Интернат № 21

***

Уже полчаса я сижу на жёстком стуле в кабинете, за длинным столом и слушаю морали от взрослых. В центре — женщина в строгом костюме, с очками на цепочке. Она листает моё личное дело, снова смотрит характеристику из детского дома. Я краем глаза замечаю свои грамоты за участие в музыкальных конкурсах. Благодарственные письма от педагога по фортепиано. Рядом со мной сидит Лариса Александровна. Она напряжена, сцепила руки в замок на коленях. Психолог, которая говорила со мной перед комиссией, сидит чуть поодаль, что-то записывает в блокнот. А напротив меня — мужчина в форме. Он смотрит на меня тяжёлым взглядом, и от этого взгляда хочется провалиться сквозь стул. — Максим, — говорит женщина в центре, отрываясь от моего дела, — У тебя грамоты, дипломы, положительная характеристика. Ты занимаешься музыкой, фортепиано, вокал. Педагоги тебя хвалят. Она делает паузу. Смотрит на меня поверх очков. — И при этом ты совершил поступок, который никак не вяжется с этим портретом. Ударил ножом другого воспитанника. Как это объяснить? Я молчу. Мне нечего сказать в своё оправдание. Мужчина в форме откашливается. — Максим, — голос у него грубый, резкий, — Ты осознаёшь тяжесть того, что сделал? — Да, я понимаю. Он прищурившись смотрит на меня, потом переглядывается с женщиной в центре. Та кивает. — Так, ладно, — тяжело выдыхает она, — Максим, мы сейчас посовещаемся. А ты пока выйти в коридор и подожди, я позову тебя. — Хорошо. Я встаю и иду к двери. Лариса Александровна провожает меня взглядом. В её глазах — что-то похожее на жалость или усталость. Не разобрать. Выхожу в коридор. На стене — стенд с пожелтевшими бумажками, плакат "Мы за здоровый образ жизни" с выцветшими от времени картинками. Я сажусь на стул у двери. Интересно, что они решат? Отправят меня в спецшколу? Или в психушку? Я вспоминаю слова Влада про таблетки. Про то, что их нельзя пить. Про Давида, который три месяца там пробыл. Он наверное так же сидел тут когда-то на стуле и ждал своего приговора. Чёлка постоянно падает на глаза. Я смахиваю её на бок, но она снова лезет. Волосы отросли, надо бы подстричься, но когда теперь... Смахиваю снова. Смотрю на дверь. Время тянется бесконечно и я считаю про себя секунды, но сбиваюсь. Думаю о музыке. О пианино. О том, как в последний раз играл гаммы, и педагог сказала, что у меня получается передавать настроение. Тишина в коридоре давит на уши. Только где-то далеко гудит лампа дневного света. Наконец дверь открывается. — Заходи, Максим, — говорит Лариса Александровна. Я вхожу и сажусь на тот же стул. Смотрю на них. Все трое — женщина, мужчина в форме и психолог — смотрят на меня. — Максим, — начала женщина, — Учитывая твой возраст, отсутствие предыдущих нарушений и положительные характеристики, мы приняли решение. У меня внутри сводит от волнения. — Твой поступок слишком серьёзен, чтобы оставить его без внимания. Мы направляем тебя на обследование и терапию в детский психоневрологический диспансер. У меня внутри всё моментально сводит от услышанного. Это что, психушка? — Сроком на один месяц, — добавляет она, — Для прохождения психиатрической терапии. Я смотрю на них и не вижу лиц. Только слова плавают перед глазами: "диспансер", "один месяц", "терапия". Только не это! Меня отправляют в псих-больницу. — Ты понял, Максим? — спрашивает женщина. Я молча киваю, переваривая услышанное. — Завтра утром за тобой приедут, — говорит Лариса Александровна, — Так что надо будет собрать вещи. Целый месяц. Тридцать дней я должен буду провести в клинике. — Ну всё. Мы закончили. Можете идти, — говорит женщина, собирая документы в папку. Я встаю со своего места и выхожу из кабинета, следом за воспитательницей. — Ну что? — спрашивает Лариса Александровна, — Доигрался? Я иду за ней, смотря в пол. Молчу. Мы выходим из здания. Возле крыльца стоит машина — серая буханка. Водитель, мужчина в кепке, стоит и нервно курит. Увидев нас, он тушит сигарету и садится за руль. Лариса Александровна открывает дверцу, кивает мне: — Садись. Я залезаю в машину, воспитательница садится рядом, водитель заводит мотор, и мы трогаемся. Я смотрю в окно. Завтра меня будут ждать белые больничные стены. От этого бросает в ужас. Что там будет?! Я сразу же вспоминаю слова Влада. Главное – не пить никаких таблеток. — Значит, так, Максим, — говорит Лариса Александровна, — Сейчас когда приедем, собери свои вещи пожалуйста. Бери только всё необходимое, лишнего туда не тащи. — Хорошо. — Завтра к восьми утра ты должен быть уже собран и готов. Я киваю в ответ и снова отворачиваюсь к окну. Моя тюрьма на ближайший месяц сменится другой тюрьмой...

***

Я сижу за столом в маленьком кабинете. Здесь оказалось не так уж и страшно, как я думал. Главное, тут не так, как в интернате. Стены выкрашены в приятный персиковый цвет, на подоконнике стоят цветы в горшках — настоящие, живые, с зелёными листьями. Напротив меня сидит женщина. Её зовут Елена Сергеевна, она психолог. На вид лет сорок, может, чуть больше. У неё доброе лицо, голубые глаза и русые волосы, собранные в аккуратный пучок. Она смотрит на меня с интересом и дружелюбно улыбается. — Ну что, Максим, — говорит она мягко, — Давай знакомиться поближе. Расскажи мне немного о себе. Я сижу на стуле, сцепив руки под столом. Здесь тепло, не то что в интернате. — Что рассказать? — Ну, например, — она заглядывает в свои бумаги, — Ты занимаешься музыкой, да? Я киваю. — Да. Фортепиано. И сольное пение. — Тебе нравится? — Да, я уже три года хожу, на сцене уже выступал. — Это замечательно, ты очень талантливый, Максим. — она улыбается теплее, — А друзья у тебя есть? В интернате, например? Я отвожу взгляд в сторону и тяжело выдыхаю. — В детском доме были. А в интернате нет. — А расскажи про детский дом, — просит она,— Где было лучше: там или в интернате? Я поднимаю глаза и смотрю на неё. Она не просто спрашивает — ей правда интересно. Это чувствуется. — В детском доме лучше, — отвечаю я. — Расскажешь про него? Я молчу несколько секунд, вспоминая родные стены, бабу Тому, ребят. — Он был небольшой. Не такой огромный, как интернат. Там все друг друга знали. Воспитатели хорошие. Они занимались с нами, играли, учили. У нас были кружки, праздники, мы готовили концерты. Я замолкаю. Перед глазами — баба Тома. Её тёплые руки, её голос. Она всегда заботилась обо мне, как будто я был для неё родным. Елена Сергеевна кивает, с интересом смотрит на меня: — А как там было? — Да, там было хорошо. — я улыбнулся, — Ковры на полу, цветы на подоконниках, картины на стенах. Чистота, мы дежурили и помогали убираться. Там вкусно кормили. И нас учили, что мы — одна команда и что надо помогать друг другу. Что если кто-то упал — подними. Если кому-то плохо — поддержи. Психолог тихо спрашивает: — А в интернате? Я напрягаюсь, сжимая руки в замок под столом. — Не нравится мне там. Елена Сергеевна делает пометки в блокнот и внимательно смотрит на меня: — Почему? Я отвожу глаза и смотрю в окно, на голые ветки деревьев. — Там всё по-другому, — говорю тихо, —Воспитатели злые, ребята злые. Там каждый сам за себя. Всем друг на друга всё равно. Я замолкаю. Слова кончились. Да и не хочу я больше говорить про это место. Психолог снова что-то записывает в блокнот, затем откладывает его в сторону и тянется к полке, стоящей рядом со столом. Оттуда она достаёт небольшую коробочку. Открывает её, и я вижу внутри разноцветные карточки — много, всех оттенков, какие только можно представить. — Максим, — говорит она мягко, — давай сделаем одно упражнение. Перед тобой цветные карточки. Выбери, пожалуйста, три цвета, которые тебе сейчас ближе всего. Те, которые больше нравятся. Я смотрю на карточки. Они разложены на столе веером, яркие, чистые. В голове пустота. Какие цвета мне близки? Даже не знаю. Я протягиваю руку и беру серую карточку. Потом думаю немного и беру тёмно-синюю. Цвет вечернего неба. И последнюю — белую. Не яркую, а белую, как бумага, на которой ничего не написано. Я кладу их перед собой. Елена Сергеевна смотрит на них, потом на меня. В её глазах мелькает что-то — то ли понимание, то ли грусть. — Ты выбрал красивые цвета, Максим. — улыбнулась она, — Но если мы разберём их более подробнее, то серый, это цвет одиночества и отстранённости. Ты чувствуешь себя одиноким? Я опускаю глаза, смотрю на свои руки. Затем снова поднимаю взгляд на неё. — Да. — коротко отвечаю, потому что это так и есть. Я чувствую одиночество. Она берёт в руки тёмно-синий. — А этот цвет часто выбирают, когда тревожно. Когда бывает страшно. Тебя что-то беспокоит Максим? Я удивляюсь про себя. Как она так точно угадывает? — Да. — я киваю в ответ. — Расскажешь? — Нет. Я не хочу рассказывать о своих переживаниях. Я не хочу выглядеть слабаком, а тем более жаловаться. — Хорошо. — она улыбается и берёт белую карточку, — А белый, это желание чего-то нового. Чистого. Когда хочется чтоб всё было по-другому. А ещё это цвет стремления к чистоте, окружающей и эмоциональной. Я слегка улыбнулся. И вправду. Я бы хотел чтобы всё было по-другому. Я бы хотел уйти из интерната, где кругом грязь и все злые. Мне на самом деле не хватает чистоты и спокойствия, как было в детском доме. Елена Сергеевна снова тянется к полке и достаёт оттуда тоненькую брошюру — раскрывает её на нужной странице, пододвигает ко мне вместе с ручкой. — А теперь давай пройдём небольшой тест. Тут всего несколько вопросов, нужно просто поставить галочку напротив того ответа, который тебе ближе. Хорошо? Я беру ручку и смотрю на первый вопрос. В новом коллективе я обычно: А) быстро нахожу друзей и чувствую себя комфортно Б) присматриваюсь какое-то время, но потом привыкаю В) чувствую себя чужим, даже если проходит много времени Я ставлю галочку напротив В. Особенно в интернате. Я никогда там не стану своим. Второй вопрос. Когда я попадаю в новое место, я чаще всего испытываю: А) интерес и любопытство Б) лёгкое волнение, которое быстро проходит В) страх, тревогу, желание спрятаться В общем, в новом месте у меня возникает интерес и любопытство. Но в интернате... Нет. Я ставлю галочку напротив В. Третий. Отношения с другими детьми в интернате у меня: А) хорошие, есть друзья Б) нормальные, но близких друзей нет В) плохие, меня обижают или я держусь ото всех подальше Я сжимаю ручку. Вспоминаю Лаврика, его друзей с первого этажа, удары, смех. Ставлю галочку напротив В. Четвёртый. Я чувствую, что взрослые (воспитатели, учителя) в интернате: А) заботятся обо мне, я всегда могу к ним обратиться за помощью Б) относятся нормально, но без особого тепла и внимания В) относятся холодно и я им не доверяю Галочка напротив В. Не доверяю. Никому. Пятый. Когда я думаю о возвращении в интернат, я испытываю: А) радость, хочется скорее вернуться Б) спокойствие, мне всё равно В) тревогу, страх, нежелание возвращаться Рука замирает над бумагой. Возвращаться в интернат? Туда, где снова будут издёвки надо мной? Где будут смеяться и подкалывать по поводу того, как я выгляжу? Лаврик наверное уже придумал, как отмостит мне, и мне страшно представить что будет со мной, когда я вернусь. Я ставлю галочку напротив В. И добавляю ещё один маленький плюсик рядом, будто одного В недостаточно. Шестой вопрос — последний. В целом, моя жизнь в интернате для меня: А) нормальная, я привык и меня всё устраивает Б) бывает по-разному, но в целом терпимо В) тяжёлая, мне там плохо, я не могу привыкнуть Я отвечаю и откладываю ручку. Смотрю на свои ответы. Сплошные "В". — Я всё, — говорю тихо и пододвигаю тест обратно к Елене Сергеевне. Она берёт листок, пробегает глазами по строчкам. Молчит какое-то время, затем поднимает на меня глаза. — Спасибо за честность Максим, — с улыбкой говорит она. — А для чего это всё? — спрашиваю тихо. — Это поможет понять, как тебе помочь. Я молчу. Хочется верить. Но внутренне, я понимаю, что мне никто не поможет.

***

Месяц в больнице. Месяц разговоров с Еленой Сергеевной, месяц цветных карточек и тестов, месяц таблеток, которые я научился прятать под язык и выплёвывать в унитаз. Месяц, за который я почти забыл, как пахнет внутри интерната. В руке сжимаю пакет с вещами, которые я брал с собой в больницу. Там сейчас рисунки, которые я делал на арт-терапии. Один рисунок — океан. Тот самый, из моего сна. Я открываю тяжелую дверь и переступаю уже знакомый, но чужой порог. Лампочки всё так же моргают, стены всё те же облезлые. Ничего не изменилось. Иду к своей комнате. Тринадцатая. Знакомая дверь с облупившейся краской. Толкаю — открыто. Влад сидит на своей кровати и устремляет на меня взгляд. — О, привет, Макс. — говорит он, слегка растерянно. — Привет. — отвечаю я ставлю пакет на стул. Я смотрю на свою кровать, и сразу же замечаю, что ней нет покрывала, нет одеяла, нет подушки. Только серый, убогий матрас в пятнах, который я видел в первый день. Я перевожу взгляд на тумбочку, подхожу к ней и дёргаю ручку — пусто. Там, где лежала моя книга, та самая, которую я взял в школьной библиотеке — ничего. Только пыль. Мои руки начинают дрожать. Открываю выдвижные ящики — там, где лежали мои школьные принадлежности. Тетради, ручки, карандаши, альбомы, ластики, точилка — всё, что привёз с собой из детского дома, всё, что я берёг... Пусто. Следующий ящик. Школьные учебники — их нет. Я резко оборачиваюсь к шкафу и распахиваю дверцу. Мои вещи — куртка, джинсы, сменка, тёплая кофта, — всё исчезло. Только пара пустых плечиков болтается на перекладине. Я стою и в шоке смотрю в пустой шкаф. И тут до меня начинает доходить — меня обокрали. Пока я был в больнице, кто-то пришёл и забрал всё. Всё, что у меня было. Я оглядываюсь и в растерянности смотрю на Влада: — Эй, а где мои вещи?! Он пожимает плечами: — Давид сказал, что ты теперь будешь жить наверху. Я застываю в недоумении. Как это?! — Что? Не понял, в смысле?! Давид?! Влад кивает. — Да, ты теперь у них. На втором. Он сам твои вещи забрал. Я смотрю на него и не понимаю. Давид?! Забрал мои вещи и унёс на второй этаж?! Зачем?! Там же живут от четырнадцати и старше! А мне всего десять! Я не смогу жить на втором этаже... Тем более, зная, насколько там опасно. Внутри меня поднимается настоящая паника, дыхание учащается. — А какая у него комната? — уже на автомате спрашиваю я. — Как поднимешься наверх, сразу направо повернёшь. И по коридору в самый конец. Самая последняя дверь. Я сглатываю ком в горле. Беру свой пакет с больничными вещами — лёгкий, почти пустой, и выхожу из комнаты. Подхожу к лестнице и станавливаюсь. Ступени стёртые, края оббитые, на перилах коричневая краска. Я стою у подножия и смотрю вверх. Там, на втором этаже, — совсем другая жизнь. Жизнь, в которую я не просился. Внутри всё переворачивается от волнения. Я сжимаю пакет сильнее и делаю первый шаг. Ступенька. Вторая. Третья. Почему Давид забрал мои вещи? Почему я теперь буду жить там? Мне ведь всего десять лет, что я там буду делать среди них? Разве со мной будут общаться взрослые ребята? А может, Давид решил, что теперь я должен бегать для них, прислуживать, быть мальчиком на побегушках? Я слышал про такое, когда младшие становятся "шестёрками" у старших. Они бегают в магазин, делают уборку в их комнатах, и вообще, беспрекословно выполняют то, что им велят, иначе – покалечат. Неужели и меня ждёт такое?! Сердце быстрее колотится от страха, а я поднимаюсь всё выше. Как я буду жить среди них? Они все взрослые, сильные, опасные. У них свои разговоры, свои шутки, свои правила.... Может всё таки Влад неправильно понял? Может я не буду там жить?... Последняя ступенька. Я на втором этаже и сразу чувствую — здесь всё по-другому. Стены... я смотрю на них, они все в граффити. Кто-то разрисовал их баллончиками — странные рисунки, надписи, какие-то непонятные символы. Местами краска потекла, застыла подтёками. Это не похоже на первый этаж. Здесь как-будто другой мир. Я слышу, как из-за одной двери доносится громкий смех, грубые голоса. Из-за другой — музыка. Тяжёлая, громкая, с басами. Коридор длинный, и чем дальше я иду, тем страшнее мне становится. Наконец, последняя дверь. Самая дальняя, в самом конце коридора. Я останавливаюсь перед ней и стою, не решаясь постучать. Она так же вся изрисована в граффити, на ней какие-то надписи, из которых я отчётливо вижу слово на английском: Domansky. Слышу, что из-за двери доносятся приглушённые голоса и смех. Как будто там человек — двое, трое, может, больше. Они перебивают друг друга, кто-то рассказывает что-то, остальные смеются. У меня внутри всё сводит от страха. Я медленно поднимаю руку и выдохнув, стучу три раза. Стою, жду. Может, сейчас выйдут? Может, просто не слышат? Но никто не открывает. Я сглатываю ком в горле, сжимаю пакет и делаю то, на что, кажется, не способен. Касаюсь ручки и толкаю дверь. Она легко поддаётся, я делаю шаг вперёд, и передо мной открывается комната, намного больше нашей с Владом. Высокие потолки, две двухъярусные кровати, стол, шкаф в углу, колонки, на подоконнике стоят какие то банки. На стенах — постеры, надписи. Их трое. Мой взгляд падает на Давида, он сидит на пуфике у стены. Ноги широко расставлены, в руках телефон, в ушах — наушники. Он поднимает на меня глаза, но не двигается с места. На втором ярусе кровати, свесив ноги вниз, сидит тот самый, я узнаю его сразу. Голубые глаза, пронзительные, ледяные, как в первый день, когда мы случайно столкнулись с ним возле столовой. Сейчас он без кепки, светлые коротко стриженые волосы под машинку, на лице — усмешка. Третий — на кровати внизу. Сидит, облокотившись спиной на подушку, в спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками. В руке упаковка с семечками. Он лениво щёлкает их, сплёвывает шелуху в пустую пачку из-под сигарет. Тишина. Они все трое смотрят на меня, оскалистые улыбки застывают на их лицах. Внутри всё переворачивается. Хочется развернуться и уйти отсюда, но я стою. Тот, что с голубыми глазами, на втором ярусе, оглядывает меня с ног до головы, потом переводит взгляд на остальных и выдаёт: — Это чё, маменькин сынок заблудился? Давид снимает наушники и убирает телефон в карман. Он мотрит на меня спокойно, без усмешки. — Здорова, малой, — говорит он, — Чё случилось? Я стараюсь выглядеть спокойно, отвечаю: — Мне сказали... что мои вещи тут. Тот, что с голубыми глазами легко спрыгивает со второго яруса, опирается рукой о кровать, и с улыбкой смотрит на меня. Ему на вид, наверное, лет пятнадцать. — Да, твои вещи тут, — отвечает он, хриплым голосом, — И теперь, малыш, ты будешь жить с нами. Тут тебе не детский садик, тут всё серьёзно. Или ты подстраиваешься под наши правила, или тебе тут будет очень хреново. Понял? Я смотрю на него, чувствуя своё учащённое сердцебиение. В висках тоже стучит. Я не знаю что ответить. — Да угомонись ты, Ден! — голос Давида раздаётся неожиданно громко, — Чё ты сразу налетел на него? Давид поднимается с пуфика, медленно подходит ко мне и останавливается в шаге. Я смотрю на него снизу вверх. Его чёрные волосы падают на лоб, глаза тёмные, спокойные. От него исходит какая-то тяжёлая уверенность, от которой мне становится не по себе. — Слушай сюда, малой, — говорит он спокойно, — Расслабься. Здесь всё просто. Мы не любим, когда лезут не в своё дело. Не любим, когда ноют. И мы сразу видим, кто слабый. Он смотрит мне прямо в глаза. — А слабых тут не уважают. Запомнил? Я киваю. Пытаюсь стоять прямо, расправить плечи. — Бля, пацаны, — раздается голос того, что в костюме адидас, — Чё-то он слишком... какой-то... Хороший для этого этажа. Он усмехается, и сплёвывает шелуху от семечек. Ден, стоящий рядом, вдруг широко улыбается и пристально смотрит на меня: — Братан, ты же знаешь, что хорошенькие очень быстро учатся плохому! Посмотрим, что с ним будет через пару месяцев. Щас быстро его научим, как себя правильно вести. Давид возвращается на свой пуфик, садится. — Ну всё, Макс, — говорит он, — Теперь ты с нами. Я стою посреди комнаты и сразу понимаю одну вещь — здесь нельзя быть собой. Здесь надо быть кем-то другим, тем, кого они примут. Или хотя бы не будут трогать. Но кем? Я даже не знаю. Ден медленно обходит меня кругом. Я чувствую его взгляд спиной, затылком, каждым нервом. Он останавливается сбоку, и смотрит сверху вниз. — Ничего, малыш, привыкнешь, — говорит он, — Здесь такая тема — ты либо держишься с нами, либо держать будут тебя... Понял, да? Я киваю. Автоматически, не думая. — Не кивай. Скажи. Голос Давида резкий, неожиданный. Я поднимаю глаза. Он сидит на своём пуфике, и лицо у него вдруг стало другим – серьёзным, без той усмешки, что была минуту назад. — Я понял, — тихо отвечаю я. — Ну вот и хорошо. — Ден хлопает меня по плечу. Его рука ложится мне на шею, притягивает ближе. Я чувствую запах табака от его одежды. — Запомни, второй этаж не любит слабых, — говорит он мне почти в ухо, — Так что, крепись. Я стою на месте как вкопанный и понимаю: эти трое уже решили за меня всё. Моё мнение никого не интересует. В этот момент дверь открывается и в комнату входят трое. Им лет по пятнадцать-шестнадцать и они держатся так, будто весь второй этаж принадлежит им. Первый парень оглядывает комнату и останавливается взглядом на мне. — О, здорова, — тянет он. Второй просто кивает. А третий... Третий — Артур. Я узнаю его сразу. Высокий шатен, широкий в плечах. Тот самый, с которым дрался Давид. Я сразу же замечаю глубокий шрам на его щеке. Он смотрит на меня и переводит взгляд на Давида. — Я тут случайно услышал, что ясельная группа сюда переехала, да? Ребята смеются. Ден скалится, руку с моей шеи так и не убирает. Я чувствую как мои уши начинают гореть. Ясельная группа. Они смеются надо мной. Все. Кроме Давида. Он бросает взгляд на Артура и спокойно отвечает: — Он с нами теперь. Артур окидывает меня презрительным взглядом — таким, от которого хочется провалиться сквозь землю. Я чувствую себя крайне неловко. Эти насмешливые, оценивающие, тяжёлые взгляды как будто душат меня, становится тяжелее дышать. Ден убирает руку с моей шеи, достаёт из кармана зажигалку, щёлкает несколько раз. Потом лезет в другую карман и протягивает мне сигарету. — Держи, — говорит он, — Расслабься немного, не напрягайся ты так! Ты чё, всё путём! Я смотрю на сигарету. Такая же, как давал мне Давид тогда, на пустыре. — Я не... — хочу отказаться, но тут же осекаюсь. Все взгляды в комнате — на мне. Давид смотрит пристально, ждёт. Даже Артур и его ребята с неподдельным интересом уставились на меня. Я беру сигарету и подношу к губам. Ден щёлкает зажигалкой, подносит огонь. Я затягиваюсь. Горло обжигает. Дым проникает в лёгкие, они протестуют, хотят вытолкнуть эту гадость. Но я задерживаю дыхание, потом медленно выдыхаю. Не кашляю, сдерживаюсь из последних сил. — Значит так, слушай сюда, — раздаётся хриплый, низкий голос Артура, он специально говорит громче, чтобы все слышали, — На втором этаже просто так не живут. Тут свои правила. Он смотрит прямо на меня в упор и продолжает: — Мелкий убирает. Мелкий бегает. Мелкий слушает и уважает старших. Так было всегда. Он делает шаг ко мне и я невольно напрягаюсь. — А если не будешь слушаться — быстро спустишься обратно на первый. Уяснил? Я открываю рот, чтобы ответить, но Давид резко перебивает: — Это мы решим. Он медленно поднимается с пуфика и встаёт напротив Артура. Они почти одного роста, оба высокие и спортивно сложенные. — Свои правила у себя в корпусе диктуй, — спокойно говорит Давид, — А тут будет так, как я сказал. — Чё ты за него так впрягаешься? — усмехается Артур, — Пусть почувствует, что значит «вливаться». Он же не на курорт сюда попал. Ден стоит у стены, сложив руки на груди, наблюдает. Все смеются. Кроме Давида. Он стоит напротив Артура и смотрит на него с леденящим спокойствием. Глаза тёмные, пустые, как у человека, которому терять нечего. В комнате вдруг становится тихо и я чувствую это напряжение. — Вливаться он будет без ваших тупых проверок. Артур, здесь я решаю, а не ты. — Давид поворачивается к ребятам, — Выйдите все. Он даже не повышает голос — просто говорит. Ухмылка сползает с лица Артура. Видно, как его бесит, что он не может показать свой авторитет здесь, в первом корпусе, на чужой территории. — Базару ноль, — цедит он сквозь зубы. Но в его голосе слышно раздражение. Он разворачивается и идёт к двери, его друзья — за ним. Я стою как вкопанный, нервно прикусив нижнюю губу. Проходя мимо, Артур смотрит на меня с ухмылкой на губах, подмигивает и выходит. Я запоминаю блеск его зелёных глаз и этот взгляд человека, который повидал уже достаточно много в своей жизни. Следом выходят все, включая Денчика и того пацана в костюме адидас. Дверь за ними закрывается и Давид подходит ко мне. Я стою на месте, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого сейчас будут отчитывать. В пальцах — тлеющая сигарета, которой я затянулся всего один раз, и теперь просто держу, потому что даже не знаю куда её выбросить. — Тебя тут не тронут, — спокойно говорит Давид, — Но с твоей стороны ни одного косяка быть не должно, понял? Я смотрю на него снизу вверх. Киваю и тут же вспоминаю, что ему это похоже не нравится. — Хорошо, я понял. Спасибо. Давид смотрит на меня и на его губах появляется усмешка. Он резко вырывает сигарету из моих пальцев и наклоняется к моему лицу. — Если я говорю тебе «делай» — ты делаешь, — говорит он вполголоса, глядя мне прямо в глаза, — Если я говорю «молчи» — молчишь. Без вопросов. Понял меня? Я смотрю в его тёмные глаза и не могу отвести взгляд. Киваю. Потом вспоминаю, что нужно отвечать. — Понял. Он выпрямляется и идёт к своему пуфику, садится, берёт телефон в руки — будто ничего и не было. Будто только что не стоял надо мной, не давил своим присутствием. — Иди в соседнюю комнату, — бросает он, не глядя, — Там будешь жить. В шкафу твой рюкзак с вещами. Я стою секунду, пытаясь переварить. Потом разворачиваюсь и выхожу в коридор, закрыв за собой дверь. Выдыхаю. Дышу глубоко, будто всё это время не дышал. Воздух врывается в лёгкие, кружится голова. Я прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. — Эй, малой! Я вздрагиваю. Из темноты коридора выплывает фигура. Ден. Он идёт ко мне расслабленной походкой и останавливается напротив меня. — Чё, ты теперь у Давида на поводке, да, мелкий? — ухмыляется он. Я сглатываю. Щёки начинают гореть. — Нет. Я просто... — Ты просто маленький и слащавый, — перебивает он и делает шаг, — Тут таких как ты любят, так что будь осторожен. Я смотрю на него, не понимая. — Аккуратно веди себя, ладно? — добавляет он. В его голосе — странная интонация. То ли предупреждение, то ли угроза. Я не понимаю, только чувствую как горят уши и кровь приливает к щекам. Я отвожу глаза — не могу смотреть на него. О чём он вообще? Я не понимаю, но почему-то от его слов становится страшно. Даже не так, как от Лаврика. По-другому. — Чё ты, стесняешься, да? — Ден усмехается и слегка толкает меня плечом, — Не бойся, малыш. Если что, сразу мне жалуйся. Я сразу отхожу в сторону и создаю дистанцию между нами. Мне очень не нравится что он подходит ко мне так близко. — Отвали. — тихо произношу я, понимая, что должен сразу обозначить границы. Ден замирает. Потом его лицо расплывается в улыбке. — Отвали! — передразнивает он, растягивая слова и тут же перегораживает мне дорогу, — А ты дерзкий, я смотрю, да?! Я молчу, сжимая пакет в руке и отвожу взгляд в сторону. Хочу уже скорее уйти в свою комнату, но Ден оборачивается через плечо и орёт в куда-то в коридор: — Слышь, Да́йкири, смотри на него! Ему и конфетку дать — заплачет от счастья! Из конца коридора доносится смех. Я стою, прижавшись спиной к холодной стене, и хочу чтоб это поскорее все закончилось. Ден довольно хлопает меня по плечу. — Ну ничё, нормально всё, привыкнешь! — бросает он и, уходит в комнату к Давиду. Дверь за ним закрывается. Я наконец остаюсь один в коридоре. Стою и пытаюсь дышать. В ушах всё ещё звучит их смех, перед глазами — их взягды, улыбки, слова.Внутри — холод и страх. Новый, незнакомый, от которого хочется куда-нибудь спрятаться. Соседняя комната. Я тут же вспоминаю, что Давид сказал, что я буду жить там. Я быстро подхожу к двери и схватившись за ручку открываю её и прохожу внутрь...