Интернат № 21

***

Pov Максим.

Сегодня в детском доме особенно тихо. Только слышны шаги в коридоре, да где-то внизу хлопает дверь, которую вечно забывают закрыть плотно. Наша группа — последняя. Всех разобрали ещё утром: кого-то увезли в другой город, а нас, тех, кто остался, развезут по разным интернатам. Я стою посреди спальни, где прожил четыре года, и смотрю на свою кровать. Мои вещи лежат в старом, потрёпанном чёрном рюкзаке у ног. Я перебираю их снова и снова, хотя знаю каждый предмет наизусть. Майки, футболки, носки, сменка. И моя единственная ценность — мой блокнот, в котором я рисую и пишу. Я прячу его поглубже, на самое дно, под вещи. В горле стоит ком. Я не плачу. Я уже давно не плачу, с 7 лет, когда я только начал понимать, что мама не придёт за мной и не заберёт отсюда. Но сейчас этот ком душит так, что трудно дышать. Провожу рукой по стене возле своей кровати. Там, если сильно-сильно приглядеться, видна надпись «Максим Л.» Я написал тут своё имя, когда мне было шесть. — Максим! Ты готов? — голос сопровожающей, заставил меня вздрогнуть. — Да, — отвечаю я, и встаю с кровати. Чувствую, как быстро стучит моё сердце. Что там будет? В этом интернате номер двадцать один? Я слышал, он большой, там много детей и все они чужие. А вдруг там меня будут бить? А я даже сдачи не могу дать, я же не умею драться. Честно, я не хочу никуда ехать. Я боюсь. Но не могу сказать это вслух. Нельзя. Я ведь уже большой, мне девять лет. Я подхватываю свой рюкзак, одеваю на плечи, в руку беру пакет с учебниками и тетрадями. Последний раз оглядываю свою комнату. Солнечный зайчик, пробившись сквозь окно, падает на мою кровать, и мне кажется, что я оставляю там частичку себя. Вздохнув, с неохотой выхожу в коридор. Мы идём к выходу, где за дверью уже ждёт автобус – старый, жёлтый, на котором красными буквами написано «Дети». Я поднимаю глаза на сопровожающую и хочу спросить: «А там будет хорошо?», но вместо этого сглатываю ком и смотрю на серое небо. Похоже на мои глаза, как говорила мне баба Тома. Начинает накрапывать мелкий, противный дождик. — Садись в автобус, Максим. — сопровождающая остановилась возле распахнутых дверей. Я делаю несколько шагов к автобусу, как вдруг слышу знакомый голос за спиной. Баба Тома. — Постойте! — кричит она издалека, задыхаясь, — Погодите! Не увозите! Я хоть гляну на него! Она подбегает ко мне и останавливается, тяжело дыша. — Максимушка… — голос её дрожит и срывается на шёпот, — Родненький мой… Я смотрю на неё и чувствую, как тот самый ком в горле становится невыносимым. Глаза начинает жечь, будто в них попал песок. Баба Тома тянет ко мне руки, тёплые, такие знакомые и крепко-крепко обнимает. Я помню эти руки. Они гладили меня по голове на ночь, когда я не мог уснуть и звал маму, которой никогда не видел. Я утыкаюсь лицом в её мягкое плечо, обнимая в ответ. Она будто хочет уберечь меня от всего мира, от этого страшного автобуса, от неизвестного интерната, от всего, что ждёт впереди. — Баба Тома… — шепчу я, голос предательски дрожит. — Мальчик ты мой хороший, — всхлипывает она, — Ангел ты мой ясноглазый... Я зажмуриваюсь изо всех сил. Жжение в глазах становится нестерпимым. Я чувствую, как горячие слёзы подступают, щиплют, просятся наружу. Я поджимаю губы. Только бы не разреветься, как маленький. Но одна слеза всё-таки срывается. Просто не могу удержать. Она бежит по щеке, щекочет, и я быстро, украдкой, вытираю её так, чтобы никто не увидел. — Ну-ну, всё будет хорошо, — шепчет баба Тома, чувствуя, как я дрожу и гладит меня по спине своей тёплой ладонью, — Ты держись, родненький, будь смелым и не давай себя в обиду. Хорошо? Я киваю, не в силах сказать ни слова. — Тамара Ивановна, — слышится голос сопровожающей, — Нам пора. Время уже, успеть надо к ужину. Баба Тома ещё сильнее сжимает меня в объятиях, отстраняется, целует в щёку и смотрит мне в лицо своими добрыми, блестящими от слёз глазами. Она быстро достаёт из кармана две бумажные купюры и вкладывает их в мою ладонь. — Вот, держи, спрячь в сумку, — тихо говорит она, — Береги себя, Максимушка. Я буду молиться за тебя. Всё, беги, мой хороший. Она отступает на шаг, потом ещё на один. Я захожу внутрь автобуса, сажусь на место у окна, и его дверца со скрежетом закрывается, отрезая меня от неё, от дома, от всего, что было моей жизнью. Автобус трогается. Я смотрю в окно и вижу, как баба Тома стоит одна под начинающим накрапывать дождём. Она машет мне рукой. Я отворачиваюсь и смотрю в пол. Глаза щиплет сильнее, а ком больно сдавливает горло. Я шмыгаю носом и тру глаза кулаком. Не реви, Максим, нельзя. Смотрю в окно на удаляющееся здание, где прошло всё моё детство, на площадку во дворе, на который я когда то играл с ребятами. Здание становится всё меньше и меньше, пока не исчезает совсем. Впереди — только мокрый асфальт и огромная, зияющая пустота под названием «интернат № 21».

***

Автобус долго петляет по незнакомым улицам, потом выезжает на шоссе, и город остаётся позади. Я смотрю в окно, прижимаясь лбом к холодному стеклу. За ним тянутся серые заборы, какие-то гаражи и пустыри с пожухлой травой. Чем дальше мы едем, тем пустыннее становится вокруг. Наконец автобус сворачивает к высокому металлическому забору и у меня внутри всё холодеет. Это что, тюрьма? Мы заезжаем внутрь. Передо мной вырастает оно — здание интерната. Огромное, серое, двухэтажное, вытянутое, будто поезд. Стены из крупного серого кирпича, окна маленькие, прямоугольные, где-то уже треснувшие. Над одним входом висит цифра «1», над другим — «2». Водитель глушит мотор, и сопровождающая поднимается со своего сиденья: — Приехали, выходи. Я поправляю свой рюкзак и вылезаю из автобуса, крепко сжимая пакет в руке. Ноги почему-то сразу подкашиваются. Даже воздух здесь другой — с запахом старой листвы и холода. Я оглядываюсь: вокруг ни деревца, только голый асфальт да пара чахлых кустов у входа. Ни клумб, ни цветов, ни скамеечек, как у нас в детском доме. У нас во дворе было уютно — воспитательницы сами сажали бархатцы, мальчишки сколотили столик со скамейками, летом мы там рисовали... А здесь так пусто и серо. Сопровождающая выходит следом, мы подходим к тяжёлой железной двери корпуса номер 1. Краска на ней облупилась, видна ржавчина. Она тянет дверь на себя, и мы входим внутрь. С первого шага мне становится... плохо. Очень плохо. Я смотрю по сторонам и не могу поверить своим глазам. Стены. Они когда-то были зелёными, наверное, давным-давно. А теперь краска облупилась огромными кусками, оголяя серую штукатурку под собой. В углах — паутина, свисает серыми лохмотьями. Пол покрыт линолеумом. Когда-то он, может, был светло-коричневым. Сейчас он серо-бурый, весь в чёрных полосах от обуви, в дырах и вздутиях. В одном месте, прямо у входа, огромная рваная дыра, кусок линолеума задрался, и об него можно было споткнуться. Батареи под окнами — огромные, чугунные, ржавые, краска на них облезла, местами видна рыжая труха. Я оглядываюсь на сопровождающую. Она тоже смотрит вокруг, и я вижу, как её лицо меняется. Она старается не показывать виду, но я замечаю — ей здесь тоже не нравится. Чувствую, как внутри всё сжимается в комок. В детском доме у нас было совсем по-другому. Там в коридорах на стенах висели картины, наши рисунки, которые мы вставляли в самодельные разноцветные рамочки из картона, чтобы было красиво. Наши поделки тоже стояли на виду. Кубки, которые мы выиграли в соревнованиях, красиво блестели на полках. А на поконниках стояли цветы в горшочках — герань, фиалки, даже кактусы были. Баба Тома их поливала и разговаривала с ними. Она говорила: «Цветы, как дети, любят ласку». Полы там мыли каждый день, они блестели. В спальнях лежали коврики. Уютно. Тепло. По-домашнему. А здесь... Здесь так неуютно. От этих обшарпанных стен, от этого драного линолеума, от этого запаха хлорки, от этой пустоты. Здесь никто даже не пытался сделать красиво. Из коридора доносятся крики, топот, где-то хлопает дверь. Гул голосов, чужой смех. Из глубины коридора выходит женщина с усталым лицом и тусклыми глазами. Она окидывает меня равнодушным взглядом, с ног до головы, потом смотрит на сопровождающую. — Новенький? — спрашивает она сиплым голосом, — Лицке́вич, вроде, да? — Да, — кивает сопровождающая, — Максим, девять лет. — Я Лариса Александровна, твой воспитатель. Пошли, комнату твою покажу, — женщина разворачивается и шагает вглубь коридора, — Будешь жить в 13-й комнате, с Владом. Она даже не улыбнулась мне. Даже не посмотрела толком. Я молча иду за ней по коридору. Наконец, мы останавливаемся возле обшарпанной двери, на которой была нарисована цифра «13». В детском доме у нас такого не было — на дверь каждой комнаты вешали яркие таблички с нашими заслугами: «Самые творческие», «Самые спортивные», «Самые смышлёные». А тут просто номера, как больничные палаты. Лариса Александровна толкает дверь и заходит внутрь, я захожу следом за ней. Комната небольшая. Две кровати стоят у противоположных стен, у каждой кровати тумбочки. У стен деревянные письменные столы и небольшие шкафчики для одежды. На одной из кроватей сидит мальчишка. Он смотрит на меня исподлобья, насупившись, сложив руки на груди. Взгляд у него настороженный, будто я уже сделал что-то плохое. — Вот, Влад, знакомься, твой новый сосед. — равнодушно бросает Лариса Александровна, кивая в мою сторону, — Максим. Теперь будете жить вместе. Влад молчит. Только смотрит на меня ещё пристальнее. — Это твоя кровать, — воспитательница показывает на ту, что пустует, — Располагайся. Сейчас принесу постельное бельё. Она выходит, даже не спросив, как я себя чувствую, не голоден ли, не хочу ли пить. Просто уходит, оставляя меня с этим недружелюбным мальчишкой. Я стою посреди комнаты, не зная, что делать. Рюкзак мне кажется таким тяжелым, хотя в нём почти ничего нет. — Это моя сторона, — вдруг резко говорит Влад. Я поднимаю глаза. Он показывает рукой — от окна до середины комнаты. — Там твоя, — он кивает на другую половину. — Вещи мои не трогай. К кровати моей не подходи. Понял? Он говорит это так, будто сто раз уже так говорил, как заученную фразу повторяет. — Ладно. — тихо отвечаю я. Он в ответ окидывает меня взглядом. Я молча подхожу к своей кровати. Матрас тонкий, подушка — плоский валик, серый от времени. Одеяло — байковое, тёмно-синее, с катышками. Снимаю свой рюкзак, беру пакет и начинаю раскладывать свои учебники на стол. Влад больше не смотрит на меня, уткнулся в какую-то потрепанную книжку, делая вид, что меня вообще нет. В коридоре слышны шаги, и через минуту заходит Лариса Александровна. В руках у неё стопка постельного белья — белое, застиранное, с казёнными синими штампами в углах. — Вот, — она бросает белье на кровать рядом со мной, — Застелешь сам. Ужин через полчаса. Я зайду потом, покажу тебе столовую. Дверь закрывается. Я снова один. Вернее, нас двое, но Влад ведет себя так, будто я пустое место. Я смотрю на постельное, на облезлые стены. Сглатываю ком и начинаю разбирать рюкзак. Достаю свои вещи и аккуратно складываю в шкафчик. Деньги, которые мне дала баба Тома, я прячу в блокнот, что лежит на дне рюкзака. Потом беру простыню и стелю её на матрас, расправляю складки, как учили в детском доме. Влад украдкой поглядывает на меня, но молчит. Я заканчиваю заправлять кровать и сажусь на край. Линолеум здесь такой же убогий, как в коридоре — старый, местами прибитый гвоздиками. Через полчаса — ужин. Надо будет идти в столовую. Есть среди чужих, незнакомых детей. Мне плохо от одной этой мысли. Как я здесь буду жить? Как привыкну к этому холоду, к этим чужим лицам, к этому Владу, которому я совсем не нравлюсь? — Максим, пошли в столовую, — Лариса Александровна появляется в дверях комнаты. Я встаю с кровати и выхожу в коридор. Влад даже головы не поднял — так и сидит с книжкой, будто его вообще ничего не касается. Мы идём по коридору. Лариса Александровна шагает быстро, мне приходится почти бежать за ней, чтобы поспевать. Она показывает рукой, даже не останавливаясь: — Вот здесь туалет. Я киваю, смотря на обшарпанную дверь. — Дальше душевая, — продолжает она, кивая на следующую дверь, — Душ работает с семи до девяти вечера, потом закрыто. Мы проходим мимо ещё нескольких дверей, все одинаковые, все с номерами. Я пытаюсь запомнить дорогу, но коридор такой длинный, всё так одинаково серо и убого, что голова идёт кругом. — Столовая, — Лариса Александровна останавливается перед двустворчатой дверью, обитой дерматином, который местами порван, — Заходи давай. Она толкает дверь, и меня накрывает волной. Шум, грохот посуды, голоса сливающиеся в один сплошной гомон. Я вхожу и замираю на пороге. Столовая огромная. Потолки высокие, под самым потолком тусклые лампы в железных сетках, некоторые мигают, некоторые не горят совсем. Окон много, вдоль стен тянутся батареи, такие же ржавые, как в коридоре. Столы длинные, покрытые клеёнкой, которая местами порвана, где-то заклеена скотчем. Вокруг каждого стола — табуретки. И везде дети. Много детей. Одни ребята разных возрастов. Мальчишки. И ни одной девочки... Почему? Кто-то жадно ест, кто-то стоит в очереди к раздаточному окну, кто-то бегает между столами, что-то кричат, смеются, толкаются. Кто-то кидается хлебом, кто-то просто орёт во всё горло, перекрикивая общий гул. На лицах — усталость, злость, равнодушие, наглость. Детских лиц почти не видно — все какие-то взрослые, не по годам серьёзные или наоборот, развязные до неприличия. Мне хочется уйти отсюда, провалиться, исчезнуть. Воспитатель ведёт меня к столу. Со всех сторон шёпот, который я слышу, даже несмотря на общий шум. Смешки. Кто-то показывает на меня пальцем. Кто-то свистит. — Тихо! — рявкает Лариса Александровна, — Руслан, я вышвырну тебя сейчас отсюда! — А чё сразу Руслан?! — в ответ слышится недовольный, раздражённый голос мальчишки. Воспитатель идёт вперёд, даже не оборачиваясь, уверенная, что я плетусь за ней. Я иду, слыша шёпот и усмешки. Чувствую как мои уши горят огнём. Смотрю себе под ноги, на этот уродливый линолеум с дырами, и считаю шаги, лишь бы не видеть этих глаз, лишь бы не слышать этих смешков. — Садись здесь, — Лариса Александровна останавливается у стола в самом углу, где уже сидят несколько мальчишек. Все смотрят на меня с любопытством и ухмылками, — Это твой стол. Она разворачивается и уходит, даже не убедившись, что я сел. А я стою. Стою как столб посреди этого ада, и все на меня смотрят. — Садись, чё ты встал?! — говорит кто-то из мальчишек. Я сажусь на край табуретки. Руки не знаю, куда деть. Кладу их на колени под столом. — Эй, слышь, — раздаётся справа. Поворачиваю голову. Мальчишка лет одиннадцати, с наглой ухмылкой, — Как тебя звать? — Максим. — отвечаю, видя эти заинтересованные взгляды. — А чё у тебя с глазами, Максим? — Что? — переспрашиваю, не понимая, о чём он. — Ресницы накрасил что-ли? Он начинает ржать и его тут же подхватывают. Я чувствую как вспыхнули мои щёки и просто опускаю взгяд на стол. Вижу нецензурные слова, написанные ручкой на потёртой клеёнке. Неприятно. К столу подходит женщина в грязном фартуке, с лицом таким же уставшим, как у всех здесь. Ставит передо мной тарелку с макаронами и кружку чая. — Вот там раздача в окошке, — говорит она, показывая рукой, — Туда с подносом подходишь за своей порцией. Как поешь, поднос с посудой отнесёшь в соседнее окно, понятно? Я киваю и смотрю в тарелку. Мне сложно есть, потому что на меня всё ещё смотрят. Переглядываются. Шепчутся. Слышу, как они обсуждают что-то про мои ресницы, глаза. Я стараюсь не обращать внимания, с трудом зачерпываю эти разваренные макароны и подношу ложку ко рту. Глотаю, почти не жуя. Не вкусно. Баба Тома очень вкусно готовила в детском доме, я всегда доедал всё до конца и она всегда предлагала добавку. А тут... С трудом проглатываю эти не солёные, слипшиеся макароны, просто потому что не хочу остаться голодным. Как же хочется в мой детский дом. Ну почему я тут? Почему?... Я заставляю себя проглотить еще одну ложку, но вдруг чувствую — всё. Не могу. Мне кажется, что каждый взгляд прожигает во мне дыру. Я быстро выпиваю сладкий чай и осторожно оглядываюсь по сторонам. Встаю. Поднос дрожит в руках. Я иду туда, где то самое окно, там уже стоит толпа из таких же, как я, детей с грязной посудой, что ставят её друг на друга. Наконец подходит моя очередь. Я ставлю поднос на стойку, женщина в засаленном фартуке даже не смотрит на меня, быстро сгребает остатки макарон в огромный бак с отходами, кидает ложку в ведро с водой. Я быстро, почти бегом направляюсь к выходу. Скорее хочу в комнату. Спрятаться. Чтобы никто не смотрел, не смеялся. Я вылетаю в коридор и... Удар. Я случайно сталкиваюсь с мальчишкой. Он гораздо выше меня, наверное, лет четырнадцать, может, больше. Широкие плечи, кепка на голове, и глаза... пронзительные, голубые, яркие. Они сверлят меня, в них нет ни капли тепла — только злость и раздражение. — Э, бл*дь, ты смотри, куда прёшь, мелочь! — голос низкий, грубый, рявкает прямо в лицо. Он хватает меня за плечо и отталкивает к стене так, что я ударяюсь затылком. Дар речи пропал, в горле застрял тот самый ком, только теперь он от страха. Я просто стою и молча смотрю в эти ледяные голубые глаза. Он внимательно, с прищуром, оглядывает меня с ног до головы. Взгляд его цепляется за моё лицо. Усмехается. — Это вообще кто?! — бросает он кому-то за спину, — Ты пацан или девка?! Сзади смеются. Я только сейчас замечаю, что он не один — с ним ещё двое, такие же здоровые, стоят и скалятся. — Давай, вали отсюда! — с усмешкой говорит он, и уходит в столовую. Я не жду. Срываюсь с места и быстрым шагом иду по коридору, слыша за спиной смех. Считаю мелькающие перед глазами двери: пятая, седьмая, девятая, десятая, одиннадцатая, двенадцатая... Тринадцатая. Моя. Наконец-то. Я влетаю в комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, тяжело дыша. Влад поднимает голову от книги и молча смотрит на меня. Тяжело выдохнув, я беру рюкзак, и достаю свой блокнот в клеточку. Сажусь за свой письменный стол, он маленький, деревянный, весь исписанный и изрезанный. Открываю чистую страницу и достаю простой карандаш из стаканчика. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Открываю глаза и начинаю рисовать. Сначала линия горизонта. Потом прямоугольник — длинный, вытянутый, как этот дурацкий корпус. Серый, тяжёлый. Два этажа. Маленькие окна. Я рисую их, и от этого на душе ещё тоскливее. Дверь — чёрный прямоугольник. Крыша плоская. Я давлю на карандаш, чтобы линии были жирными, чёткими. Без теней, без света — просто мрачная коробка. Как есть. Над зданием рисую низкое небо, тяжёлыми штрихами рисую тучи. Солнца нет. Рядом — чахлое дерево, какое я видел у входа и металлический забор. Я смотрю на рисунок и понимаю — это оно. Точно. Этот самый интернат. Я беру ручку. Синяя паста тонкой строчкой ложится на бумагу. Я вывожу буквы медленно, старательно: "Я теперь здесь живу. Интернат 21. Корпус 1, комната 13. Мне не нравится тут. Не хочу тут жить. Я хочу домой." Смотрю на написанное. Глаза снова начинает щипать. Быстро переворачиваю страницу, чтобы не видеть этих слов. Чтобы никто не увидел. Я снова смотрю на свой рисунок. Серое здание, серое небо, пустые окна. Я там, внутри одного из этих окон. Снова беру простой карандаш и добавляю в одно из них маленькую фигурку. Это я. Сижу и рисую. Слышно как из коридора доносится чей-то смех, мат, грохот. А я сижу за этим столом и смотрю на свой рисунок. И почему-то становится чуточку легче, совсем чуть-чуть. Как будто часть этого кошмара перетекла в блокнот и осталась там, на бумаге. Я закрываю блокнот, встаю из-за стола и кладу его под подушку. Внезапно, дверь комнаты распахивается. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. На пороге стоит пацан. Лет одиннадцати, высокий, худой, одет в растянутую кофту с чужого плеча и спортивные штаны. Он даже не смотрит на меня, сразу утыкается взглядом в Влада: — Эй, Влад, мелочь есть? Влад лениво поднимает голову от книги, смотрит на пацана равнодушно. — Нету. Всё старшим отдал сегодня. Тот сразу же переводит взгляд на меня. — Эй, слышь, — говорит он, подходя ближе, — У тебя есть мелочь? Я сжимаюсь. Да, у меня есть деньги, две тысячи рублей, которые мне дала баба Тома сегодня. Я их спрятал и сейчас даже не знаю, можно ли про это говорить. В детском доме меня учили не обманывать, потому что это не красиво, правда всегда лучше, какая бы она не была. Но тут, мне приходится соврать. — У меня нет денег. Он смотрит на меня, прищурившись. Я чувствую, как он сканирует меня взглядом, проверяет, вру я или нет. Он недовольно выдыхает, разворачивается и выходит. Я сажусь на свою кровать и смотрю на Влада. — Влад, — тихо спрашиваю я, — А кто такие... старшие? Влад поднимает на меня глаза. Смотрит долго, будто решает, стоит ли вообще со мной разговаривать. Потом вздыхает, закрывает книгу. — Старшие — это которые на втором этаже живут, — отвечает он, — Там свои порядки. Туда лучше вообще не ходить. Но, если кто из старших позовёт — надо идти. — А почему? — тихо спрашиваю я, чувствуя как пробегают мурашки по спине. Влад усмехается. — Потому что если позвали, значит, что-то надо. То денег дай, то в магазин сгоняй, то ещё что. И если будешь вы*бываться перед ними, кости тебе сломают. На скорой недавно увезли пацана, его чуть не убил один со второго этажа. Я смотрю на него во все глаза. — Как? Что, прям так сильно? — Да, потому что наскосячил. И ещё, они деньги собирают постоянно, — уже тихо говорит Влад, — На общак. Сигареты там купить, может, ещё что. Все должны скидываться. Если у тебя есть — отдаёшь. Если нету — скажи, что нету. Мне становится реально страшно. — А... а воспитатели? — спрашиваю я с последней надеждой, — Лариса Александровна? Она же... Влад тут же перебивает. — Воспитатели? Им всем плевать. Тут каждый сам за себя. Ты потом быстро поймешь. Он снова открывает книгу, давая понять, что разговор окончен. А я сижу и смотрю в одну точку. В окно видно, как темнеет, зажигаются редкие фонари. В коридоре кто-то орёт матом, грохочет дверью. Я думал, что самое страшное — это расставание с бабой Томой, с детским домом, с привычной жизнью. А оказывается, самое страшное — это здесь. В этом сером здании, где на втором этаже живут какие-то старшие, собирают «общак», и куда нельзя ходить, потому что может быть плохо. Я ложусь на свою кровать, прямо поверх покрывала, и смотрю в потолок. Там, на потолке, огромное сырое пятно, похожее на карту неизвестной страны. Я смотрю на него и думаю: как я здесь теперь буду жить? И хочется одного — чтобы баба Тома пришла и забрала меня отсюда. Но она не придёт. Я знаю.