Интернат № 21

***

Прошло ровно три месяца с того дня, как автобус привез меня сюда, к этому серому зданию. Мои волосы отросли, чёлка вечно падает на глаза, мешает. Вчера у меня был день рождения. Мне исполнилось 10 лет. Я помню, как в детском доме баба Тома пекла вкусный торт, и мы ели его в столовой, меня поздравляли. А тут всё по-другому. Никто и знать не знает, что у меня был день рождения. Я так и не привык. Наверное, уже никогда не привыкну. Держусь ото всех подальше. В столовую прихожу, когда народу меньше, в душевую хожу поздно, когда там никого нет. У меня так и не появилось друзей. С Владом мы просто соседи. Он не трогает меня, я не трогаю его. Иногда перекидываемся парой фраз, но чаще молчим. Это нормально. Единственное место, где я чувствую себя хорошо — это музыкальная школа. Я с 7 лет хожу на фортепиано и сольное пение. Ещё в детском доме заметили, что у меня есть музыкальный слух и голос. Когда я сажусь за инструмент или пою — мир для меня словно исчезает. Нет интерната, нет страха. Только музыка. Как обычно, я возвращаюсь с занятий, в руках — папка с нотами, в голове — всё ещё звучит мелодия, которую разучивал. Моя преподаватель по специальности, Элина Робертовна, похвалила, и сказала, что я очень талантливый. Мне приятно. Сегодня я снова получил 5, чему очень рад. Захожу в комнату. Влад уже здесь — что-то ищет в своём шкафу. Наверное на тренировку собирается, он ходит на футбол по вторникам. Я сажусь за стол, раскладываю тетради. Домашнее задание по русскому — сочинение про осень. Она серая, как и всё остальное в этом месте. Но я буду писать про солнце, дождик, про то, как красиво падают листья с деревьев. Как будто я это вижу. Как будто тут вообще есть красивые деревья, а не чахлые кусты. Я беру ручку и смотрю на чистый лист. Мысли путаются, а в голову лезет мелодия, которую учил в музыкалке, и я никак не могу сосредоточиться на этом дурацком сочинении. За оконом шум. Доносятся крики. Я уже не обращаю внимания. В интернате всегда шумно. Крики, топот, мат, хлопанье дверей — это фон, к которому привыкаешь, как привыкают к шуму поезда, если живёшь рядом с железной дорогой. Слышу, как кто-то орёт: "Давай! Гаси его!" Я замираю с ручкой в руке. Мы с Владом резко переглядываемся. В одно движение мы оба вскочили и подбежали к окну. Я смотрю и вижу, как во дворе, прямо на асфальте дерутся двое. Я никогда не видел, чтобы люди дрались вот так — не по-детски, не толкаясь в коридоре, а по-настоящему, как звери. Они катаются по земле, сцепившись в один клубок. Никаких правил, никакой пощады. Один пытается повалить другого на землю. Вокруг них ребята, кто-то свистит, кто-то орёт, кто-то просто смотрит. Воспитателей не видно рядом. — Ничего себе... — я удивлённо смотрю на происходящее. Влад стоит рядом. Лицо у него спокойное, даже равнодушное. Я смотрю во все глаза. Один из дерущихся – с короткой стрижкой, спортивно сложенный. Второй — темноволосый, высокий, крепкий, бьёт резко, с размаху. — Кто это? — удивлённо спрашиваю я, не отрываясь от страшного зрелища. Влад всматривается. — В серой футболке который — Артур, со второго корпуса. А второй — это Давид, из нашего. Я смотрю на Давида. Странно, я его ни разу не видел тут. Ему, наверное, лет пятнадцать на вид. Лица особо не разглядеть, он сейчас замахнулся и со всей силы въехал Артуру в челюсть. Тот устоял и сразу же замахнулся в ответ. — А почему они дерутся? — Да они вечно враждуют. — Влад усмехается, — Кстати, во второй корпус не заходи никогда, там только свои. Между нашими корпусами разборки бывают, поэтому не суйся туда, избить могут. — Понял. Я вижу, как Артур вырывается, вскакивает на ноги, но Давид тут же поднимается следом и снова бросается на него. Толпа ревёт. — Я что-то не видел этого Давида раньше. Влад смотрит на меня как на дурачка. Потом говорит: — Он же в психушке был. Три месяца вроде там проторчал. У меня внутри всё холодеет. Я снова смотрю на Давида. Он повалил Артура на землю и лупит кулаками, сидя сверху, а тот закрывает голову руками. — В психушке? — переспрашиваю я, не веря в услышанное, — Как это? — Ну, вот так. Туда отправляют тех, которые совсем отбитые на голову. Они оба на учёте в ПДН, а Давид ещё и у психиатра. У него диагноз, типа что-то, импульсивное расстройство личности. Это я слышал так от ребят. Он говорит это так спокойно, будто про обычное дело рассказывает. А у меня аж дыхание перехватывает. Я не знаю что это такое, но звучит неприятно. — А почему его туда отправили? — Он тут одного пацана покалечил так сильно, что он в больницу попал с сотрясением мозга. Давида забрали сразу и закрыли. — На три месяца... Офигеть... — произнёс я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Ага, — кивнул Влад, — И ничё не изменилось. Видишь, — он кивнул на окно, — Вернулся и сразу за своё взялся. Я смотрю во двор. Драка продолжалась. Давид и Артур встали на ноги и молотили друг друга, не жалея. Кровь уже виднелась на их лицах. — А этот Артур? Он тоже такой? — Ничем не лучше, такой же оторванный на голову. Они два сапога пара, только с разных корпусов, поэтому и грызутся. Я смотрю на дерущихся и не могу понять, как можно жить вот так — с такой ненавистью, с желанием покалечить. В детском доме у нас такого не было. Нет, дрались, конечно, но не так. Не до крови, не до сотрясений, и уж точно никого в психушку не закрывали. А я и вовсе никогда ни с кем не дрался. — И что теперь будет? — Ну если воспитатели увидят, то разнимут. Если нет, сами разберутся. — лениво произнёс Влад, — Короче, как всегда. Не обращай внимания. Он отвернулся от окна и пошёл обратно собирать спортивную форму, словно ему это наскучило. Я вижу, как этого Давида уже оттаскивают двое парней постарше. Он вырывается, громко матерится, но его держат крепко. Влад накинул свою спортивную сумку на плечо и посмотрел на меня. — Держись от них подальше. И вообще лучше не попадайся им на глаза. Я киваю, отхожу от окна и сажусь за свой письменные стол, беру ручку. Сочинение про осень. Какую осень? Здесь нет красивой осени. Здесь всегда серо и страшно. Пишу первую строчку: "Осень — красивое время года, когда листья желтеют и падают с деревьев...". Рука дрожит, буквы выходят немного кривые. Я сжимаю ручку сильнее и заставляю себя писать дальше. — Ты не бойся, — раздался голос Влада за моей спиной, — Они сюда не зайдут. — Я не боюсь. — тихо отвечаю, стараясь сосредоточиться на сочинении. Но это ложь. Мне страшно. По-настоящему. Потому что я только что увидел, что здесь живут не просто трудные подростки. Здесь живут те, которые могут просто убить. И один из них — живёт в нашем корпусе. Наверху. И от этого становится ещё страшнее. Дверь за Владом закрылась, он ушёл на тренировку, а я всё ещё думаю об этой драке. О психушке. И о том, что я никогда, никогда не стану таким жестоким и не причиню никому вреда.

***

Прошла неделя, за которую я старался стать ещё незаметнее. У меня это получается неплохо — я уже научился исчезать в толпе, делать так, чтобы меня не замечали. Стараюсь подольше задерживаться в школе, в библиотеке, в музыкалке, где угодно, но только ради того, чтобы не приходить в этот интернат. Мне не нравится это место, я не чувствую себя тут в безопасности. Я вернулся из музыкальной школы ближе к вечеру, иду по коридору, в руках сжимаю папку с нотами. Мысли о музыке, о том, как мои пальцы сами находят нужные клавиши на фортепиано. Я даже не заметил, как из-за угла вышел Лаврик. Лаврентьев Илья. Этот 11-ти летний, наглый пацан. Он такой мерзкий, противный, ходит с вечно кривой ухмылкой и с хлебушком в голове вместо мозгов. Тот самый, который в мой первый день в столовой, ржал над моими ресницами, спрашивал, не накрасил ли я их. С тех пор он просто не даёт мне прохода, вечно докапывается, обзывает. Я не понимаю, что ему нужно от меня, что я ему сделал плохого. Я попытался обойти его справа – он шагнул туда же. Я метнулся влево — он снова перекрыл путь. — Дай пройти. — говорю я, уже с раздражением смотря на него. Он игнорирует мою просьбу. — А чё это у тебя в руках? Дай-ка посмотреть. Он вырывет папку из моих рук быстрее, чем я успеваю среагировать. — Отдай! — вскинулся я, но было поздно. Лаврик раскрывает папку, вытаскивает мои ноты — аккуратную стопку листов, с пометками педагога, с моими карандашными значками на полях. Он смотрит на на них с притворным интересом. — И чё это за херня? — он помахал листами в воздухе и заржал, — Ты типа, музыкант что ли? Да ладно! — Отдай сюда! — повторил я, чувствуя, как внутри закипает злость. Не страх. Злость. Потому что ноты — это слишком важно для меня. Лаврик со смехом небрежно швыряет листы в сторону. — Ползай давай! Подбирай! Ноты взлетели в воздухе и медленно, как осенние листья, разлетелись в разные стороны по грязному полу коридора. Некоторые упали лицом вверх, некоторые перевернулись, легли на облезлый линолеум. Я смотрю на них и чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Ноты. Мои ноты. Которые педагог подписывала мне лично, чтобы я не путал аппликатуру. — Ты... — я нахмурившись смотрю на Лаврика, чувствуя, как злюсь от этой наглости, — Ты придурок, совсем больной?! Улыбка исчезает с его лица. Видимо, он не ожидал от меня такого. Привык, что я молчу, отворачиваюсь, ухожу. — Чё ты сказал? — его тон изменился. — Что слышал! Придурок ты, — повторил я, хотя внутри уже чувство тревоги, но отступать было поздно, — Зачем ты это сделал? Тебе заняться больше нечем? Он сразу делает шаг ко мне. — Слышь, ты! Пойдём-ка выйдем! — он кивает в сторону выхода, — За слова свои ответишь! Я понимаю, что это значит. Выход на улицу в интернате — это не разговор. Это драка. Я знаю, что не умею драться. Никогда не умел. Но сейчас почему-то вместо страха была только злость. Глупая, бессильная злость. — Пошли. — отвечаю я. Мы выходим на улицу. За интернатом, за корпусом пустырь — грязный, с пожухлой травой и кучами какого-то мусора. Я иду впереди, слыша за спиной шаги Лаврика и еще кого-то. Оглянулся — их уже трое. С ним двое его прихвостней, таких же придурков, вечно крутящихся вокруг него. Те, кто в столовой громче всех ржали надо мной. Я повернулся лицом к Лаврику. Сердце быстро колотится в груди, но я стараюсь не показывать страха. Смотрю прямо в его наглые глаза. — Ну чё, певичка, — Лаврик растянул губы в улыбке, — Кого ты там придурком назвал?! Он резко толкает меня в грудь — сильно, со всей дури. Я едва устоял на ногах и сделал шаг назад. — Да въ*би ты ему уже! — усмехнулся кто-то из его дружков. Лаврик шагнул следом и ударил меня. Прямо в лицо, кулаком, больно. Я даже не понимаю сначала, что произошло, просто чувствую взрыв боли в губе. Я прикасаюсь рукой и смотрю на свои пальцы — кровь. От неожиданности и от всего сразу ноги стали ватными. Я делаю шаг назад, потом ещё. — Стоять! — крикнул Лаврик. И тут меня толкают сбоку. Друг Лаврика со всего размаху врезался в меня плечом. Я теряю равновесие и падаю на землю. Сразу же пытаюсь встать, но чья-то нога прилетела прямо в бок, сбивая дыхание. Я закашлялся и сразу же закрыл голову руками. — Давай, Илья, запинывай! — раздался чей-то голос. Удары посыпались отовсюду. По спине, по ногам, по рукам, которыми я пытаюсь закрыть голову. Кто-то попал по почкам — внутри взорвалась острая боль. Кто-то пнул по рёбрам — я чувствую, как задыхаюсь от каждого удара. Мне больно. Но почему-то ещё больнее было от того, что ноты валяются в коридоре на грязном полу. Что их, наверное, уже затоптали. Я сжимаю зубы и терплю, в надежде что это скоро закончится. Чувствую, что удары прилетают прямо по голове, в ушах стоит звон. — Эй! А ну-ка разбежались отсюда, уроды бл*дь! Неожиданно раздаётся громкий, резкий голос. Удары прекращаются мгновенно. Тело ломит, в боку отдаёт болью, губа противно пульсирует. Во рту металлический привкус крови. Я слышу, как удаляются голоса и наступает тишина. Я медленно открываю глаза и поднимаю голову... Меня моментально сковывет страх. Это же Давид. Да, это он. Тот самый, из моего корпуса, который дрался тогда, тот о котором рассказывал мне Влад. Он стоит, руки в карманах чёрных спортивок, лицо спокойное, равнодушное. Его тёмные волосы падают на лоб, брови нахмурены, и от этого его взгляд кажется таким тяжёлым. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде нет ни капли жалости. Вообще ничего. Просто холодное наблюдение. — Вставай! — бросает он коротко. Я сплёвываю кровь на землю и пытаюсь подняться. Тело слушается плохо, всё болит, перед глазами на секунду темнеет. Я делаю усилие, поднимаюсь на колени, потом с трудом выпрямляюсь. Тяжело дышу. Чувствую, как кровь всё ещё идёт из разбитой губы, капает прямо на мою белую школьную рубашку. Которая уже совсем не белая после произошедшего. Наверное, я выгляжу жалко. Хотя, не наверное, а так и есть. И сейчас я боюсь одного, что этот Давид меня сейчас просто добьёт. Возможно до состояния, что меня заберут на скорой. Как того мальчишку, про которого рассказывал мне Влад. Давид делает шаг ко мне. Теперь мы стоим совсем близко. Он намного выше, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Глаза у него тёмные, я бы даже сказал, чёрные. Брови всё так же нахмурены. От этого взгляда становится не по себе. — Ты теперь понимаешь, что не в сказку попал, да? — спрашивает он. Я молчу. Не потому что нечего сказать, просто язык не поворачивается. Горло пересохло и вдобавок этот взгляд... Я просто боюсь сказать что-то не так, вдруг это выведет его из себя? Давид медленно достаёт из кармана своих спортивок пачку сигарет. Он открывает её, вытаскивает две сигареты и протягивает одну мне. Я протягиваю руку и беру. Пальцы дрожат, грязные, в земле. Я не курю сигареты. Даже не пробовал ни разу. Да и если честно, я не переношу этот запах. — Я не курю. – осмеливаюсь сказать я. — Уже куришь. — твёрдо отвечает Давид. Он щёлкает зажигалкой, высекая огонь, и подносит к моей сигарете. Я неумело подношу её ко рту, зажимаю — губа болит, но я терплю. Я пытаюсь затянуться и меня сразу же схватывает приступ кашля. Горький, противный дым раздирает моё горло, лёгкие протестуют, из глаз выступают слёзы. Давид прикуривает свою сигарету, глубоко затягивается, и я вижу, как дым выходит из его ноздрей двумя серыми струйками. Спокойно, привычно, будто он всю жизнь только этим и занимался. Я всё ещё откашливаюсь. Сигарета в руке тлеет, но я больше не затягиваюсь. Не могу. — Слушай меня внимательно, — Давид делает ещё одну глубокую затяжку, потом медленно выдыхает горький дым в сторону, — Если ты хочешь, чтоб тебя тут п*здили, то продолжай в том же духе. Он смотрит на меня в упор. Я молчу. Только сжимаю сигарету пальцами и слушаю. — Я тебе даю сейчас совет, — продолжает он, — Отомсти. Любым способом, как хочешь. Иначе тебе тут не сладко придётся, я отвечаю. Тут за тебя впрягаться никто не собирается. Если сейчас позволишь такое отношение к себе, тебя просто загасят так, что ты не выживешь тут. Ты понял? Он выжидающе смотрит на меня. А я даже пошевелиться не могу после его слов. Я ничего не отвечаю, а просто киваю в ответ. Он молча разворачивается и уходит. Холодный ветер треплет мои волосы, в пальцах всё ещё тлеет сигарета — я бросаю её на землю и затаптываю кроссовком. Я пытаюсь стряхнуть грязь со своих джинс и ветровки, но это бесполезно. Всё грязное. Разворачиваюсь и иду в корпус. Каждый шаг отдаётся болью, но я иду стиснув зубы. Захожу в здание и мой взгляд сразу же падает на пол. Мои ноты. Я подхожу, опускаюсь на корточки, и не обращая внимания на боль, собираю листы один за другим. Аккуратно расправляю смятые, стряхиваю с них грязь. Бережно складываю их в папку, и иду в свою комнату. Влада нет. Я смотрю на мутное квадратное зеркало, висящее на стене. Из зеркала на меня смотрит чужой мальчишка. Грязный, с разбитой губой и бровью, с кровоподтеком на скуле, ссадиной на щеке. Волосы спутались, на ветровке грязь, на белой рубашке кровь. Я не узнаю себя и отворачиваюсь. Дрожащими руками достаю чистые вещи из тумбочки, полотенце и гель для душа. Мой любимый. Он вкусно пахнет манго и кокосом. Выхожу в коридор и иду в душевую. Там никого нет, это хорошо. Кабинки без дверей, только пластиковые шторки, грязные, в разводах. Я быстро раздеваюсь, вешаю чистые вещи на крючок, грязные убираю в пакет и бросаю на стул. Вхожу в кабинку, и включаю воду. Стою под тёплыми струями, чувствуя, как они смывают грязь с моего лица и кровь. Губу неприятно щиплет. На брови тоже ссадина. Её щиплет не так сильно, но тоже неприятно. Я провожу пальцем и нащупываю содранную кожу. Закрываю глаза и тяжело выдыхаю. К горлу подкатывает тяжёлый ком. Не могу. Не в силах больше держать эмоции при себе, я зажимаю рот рукой, чтоб не разреветься в голос. Я не могу привыкнуть к этому месту. К этим этим людям, для которых жестокость — это норма. К этим правилам, которые здесь никто не писал, но все знают: бей первым, или будут бить тебя. Никогда не показывай слабость. А я так не умею. Я не умею быть жестоким, не могу. Я здесь совершенно чужой и никогда не стану своим. Я прижимаюсь к холодному кафелю спиной и позволяю себе заплакать. Тихо, чтобы никто не слышал. Столько всего накопилось за эти три месяца пребывания в этом аду, что просто невыносимо. Я понимаю, что надо быть сильным, нельзя себя давать в обиду, мне говорила так баба Тома. Но у меня не получается. С усилием заставляю себя успокоиться, и закончив мыться, выключаю воду. Вытеревшись полотенцем, одеваюсь в чистое. Беру пакет с вещами в охапку, выхожу из душевой и иду в свою комнату. Если честно, мне даже немного стало легче, как будто внутри что-то отпустило. Я захожу в комнату и вижу Влада. Он уже вернулся, сидит на своей кровати, что-то рисует. Он поднимает глаза и смотрит на меня. Я сразу же отворачиваюсь от него, молча достаю свой блокнот и сажусь за письменный стол. Не хочу чтоб он заметил мои зарёванные глаза и избитое лицо. — Кто тебя так? — спрашивает Влад. Я молчу, не оборачиваясь. Не хочу быть жалким. Не хочу разговаривать сейчас. Внутри моего блокнота уже много рисунков: интернат, наша комната, драка на улице. И несколько записей. Сегодня будет ещё одна. Смотрю на чистый лист, беру синюю ручку, делаю глубокий вдох и начинаю писать. «Сегодня меня избили. Лаврик и его друзья. Просто накинулись и начали запинывать. У меня разбита губа и бровь. И всё тело болит. Когда они меня пинали, пришёл Давид. Он прогнал их. Его тут боятся. Он подошёл ко мне, дал сигарету и сказал чтобы я отмостил.» Ручка замирает. Я сразу же вспоминаю его слова: «Тут за тебя впрягаться никто не собирается. Если сейчас позволишь такое отношение к себе, тебя просто загасят так, что ты не выживешь». Внутри всё холодеет от этих слов. Пишу дальше, старательно выводя буквы: «Я не знаю как отомстить. Я не умею драться, я даже сдачи сдать не могу. Я боюсь, что теперь так будет всегда и меня будут травить. Как мне тут жить?» Я моргаю, и на бумагу падает капля. Размазываю её пальцем, оставляя синее пятно. «Я не знаю, что делать. Я просто хочу, чтобы меня не трогали и всё. Я хочу домой. Но дома нет.» Последнюю фразу я вывожу особенно старательно. "Но дома нет". Она смотрит на меня с бумаги, и это правда. Я откладываю ручку, недолго смотрю на исписанный лист и закрываю блокнот. Убираю в тумбочку, в самый низ, прячу под учебники. Смотрю на свои руки. Ссадины на костяшках — откуда они? Я же не бил никого. Наверное, когда падал, ударился об землю. Или когда закрывался, а они пинали по рукам. Я встаю из-за стола, и ложусь на свою кровать. Отворачиваюсь к стене. Голова болит, пульсирует в висках, отдаёт в затылок. Я смотрю на облупленную стену, но вижу другое. Вижу Давида. Как он стоял, засунув руки в карманы, спокойный, холодный, будто весь этот мир ему по барабану. А если бы он не появился? Если бы он не проходил мимо в тот самый момент? Если бы ему было всё равно, как всем остальным? Может, они били бы меня, пока я не перестал бы шевелиться. Пока не потерял сознание. А потом? Потом разбежались и я остался бы лежать на холодной земле, и неизвестно, сколько бы пролежал, пока кто-нибудь не нашёл. Интересно, почему Давид остановил их? Ведь он мог этого и не делать? Я закрываю глаза и незаметно проваливаюсь в глубокий сон. Передо мной темнота. А потом свет. Яркий, слепящий. И вот я уже стою на берегу океана. Настоящего океана, который я видел только в книжках и по телевизору. Вода синяя-синяя, до самого горизонта, и волны накатывают на песок — белые, шумные, бесконечные. Песок под ногами золотистый, мягкий, тёплый, я ощущаю его босыми ногами. Я оборачиваюсь, и вижу пальмы позади себя, так красиво. Ветер треплет мои волосы, и так легко дышать этим чистым воздухом. Это что, рай? Я осматриваюсь и вдруг замечаю, что я тут не один. На берегу, чуть поодаль, стоит человек. Стоит спиной ко мне, смотрит на воду. Тёмные волосы, широкие плечи, руки в карманах. От него исходит лёгкое свечение, как будто он окружён им. Словно силой мысли, я резко оказываюсь рядом с ним. Я с удивлением осознаю, что это Давид. Почему он здесь? Как он тут оказался? Он поворачивается ко мне и смотрит на меня с лёгкой улыбкой на лице, щурится от яркого солнца. Я спрашиваю его, что мне теперь делать, пытаюсь объяснить, что я не знаю как мне отомстить, я не умею. Но мои слова выходят беззвучными, как будто мой голос отключили. Давид всё так же смотрит на меня, и начинает медленно растворяется в серой дымке. — Давид! — наконец вырывается у меня, — Подожди, не уходи! В этот момент я чувствую острую необходимость, чтобы он остался. Я не хочу чтобы он исчезал. — Давид... Я резко открываю глаза, проснувшись от своего же голоса. Несколько секунд просто лежу, глядя в потолок, и пытаюсь понять, где я. Потолок серый, знакомая трещина тянется от лампочки к углу. Моя комната. Я сажусь, оглядываюсь, никого, на улице темно. Вспоминаю сон. Он был таким настоящим, таким тёплым, таким реальным. Но это всего лишь сон. А тут реальность. Суровая, жестокая реальность, с которой я не могу смириться и вряд ли когда нибудь смирюсь. Теперь мне предстоит думать о главном – о способе мести. Другого выбора у меня просто нет...