего не стоит уничтожить человека. Я зажмуриваюсь и вижу перед собой два пути. И оба они страшные. Оба ведут в никуда. Часы уже показывают без пяти шесть. Я встаю. Надеваю кофту — ту самую, с длинными рукавами. В ней удобно будет спрятать. Если получится. Выхожу в коридор и иду к столовой. Я захожу внутрь и смотрю по сторонам, выхватывая лица, столы, стулья. Где Лаврик? Я не вижу его. Может, его нет? Может, всё-таки не придётся? Я перевожу свой взгяд на раздачу. Там, за стеклянной перегородкой, суетится кухарка в грязном фартуке. На стойке — подносы с тарелками, миски с хлебом. И рядом... Маленький ножик с деревянной ручкой. Лежит прямо на разделочной доске, среди кусков серого хлеба. Маленький, с небольшим лезвием. Моё сердце ускоряет ритм. Я оглядываюсь по сторонам. Пока что народу не так много, и в основном заняты собой: кто ест, кто-то разговаривает, кто-то бегает между столами. Кухарка отвернулась к плите, что-то помешивает в огромной кастрюле. Я медленно подхожу к раздаче, стараясь не привлекать внимания. Подхожу к стойке и протягиваю руку через окошко. Мои пальцы смыкаются на деревянной ручке. Я быстро убираю руку в карман, разворачиваюсь и иду обратно к своему столу. Сажусь. Достаю ножик и прячу в рукав кофты. Холод металла касается запястья. Деревянная ручка упирается в ладонь. Я сижу, сжимаю рукоятку, и внутренне дрожу от страха. Столовая постепенно заполняется. Приходят ребята, шумят, толкаются. Приходят старшие — те, кто понаглее, садятся в центре, громко ржут, матерятся через слово. Я замечаю, как входят трое. Давид — в чёрной спортивной кофте, капюшон на голове. Рядом с ним — тот самый пацан. С этим ледяным взглядом. Я помню его, как в первый день я случайно столкнулся с ним. Сейчас на нём та самая кепка, козырьком назад и серая толстовка. Третий — в чёрной шапке и костюме адидас. Они проходят через столовую, и многие оборачиваются на эту троицу. Давид и его компания подходят к столу в углу. Там уже сидят четверо — взрослые пацаны, лет шестнадцати-семнадцати. Крепкие, с тяжелыми взглядами. Они кивают Давиду, тот кивает в ответ. Садятся. За их столом начинается какой-то разговор. Я изредка наблюдаю и вижу, как Давид достает что-то из кармана и передаёт парню напротив. Вижу, как тот, с голубыми глазами, смеется. Они выглядят как банда — спаянная, опасная, обособленная. Я снова перевожу взгляд на Давида. Зачем он помог мне тогда? Зачем дал этот безумный совет? Чтобы поиграть? Чтобы просто посмотреть, что из этого выйдет и посмеяться вместе со своей компанией? Я тяжело выдыхаю и сжимаю нож в рукаве. По телу бегут мурашки. Не от холода — а от страха. От полного непонимания, что делать дальше. Лаврика всё еще нет. А Давид сидит и даже не смотрит в мою сторону. Может, он уже забыл? Может, ему уже всё равно? Нет. Я вспоминаю его глаза. Он точно не забыл. Он будет наблюдать. Он будет ждать. А я сижу и не знаю, смогу ли я переступить эту грань. В этот самый момент, чувствую, как меня кто-то хлопает по плечу. — Приятного аппетита, красавица! — голос Лаврика громкий, на всю столовую. Он специально орёт, чтобы все слышали. Я вздрагиваю всем телом. Резко оборачиваюсь. Он стоит за моей спиной, скалится своей кривой ухмылкой. Рядом с ним его компания. Они уже ржут во весь голос, как придурки. За соседними столами оборачиваются, кто-то смеётся, кто-то просто смотрит с любопытством. Я сильнее сжимаю нож в рукаве. Лаврик встаёт прямо напротив и опирается руками на стол с издёвкой смотря на моё лицо. — Чё, реснички сегодня не накрасил? Его дружки за спиной ржут. Кто-то за соседним столом тоже смеётся. Я поднимаю глаза. Смотрю на него. В голове шумит, нож в руке — это единственное, что я сейчас чувствую. Лаврик замечает мой взгляд и его это веселит. — Смотрите, как испортили красивое личико! Может тебе добавить? Они ржут. Я слышу этот смех как сквозь вату. Лаврик продолжает, наслаждаясь этой издёвкой: — Слышь, а твоя матушка наверное дочку хотела, а родился ты. Поэтому в детский дом и сдала тебя! Вокруг раздаётся смех. А в моей голове словно что-то взрывается. Я не слышу ничего, кроме стука собственной крови в ушах. Не чувствую ничего, кроме ножа в руке. Я хватаю его запястье, прижимаю его руку к столу и резко с размаху вонзаю лезвие прямо в его кисть. Со всей силы. Насквозь. Раздаётся крик. Дикий, нечеловеческий, на всю столовую. Он орёт смотря на свою руку, прибитую лезвием к столу. Из под его ладони начинает растекаться алое пятно. Рядом со мной раздаётся грохот — ребята, что сидели за столом вскакивают, опрокидывая стулья. Лаврик продолжает орать. Я медленно поднимаюсь из-за стола. Руки трясутся, по всему телу дрожь, в ушах шум, а перед глазами всё плывёт. Я слышу крики, топот, кто-то подбегает к нашему столу, но я даже не замечаю. Медленно поворачиваю голову и смотрю в сторону, где сидит Давид со своей компанией. Он смотрит на меня, с лёгкой улыбкой на губах, затем переводит спокойный взгляд на воющего Лаврика, потом снова на меня. И медленно, одобрительно кивает. Я сделал это. Я сделал. Я отомстил. Я сделал так, как просил Давид. Мысль пульсирует в голове, пробивается сквозь шум и крики. — Ты что наделал?! Ненормальный! — кто-то орёт мне в ухо, хватает за плечо, трясёт. Я уже ничего не соображаю. Вижу, как все метаются, столпились вокруг стола, кто-то бежит к выходу, наверное, за воспитателями. Кто-то пытается помочь Лаврику, но тот орёт на всю столовую от боли. Я молча разворачиваюсь и не обращая ни на кого внимания, иду к выходу. Всё плывёт как в тумане. Я на автопилоте дохожу до своей комнаты и сажусь на кровать. Мои руки всё ещё дрожат. Сжимаю пальцы в кулак и разжимаю. В коридоре слышны быстрые, тяжёлые шаги. Я замираю. Дверь распахивается так сильно, что ударяется о стену. В комнату влетает Лариса Александровна. — Ты... — выдыхает она и не может продолжить. Смотрит на меня, и в её взгляде — настоящий ужас. Я молчу. Смотрю на неё и молчу. — Ты что натворил, сумасшедший?! — её голос срывается на крик, — Ты что, совсем с катушек слетел?! Я молчу. Что я могу сказать? — Ты хоть понимаешь, что сейчас будет?! — она подходит ближе, останавливается в шаге от меня, смотрит сверху вниз, — Ты всего три месяца как у нас! Три месяца! И такое вытворить! Я же за тебя отвечаю! Мне теперь влетит по первое число! Она в бешенстве смотрит на меня, а я опускаю глаза в пол. Её голос уже хрипит от крика. — Идиот! Малолетний идиот! Ты хоть соображаешь, что сделал?! Что с тобой не так?! Тихий был, незаметный, я думала, хоть с тобой проблем не будет! А ты!.. Она не находит слов. И я не знаю что ей ответить. — И что мне теперь делать?! Что я заведующей скажу?! Что в интернате дети ножами друг друга режут?! Ты хоть понимаешь, что теперь с тобой будет?! Ты такие проблемы создал! Задушила бы тебя своими руками! Сволочь такая! Она резко разворачивается и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Я сижу на кровати, сжимаю руки в кулаки, разжимаю, снова сжимаю. А что теперь будет? Меня наверное ждёт какое-то наказание. Полиция наверное приедет. Будут разбираться. Мне страшно, я понимаю, что за свои поступки нужно отвечать. Но странное дело — внутри, под этим страхом, под звоном в ушах, под болью в голове, у меня ощущение что я всё таки постоял за себя. Я сделал это. Я не дал себя в обиду. Дверь снова открывается. Влад. Он заходит в комнату и я поднимаю на него глаза. Молчу. Он садится на свою кровать напротив меня и смотрит, будто видит впервые. — Ну ты псих конечно. — с усмешкой говорит он, — Я за соседним столом сидел, охренел просто... Я отвожу взгляд. Смотрю в стену. Это совсем не повод для гордости, мой поступок ужасен по своей сути. — Лаврик в медпункте, — продолжает Влад, — Ему скорую вызвали. Там кровищи столько... Я тяжело выдыхаю. Есть ли мне оправдание? Не знаю. — Макс, а за что ты его так? Я вспоминаю. Лицо Лаврика, слова, которые он говорил про маму. Про то, что она меня не хотела. Меня просто накрыло в тот момент, я и сам не понял как. — Он про маму сказал... — тихо отвечаю я, смотря в пол, — Сказал, что она меня сдала в детский дом, потому что я... не такой родился. Это на самом деле стало для меня спусковым крючком. Ведь я отказни́к. Моя мама отказалась от меня ещё в роддоме. Я не знаю почему она так поступила. Я не знаю, жива ли она и что сейчас с ней. Но я всегда ждал её. Смотрел в окно и думал, что она скоро придёт и всё таки заберёт меня. Но этого не произошло. Влад кивает. Он сам детдомовский и понимает, что такая тема для любого из нас — очень болезненная. — Лаврик ублюдок, за базаром своим никогда не следит, — говорит он, — Ну, теперь ему не до шуток будет. Ты правильно сделал. — Влад, — я смотрю в его глаза, — Что теперь со мной будет? Он вздыхает. Отводит взгляд, смотрит куда-то в угол. — Ну... — тянет он, — Полиция сначала приедет. Тебя опрашивать будут, свидетелей, воспитателей. Потом... на учёт поставят. ПДН. — ПДН? — переспрашиваю я, — Это что? — Комиссия по делам несовершеннолетних, — объясняет Влад, — Типа, на контроль берут. Тут много таких, не парься, всё фигня. Просто тебя могут закрыть ещё. У меня внутри всё обрывается. Я с тревогой смотрю на Влада. — Где закрыть? — В больничке. Ну, психушка. Помнишь, я рассказывал тебе? Я сразу вспоминаю Давида. То, что Влад рассказывал о нём в первый раз. Что он аж три месяца там пробыл. — А там что? Влад пожимает плечами. — Я там не был, но слышал. Пацаны рассказывали. По психологам таскают, беседы проводят, на учёт ставят. И таблетки дают. — Таблетки? — переспрашиваю я. — Ага. — Влад кивает, — Но, говорят их лучше не пить, а то в овоща превратишься. Я смотрю на него во все глаза. Внутри всё сводит от этой пугающей неизвестности. Я смотрю на свои руки. Я ударил ножом живого человека. Может, я и правда невменяемый? Может, мне и правда место в психушке? Мысли путаются, а сердце окутывает ледяной страх...